Сигареты за рулём

Весна. Снова сучий холод. Мало кто тут станет Тютчевым, мало кто любит грозу в начале мая. Снова надо быть капустой, а не загадочной конфеткой в чёрном пальто. И ещё дождь. Тут замша на раз-два сдохнет. И кожа тоже. Ну вот и что делать? Таким удрученным и с такими невеселыми мыслями Адам агрессивно топал в школу. Скорее всего ему ближе "ночь, улица, фонарь, аптека". Ведь кто одел водолазку с чёрным пальто, красным шарфом и кожаными берцами? Правильно, именно Саавинский. Да ещё и какая удача, он ещё и забыл зонт. Ну вообще ужас. Наушники давили тошную классику, от чего день уже не задался. Ну а что — мать же хочет видеть "золотого мальчика". Вдруг на макушку перестала капать вода, а рядом кто-то выдернул наушник и воткнул себе в ухо. — Ебать, так ты реально классику слушаешь? — Мозги мне с утра не еби. — Выключай. Будем пост-панк слушать. Как неожиданно было встретить за несколько километров от школы Юру, который идёт к первому уроку и даже не опаздывает. Ну тут реально звёзды сошлись, чтобы Флоринский — и не опоздал. Ну чудо. Просто. На предложенный наушник Адам с легким подозрением смотрит, но когда ему заехали локтем в бок, то дал коленом по заднице в ответ и потом промычал. — Ну ты вообще… Больно ведь. Прям в бок. И локтем. — Герцогиня ты что ли, чтобы так возмущаться? Ты мужик! — Герцогиней поперспективней. Хоть бить не будешь. — Теперь только так тебя буду звать. А вообще, между Юрой и Адамом какие-то очень странные недодружеские отношения. То они идут вместе под "молчат дома" в Юриных наушниках и дружески так стебут друг друга, то вообще не разговаривают. Но честно сказать, Саавинский наслаждался такой дружеской атмосферой между ними. Было приятно вот так вот идти под одним зонтом, пытаясь пихнуть друг друга в лужу и заодно промокнуть к хуям собачим. Бедные собачки. Заходят они в школу мокрые до последней нитки. Даже короткий пуховик блондина промок насквозь. И только потом Юра вспомнил, что забыл пропуск, и очень жалостливым взглядом выпрашивал у Адама пропустить его через этот "ужасный турникет", на что брюнет, тяжело вздохнув, решил согласиться. Они проходят, и уже в раздевалке, когда оба сняли верхнюю одежду, Юра неловко и осторожно обнял Адама, будто бы тот был какой-то мраморной фигурой, разбить которую — преступление. Тут уже Саавинский впал в ступор, ведь обниматься с парнем, да ещё и с главной звездой школой (брюнет просто отрицал свою популярность, в отличии от блондина, который уже автографы продавал) было немного странно. Но приятно. От чего Адам осторожно прижался, подойдя на шажок ближе, и обхватил широкую спину парня. А затем он услышал тихий смешок и колкую, но отчасти приятную фразочку: — Ты такой худой. Реально герцогиня. — Умеешь момент портить. Ай! Адам дернулся и зашипел, потирая шею. — Что с тобой? Рожаешь? — Блять, шею защемило… Хаа… больно сука… — Где? Тяжелая ладонь укладывается на плечо, окончательно размыкая объятия, и затем плавно подползает к шее, обтянутой водолазкой. А тем временем где-то внутри Адама истерит инстинкт самосохранения на пару с каким-то непонятным фетишем. Но это внутри. А снаружи у него лишь дернулся кадык. — Да нахуй ты ещё больнее делаешь… Вот тут, — брюнет уже сам направляет руку блондина, а тот уже начинает разминать это место. Невероятно приятно, когда разминают шею. И Саавинский будет теперь требовать хорошего массажа от Флоринского. Ибо нехрен таким рукам просто так пропадать. И уже брюнет не заметил, как тихо замычал — настолько было приятно. И как назло заходит их одноклассница — Маша Ромашкова (хорошая подруга Адама кстати) — и так дьявольски улыбается, завидев эту картину. Ну а тут любой