Aut vincere, aut mori

— Когда это было? Лет сто назад... Я выбрался из той пещеры, стал Железным Человеком. Понял, что люблю тебя. Я обещал больше без фокусов, но надеялся, что этот последний провернуть сумею.

©Тони Старк, Мстители: Финал

Близость, судорожная и болезненная. Та, которая грезится в сне, в котором же ломаются поочерёдно все кости. Способен ли лейтенант ощущать присутствие Шоу кожей? Так, чтобы потом не вскочить с подушки дёрганьем, которое за ночь повторяется часто, но прерывающее кошмар считается самым омерзительным. Всё рано или поздно исчезает, как и продрогшие касания. Ветер перестаёт бить в лицо, трепать одежду, мотор глохнет. Ну вот и всё. До поганых ебней предсказуемый исход. Брок слезает с места первый, расцепив задубевшие пальцы, сжимающие секунду назад обычную футболку так, будто это трава на краю обрыва, с коего вот-вот слетишь. Его размашистые и большие шаги режут расстояние, сходя в лёгкую за бег. Ступени преградой не становятся вовсе, пролетая, как и несносная земля под подошвой. Чё-то фраза вспомнилась, уж не помню, кто мне такое вякнул: ненавидеть сложно, ненависть угасает и потихоньку прощаешь. Тогда мне было похуй на все эти правды жизни. Сейчас же — не. Чушь. Ненавидеть легко. Сложность в кое-чём другом. Брок дома, хоть и не ощущает эти бездушные стены с еле держащимися на них обоями своим домом. Дверь должна хлопнуть, но нет. Поблажек не будет, их просто в жизни нет, а что ждать от двух людей, которые их не признают и не раздают направо и налево? Шоу мешает ей, подставив ногу и создав для себя щелку, чтобы вытянуть руку с застывшим на коже подтверждением чьего-то испускания духа и бросить ключи на тумбу, где, предположительно, должна быть корзинка со всеми остальными отмычками. Позвякивание, оборвавшиеся за одну грёбаную секунду. Глаза почти тоскливо отыскивают Брока, всецело невольно замаскировавшегося в потёмках своей обители и сидящего на плюшевом кресле с кучей малозначительных поломок и ржавыми пружинами, судя по звуку. Он рассеянно отыскивает нужную кнопку на небольшом пультике, и в следующую секунду закипают колонки возле древней коробки телепередач. Тяжёлый звук угасает, переставая раздражать перепонки своими ударами, как в ней самой же по барабанам, со струнами такая же хуйня — бьют по натянутым до скрипа нервам заодно. Самыми краями своего взора удаётся зацепить уменьшающееся пространство в дверях — уходят, что за долбанный цирк? Брок подаёт голос, поставив локти на специальную опору и разжав пальцы на устройстве, плюхнувшегося под бок: — Даже не вздумай, блядь... — рычание таит в себе и угрозу, и приказ. Складывается впечатление, что сейчас неповиновение обойдётся большей кровью и переломанными костями. Когда Дека останавливала ся напасть? Ответ до нелепия прост — никогда. Его брови съезжаются к переносице, пока сам он закусывает до боли щёку изнутри. Рамлоу, поднявшись с места и обогнув отвёрнутое от выхода кресло, мигом сканирует с растерянностью эту вмятину на совсем слегка щетинистой роже. Он же не смеётся? Напоминает либо сдерживание усмешки, либо выражение «не начинай». Брок в одно ебучее мгновение теряет весь запал, обхватывая руками корпус, отчего ткань спортивной кофты неощутимо натягивается на плечах и лопатках. Тухнет, не успев разгореться. —... Буду во дворе. Тебе бы прилечь... — гусеница мысли вязнет в грязи, мешающей доехать до цели — до ушей разгневанного Рамлоу, или просто Шоу замолкает, чтобы ни в коем случае не показаться заботливым. Он поднимает на уровни груди ладони, глядящие в пол, и плавно опускает, изображая этим «вдох-выдох». — Успокоиться. Убирает руки в карманы мешковатых серых треников и коротко клонит блестящую макушку. Как-то так. И всё же шаг произвести не успевает. Древесина под ногами скрипит так, будто сами черти в пекле ада, находящего под ними, гораздо ближе, чем под землёй. Лейтенант кивает головой, уставляясь в никуда, в обувь, не снятую на пороге. На суставы давит, кажется, уже атмосферное давление. Приходится останавливаться, не доходя каких-то немощных пять шажков. Деккард собирался выходить, теперь же замер выслушать, даже протронулся, чтобы выйти из узкой и небольшой в размерах прихожки, оказаться рядом с двухстворчатыми дверями, дерево которых совсем облезло, одна из них открыта, другая — закрыта. — Уж не думаю, что мне и тебе нужно рассказывать, где приходилось воевать, — из дали начинает передавать мысли Брок с холодом. С холодом таким, что мелкая и плотная метель бьёт по уязвимой слизистой глаз. Это не больно. Вода же. За малым вода. Карие глаза остреют. Им непонятен этот заход с «были-жили». Помилуйте. Неужто на его лысую голову выпадает бранное отчитывание от элти? Надо же. Будто