человек так подумает — два парня стоят близко друг к другу и у одного рука на шее второго. Ну прям картина маслом. — Ну наконец-то! — восклицает девушка и снимает дождевик и резиновые сапоги, — так и знала, что вы пара! А Юра улыбается ей в ответ, по-хозяйски так располагая руку на талии бедного Адама и продолжая ломать комедию: — Ага, вот уже минуту как, прикинь? — Культяпки убери нахуй, а то сломаю. Адаму пиздец как не нравится вся эта затея, от чего он скидывает руку блондина, отталкивает Машу и, схватив рюкзак, идёт в туалет на перекур — обдумать всё. Вот и на какой хрен этот полушубок всё тут так повернул? А у Юры на сердце кошки заскребли. Он с некой тоской глядел вслед убегающему Адаму, хотя и знал, что через минут пять они снова пересекутся. А Маша почувствовала некую вину перед другом. Стоило бы извиниться. Но она всё равно подходит к блондину и говорит: — Присмотрись к нему. Мне жаль очень его, поэтому хоть ты счастливым сделай. И уходит в кабинет. А Флоринский немного недоумевающе смотрит ей вслед. Затем заботливо вешает чёрное пальто убежавшего брюнета, отряхнув его, свою куртку, кидает зонтик на подоконник и идёт искать свою герцогиню, на ходу переименовывая контакт Адама. А брюнет в шоке стоял, закуривая спизженный у отца вишневый Чапман. Ну всё равно у отца была аллергия, а Адам пошёл выкидывать. Ну и забрал пачку себе. Но как же кстати было сейчас прикурить и успокоить чертовы нервишки. Что он и делает. Звенит звонок, а Саавинский и не планирует появляться на биологии. Он лишь пишет классной, что проспал и будет ко второму уроку, а факт, что со своего пропускного он и сам зашёл, и Юру пропустил, теряется где-то далеко на подкорке. Кстати о Юре… Сейчас на Адама, прям как снег на голову, упало чертово осознание, что он влюбился. Оно не подкралось, нет. Оно просто вылилось ведром ледяной воды, заставляя в шоке и с нервными смешками докуривать уже вторую сигарету. Вспомнишь дерьмо — вот и оно. Дверь скрипнула, а вскоре из облака дыма (надо было форточку открыть) показывается Юра. И всё-таки как бы Адам не сопротивлялся, где-то в глубине души он хочет и дальше так постоять с блондином в обнимку. — Ну и куда ты испарился, герцогиня? Я тут поседею. — Видно не будет, поэтому я хуй забью, — выдохнув дым в лицо новопришедшему и с садистким удовольствием глядя на то, как блондин щурится и кашляет, тянет Адам. — Фу на тебя. Саавинский уже было хотел съязвить после очередной затяжки, как вдруг к его лицу приблизился Флоринский с сигаретой и поджег ее о никотиновую палочку брюнета. И смотрел он с какой-то неведомой нежностью в голубых глазах. И отстраняться от брюнета, которого взял за локоть, не хотел. Хотел так вечность стоять. Но затем мстительно улыбнулся и, затянувшись, выдохнул дым с запахом шоколада в лицо напротив. — Месть это блюдо, которое едят горячим, обжигая рот, герцогиня. А тот, матеря своего милого возлюбленного друга на всех возможных языках, чихает (как котёночек! — по крайне мере, так видит блондин) и затягивается своей сигаретой. — Ты на физру идёшь? — Нет. Прогуляю. Я ж не ты, я не качок. — А ну повтори, мелкий засранец! Юру реально задевало это сравнение. От чего тот зажал Адама у стены и взялся за горло. А Саавинский лишь с довольной ухмылкой прохрипел: — Давай сильнее… От чего Флоринский его сразу отпустил и подозрительно посмотрел. А затем влепил пощечину. — Ну ты и дурак, герцогиня. Вообще. — Ну это специально. Иначе бы ты не опустил. Пришлось бы тебя бить. — Фи. Девчонка меня побьет. — Фу на тебя. Саавинский опускается на корточки и утягивает за собой Флоринского. — Вот возьму и не буду тебя слушаться. И не сяду, — но в противовес своим словам садится рядом, да ещё и голову на плечо опускает. И Адам мягко улыбается, начиная перебирать золотые кудряшки и бережно массировать голову. А Юра, прям как котик, замер, а затем начал подставляться под нежные касания. Через минуток десят брюнет всё же решает вставить: — Знаешь, ты на Есенина чем-то похож… — задумчиво-влюблённо произносит тот. — Тот чел, который пил, а потом повесился? — Ну типо. Только у тебя от него мягкие курчавые волосы. И глаза. Глазоньки-то красивые у тебя. Как небо. А Флоринский, не смотря на желание подколоть, сидел спокойно и с неким невероятно тихими трепетом внимал речи собеседника. Будто бы он не видел свои глаза ежедневно в зеркале. Будто бы он впервые услышал их описание. Он даже не заметил, как Адам начал негромко рассказывать какой-то стих. И для себя Юра делает пометку — пересмотреть всех поэтов и сравнить с кем-то Адама. Ибо… Оказывается, это приятно. — ...Месяц умер, Синеет в окошко рассвет. Ах ты, ночь! Что ты, ночь, наковеркала? Я в цилиндре стою. Никого со мной нет. Я один... И разбитое зеркало... — Красиво. И голос у тебя красивый. И ты красивый. М… Не хочешь после школы погулять? Адам аж заалел, немного неверяще отстранившись от Юры. — Ты вот сейчас не шутишь? — Неа, герцогиня. — У меня скрипка. После неё можно. — А где она у тебя? И во сколько? — В пять, на Есенина, двадцать четыре. Напротив спортзала. — Опа. Я в этом спортзале занимаюсь. Тогда заеду за тобой. — Спасибо. Адам поддаётся какому-то порыву и крепко-крепко обнимает блондина, сжимая его в своих объятиях. А его сжимают в ответ, зарываясь носом в волосы. Между ними сейчас обстановка, интимней которой ну ничегошеньки нету. Саавинский слышит, как быстро бьется сердце блондина. Слышит этот грубый мужской аромат духов вперемешку с ароматом никотина. Чувствует, как же затекают вот так вот сидеть на корточках без движения, да ещё и в неестественном положении. Но честно, как-то наплевать немножко. Можно даже пожаловаться потом. А Юра никак не может понять, почему что-то тёплое сворачивается в груди и почти урчит. Почему сердце так быстро колотится?! Он же просто обнимает своего друга. Даже при первом его поцелуе с девушкой сердце так не билось. Уже только от простого взгляда расплавленных непонятной нежностью карих глаз его несчастное и, видимо, уже влюблённое сердечко пропускало удар, после чего ускоренно перекачивая кровь. А сейчас — так тем более. Тут целые объятия! И Адам ещё так вкусно пахнет чем-то шоколадно-вишневым… И волосы у него чересчур мягкие и слишком мило завиваются в красивые колечки. И вообще, он сам слишком милый. Просто потому что. — Ты тёплый, — разомлев от тепла, шепчет Адам, прижавшись чуть поближе. — Готов греть тебя бесконечно, — с долей своей тихой влюблённости отвечает Юра. Блондин понимает, что эта другая влюблённость. Наверное, она будет хоть чуточку искреннее всех предыдущих. Поэтому он и сжимает брюнета покрепче, прижав поближе к себе. Слишком хорошо. Будто сон это. — Давай прогуляем весь день у меня? — тихо предлагает Флоринский, перебирая каштановые прядки. — На улице холодно, — лениво и разнеженно шепчет Адам, — а в твоих руках тепло. — Дома погреешься у меня. Давай. Мне одному будет скучно. — Мне лень идти… — Понесу на ручках. Только ты зонт держи. Саавинский нехотя расторгает объятия, потому что на ручках покататься хочется, а затем потягивается и протягивает руку своему другу-возлюбленному. И блондин встаёт, выкидывая все окурки в ближайшую урну. И потом они вместе весело топают к раздевалке. Нет, ну серьезно, зачем приходить в школу, кроме как покурить и пообниматься с объектом тайной влюблённости? Домой Юра реально нёс Адама на руках. Причём даже не жалуясь на тяжесть. Нет, как бы брюнет не хотел почувствовать себя "бедной-невинной герцогиней", такого он реально не ожидал. И всю прогулку заботился лишь о том, чтобы бедного Юру не залило водой. Ну и конечно же, грех отказать себе в просьбе пройтись сначала до дома Саавинского, чтобы забрать скрипку. Правда, ему пришлось тихохонько красться, чтобы взять осторожно инструмент, но он не был против. Потому что его всю дорогу, уже до дома Флоринского, снова несли на ручках. И Юра готов поклясться, что даже девушки будут потяжелее брюнета. И он замолк, пытаясь понять, сколько же весит этот несчастный хлипенький музыкант. Домой они заваливаются на удивление сухие. И Флоринский сразу гонит брюнета в ванную, а потом на кухню, где ставит чайник и достаёт любимое печенье Саавинского. У брюнета аж глаза загорелись, когда он с полотенцем в руках и с рукавами водолазки, закатанными по локоть, пришёл на кухню и увидел любимое овсяное печенье. — Или это слишком хорошая случайность, или я не знаю, что это. — Ну ты однажды упомянул, что любишь это печенье. Ну и вот. Когда-то купил. И вот, сгодилось. Адам отмечает, что Юра наедине — мягкий и приятный котёночек, который и слова плохого не скажет. — Ну всё равно спасибо. — Какой чай? Чёрный, зелёный? И да, как ты относишься к котам? — Давай зелёный, к котам… — Адам чуть было не ляпнул, что к золотистым и высоким очень даже хорошо, — нормально. А что такое? Но Юра лишь загадочно хмыкнул и скрылся "во мраке" коридора. А затем чуткий брюнет уловил тихое пищание и робкое "мяу". А затем увидел трогательнейшую картину — немного растрёпанный Юра, да ещё и с серым котёнком на руках. Ну такой он домашний выходил, что Саавинский пожалел, что оставил телефон в пальто. — И как тебе? Это кстати Коля. — Ты на полном серьезе назвал кота Колей? — А почему бы и нет? — Пусть побегает где-то, я не хочу в шерсти сидеть. Тут зазвонил чей-то телефон, и Адам уже было дернулся, но затем вспомнил, что поставил свой на беззвучный, от чего и с легким хохотком отправил Флоринского отвечать. И пока блондин с кем-то там болтал, этот серый котёночек потерся о штанину Саавинского, жалобно скуля. И бедное сердце брюнета, который в это время уминал печеньку, не камень, от чего он берет этот махонький комочек шерсти и прижимает к груди. Он нежно поглаживает одним только пальцем между ушек, слыша громкое урчание. Ласковый котеночек. Какая прелесть. А Юра продолжает что-то говорить, но что-то абсолютно рандомное и несвязное вовсе. Он лишь исподтишка фотографирует этих разнеженных котят, пытаясь запечатлеть этот момент надолго. И деланно говорит "пока" и спокойней уже заходит на кухню, пряча телефон в карман. — Милый у тебя Коленька. Дай заберу, — шутит Адам и принимает второй рукой кружку с котиками из рук блондина. — Лучше я тебя заберу. Так ты и согреешься, и с Колей наиграешься. — Ну спасибо так спасибо. Если бы не этот милый комочек, я бы в реверансе присел. Юра улыбается и забирает этот маленький комочек из рук брюнета, вынуждая того встать. Но никто не ожидал, что Адам каким-то чудом споткнётся неизвестно обо что и упадёт, зарабатывая синяк на глазу и кровь из носа. Флоринский сразу переполошился, выпуская котёнка на стол и попытался приподнять друга, который болезненно застонал. — Блять… Больно… — Ну конечно! Ёбнуться с такой высоты! Садись! И чего ты падать решил?! — В глазах потемнело… Юра хлопочет вокруг парня, приговаривая, какой тот придурок и вообще ублюдок, что решил вот так вот блондина подставлять, вообще уже! А Адам просто не понимает, почему всё в глазах плывет и почему его хлипкие очки всё ещё целые? Да ответ про очки очень прост, оправа ещё советская. Но вот, брюнет сидит с салфеткой у носа и с замороженной куриной грудкой у глаза, на которую уже позарился Коля. И болтает ножками, так как сидит на столе. А Флоринский даёт ему подзатыльник и поит чаем из своих рук. Ну точнее, держит чашку, пока Адам из трубочки пьёт, довольный такой. — Ебать у тебя нос распух… — Романтичный ты такой. Сейчас как пну, улетишь. — Ну-ну, герцогиня, что ты мне сделаешь? — Я предупреждал, Юрочка. И он дал легонькую пощечину парню, откладывая замороженную курицу. А Юра воспринял это как вызов и принялся щекотать брюнета. Не по правилам, но всё равно законно. И за такими легкими подстебами, которые иногда переходили грань дружеских, пролетел целый день. Они дурачились вместе, и после миллиона десятков падений с кровати уже оба были в синяках. Будто бы подрались. Но никто (из них) против не был. А Коля смотрел-смотрел на этих двух дурачков, да и лёг себе спать в Юриной шапке. Но вот, лёжа под Флоринским в жесточайшей схватке, Адам вдруг резко вспомнил: — Блять, скрипка! — Блять, зал! — вслед за ним вскрикнул блондин, падая на друга. — Вставай, недо-Есенин, и пошли скорее. Давай! Он пытается спихнуть с себя Юру, но в итоге они вместе падают на пол. И уже оттуда бегут собираться. — Поедем на мотоцикле, быстрее будет, — быстро, в суете кидает блондин, пытаясь найти спортивную сумку. Брюнет же неведомо откуда достал эту несчастную сумку и кинул ее в Флоринского, после чего схватил того за рукав и, взяв только свою скрипку почему-то, потащил Юру к выходу, потому что уже оба обувь надели. Они подходят к гаражам, а Адам удивленно даже присвистнул, заметив их временный транспорт. Мотоцикл был целый и очень даже опрятный. Флоринский копошится на полках стеллажа в гараже и достаёт два чёрных шлема, протягивая один из Саавинскому. — Надевай. И держись по время поездки за меня. Адам как послушный котёнок внимает каждому слову и под конец кивает, надев на себя этот немного странный шлем. Он покорно садится за Юрой, крепко обхватывая его поперёк живота, пока тот заводил транспортное средство. А сама поездка — ух! "Какой же русский не любит быстрой езды?" — невольно заговорил мысленный Гоголь в голове. Во время страшных, на мнение брюнета, манёвров Адам лишь ближе прижимался к тёплому телу рядом, боясь упасть (не дай бог!). Но — неужели?! — они успешно доехали до нужной улицы и даже без аварий, что странно. Они останавливаются. На прощание Адам смотрит на экранные часы и, потянувшись, говорит: — У нас ещё пять минут. Давай перекурим быстренько. Можем ещё и цыганочку попробовать. — Цыганочка? Типо танец? — Неа. Закрой глаза спокойно, я покажу. — Закрыть и показать… Герцогиня, да ты гений, — язвит запыхавшийся от спешки Юра, но слушается. А Адам тем временем немного дрожащими руками поджигает свою вишневую сигарету и делает первую легкую затяжку, мол, на пробу, а второй раз уже нехило так затягивается и примыкает к губам Флоринского, передавая вишнёвый дым ему из уст в уста. И не сказать даже, что кто-то из них был шибко против, так самозабвенно целуясь и даже не боясь быть увиденными. Флоринский сжал Саавинского в приятных объятиях только так, как умеет только он, нежно сминая обкусанные губы своей "герцогини". Взаимно. Это слово пташкой парит и прекраснейшими цветами распускается в груди обоих. Они жмутся друг к другу, будто впервые целуясь. Но всё-таки Адам отстраняется и с хитрой улыбкой говорит: — С тобой я полюблю твои гейские сигареты. — Ну прям под нас. И уже Юра делает затяжку прямо из рук Адама, передавая дым и прижимая его интимней некуда. Уже Саавинского зажимают у стены, бесстыдно хватая за талию, и то ли вжимают сильнее в стену, то ли пытаются заставить слиться с крепким телом блондина. Но воздух — не сторонник романтики, от чего они с неловким чмоком отстраняются друг от друга и так неловко смеются, что тепло на душе становится. И Адам никогда не скажет, что очень приятно смотреть в эти "Есенинские" глаза, в которых любви было больше, чем цвета. — Я… тебя… — Я тебя тоже, герцогиня. — А если бы я сказал ненавижу? — игриво спрашивает брюнет, пока его самого целуют в щёку. — Я же сказал, что тоже. А вот люблю или ненавижу — думать тебе. — Мой Есенин. У нас кстати, отношения чем-то на отношения между Маяковским и Есениным походя. — Надо бы поискать, что это за труп и как он умер. — Хах, ну удачи. А нам с тобой пора. — Ещё один поцелуй. — Один. А после всего — жду тебя тут же. Они в третий раз целуются (Бог ведь любит троицу?), но уже отчаянней. Будто это — их последний поцелуй, а завтра — суд Божий, на котором их сразу отметят как грешников и заберут гореть в аду. Но горячей объятий Юры Адам даже что-то представить не может, от чего льнет только ближе. Нехотя отлепившись, Юра, прижимая возлюбленного к себе, шепчет: — Я уже скучаю. — Сегодня я остаюсь с тобой? — Спрашиваешь. Конечно. Всё, беги на свою пиликалку, а то тучи сгущаются. Оставив быстрый чмок на щеке возлюбленного, Адам махает рукой, скрываясь за массивными дверями. А Флоринский, как влюблённый идиот, прижимает руку к поцелованной щеке и улыбается, уходя в противоположную сторону. Эти два часа для обоих проходят слишком долго. Неужто разлука вот такая так страшна? Для Саавиноского, который впервые реально полюбил, очень страшно оставить партнера, как бы он ему не доверял. А Юра впервые так сильно влюбился. Естественно, страшно. Ну и конечно же, были масса вопросов по поводу синяков, на что каждый из них с влюблённой улыбкой отвечал — "подрался!" Но вечером, уехав к блондину домой и там уже, на балконе раскурив сигареты, Флоринский вспоминает что-то очень важное: — М! — Блять! Ты меня ипугаль! Не делай так больше! — все согласные, от того, что Адам подавился, были слишком мягкие. — Извини, — он нежно целует руку брюнета, вгоняя того в краску, — я вспомнил, кто такой Маяковский. Ты ж про этого еблана доклад делал. — Ничего себе, ты слушаешь на уроках… — Только тебя, но это упустим. — А во-вторых, Владимир Владимирович — очень почётный гражданин бывшего советского союза! И оскорблять его так неприемлемо. — Но я вспомнил, что ты тогда читал. И блин, дай процитирую тебя и его… — Хоть бы не "вы любите розы"… — А, это он написал? Но… хотя не в этом дело. Юра сначала задумался, а затем встал перед Адамом на одно колено, беря сигарету между пальцем, а затем одну руку брюнета в свои. Проводя свои нехитрые махинации, он прокашливается и цитирует: — И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа, — дрожащим голосом произносит блондин, касаясь тыльной стороны ладони губами. — Ты прямо мой романтик, — шепчет Адам в ответ, притягивая его к себе. А Флоринский хитренько улыбается, притягивая Саавинского в свои объятия. Он ласково обхватывает худое тело, ласково начиная засыпать всё бледное и в синяках лицо. А брюнет захихикал, привлекая внимание Коли, который испуганно мявкнул. — Не пугай нашего сына. А Флоринский смеётся и расцеловывает его усерднее, прижав к себе, пока за балконом залил ливень. Но пылким влюблённым это ничуть не помешало целоваться и смеяться, цитируя стихи о любви. И он обязательно когда-нибудь скажет, что ездить вдвоём на мотоцикле и курить сигареты с любимым парнем — самое приятное, что есть в этом мире. И Юра обязательно напишет Адаму стих в стиле Есенина. С любовью. И потом радоваться, как ребёнок, получив "лесенку" от Саавинского.