бы на секунду оказался в общем строю. Однако же всё это братство он оставил в прошлом, когда ещё сам служил. Шоу картинно наклоняет башку, беря к сведению всё прослушанное и ещё не завершённое, и косится в сторону. Короткого, длящегося секунд шесть увода взгляда хватает, чтобы у Брока все дальнейшие слова вылетели из мозгов. Выжженная, блёклая и опустошённая зелень радужек смотрит на бриташку в упор. В ней кроется тьма тёмная неозвученных вопросов. — Дек, — манит убежавшие с его физиономии зрачки собеседника обратно Рамлоу. — Меня не нужно, сука, спасать. Мне вообще от тебя ничего не нужно, честно говоря. Не будем косить под дураков. Раньше я пиздец как хотел... — смыкает губы, не договорив. А как сказать? Его желания циклились и на мускулистом, выносливом теле, и на мрачной душонке лысого. Брок роняет глаза на пол, залезая в свои же мозги с небывалым трудом. Сложно. Здесь никакой конкретики — ни места, ни времени, ни координат, ни часов, ни калибра. Только уёбские, ненавистные чувства. Ноздри слегка расширяются, сквозь них высачивается весь кислород из лёгких. Вместе с воздухом выдыхается заодно и завершение фразы: «Забудь». Непонятно, что должно последовать после, но у лейтенанта подступает раздражение. Какого хуя я перед ним распинаюсь? Вероятно, у их разговора могла быть развилка более серьёзная, как у нормальных и психически уравновешенных людей. Ключевое — могла быть. Рамлоу, не поднимая мёртвого взгляда, хмурится, отчего тут же приобретает понурый и ужасающий облик. Британец отворачивается с мнимым сосредоточением на часы, готовясь к худшим и самым мерзким правдам и обвинениям, быть может, даже фактам. — Советую уходить, пока я не пробил тобой все хреновы двери в доме, которыми ты так любишь хлопать, — огрызается при настолько очевидном кровотечении давней обиды, что смотреть больно, не то что слышать. Говорит больше, чем хотел. Бляха-муха. То же самое, что вопить о возможности увязнуть в болоте и всё равно переться глубже. Когда они начинают грызться — это надолго. — Тш-ш-ш, что ж ты так? — шипит Шоу с едкой лаской. Слишком тихо. Возможно, даже не злясь, по крайней мере, не всерьёз. — Хочешь, я быстро организую то, что ты сам себе пророчишь? — Звучит почти что раздосадовано.  Потом наёмник поднимает сжатый кулак в небольшой демонстрации, будто и не заботясь вовсе ни о чём другом, кроме своей репутации: — Думаешь, твоя голова выдержит хоть один такой удар? Надо же. Вновь на привычной территории минного поля, одно лишнее слово — взрыв. И всё же, сука, мурашки тянутся по позвоночнику ледяной волной. И нет, речь не о всех этих саднящих угрозах. Дело обыденное. Здесь больше про то, как британский голосок садится, донося угрозу на его низких диапазонах. Только сейчас это понижение тембра отмечается для лейтенанта как характерная особенность. Вроде увода светло-карих глаз, чтоб поддаться размышлениям и не отвлекаться на Брока, будто при взгляде на него думается сложнее. Или вроде сжатия челюсти до выступающих жеваков, когда сдерживается от язвительности. До кулаков довести куда сложнее. Забывая про этот чёртов голос, выёбывающий всё внутри, как удар током, фиксируется нечто иное. Некая странность. Сейчас тот редкий момент, когда они не озадачены побегом, бойней, миссиями или планированием. Стоят и треплются. Вот только этот трёп ломает сильнее всего перечисленного. Рамлоу сокращает дистанцию, хватая за ворот футболки, синей, как полумрак комнат, лишённых малого света старинных торшеров: «Зачем ты ко мне припёрся? Вернуть должок? Не похоже на тебя. Разве когда твой зад спасают, ты не шипишь и убегаешь? Извинения — что-то новенькое...». Костяшки белеют, словно их и вовсе не обтягивает кожа. На кисти рук вздуваются вены от силы сжатия несчастной и ничем не заслужившей ткани. Деккард встречает лицом к лицу, наконец-то переставая умышленно отвлекаться на посторонние предметы, на ничего не значащие секунды. Веки сужаются в отрицании услышанного. Перемолов, разум всё же даёт отказ принимать подкинутое слуху. — Спасают мой зад? А, ты про то, как называешь твои убийства из-за одержимости мной? — лысый строптиво присоединяется к построению картины их общего воспоминания, если не воспоминаний. Командная работа у них всегда не ладится. Деккард напряжён. И едва ли тут дело в словах — жилистые руки лейтенанта, их крепкий хват. Проблема ли сбросить для наёмника? Не проблема. Просто почему-то позволяет им его держать, хотя, зная Рамлоу, при попытке отпустил бы. Ему, знаете, мало удовольствия брать силой. У них же про «любовь», чёрт её дери! Да и недолго силком. Особенно с вёрткостью Шоу. — Одержимость? — Брок коротко хрипит, будто слово обожгло ему горло, и легонько отводит подбородок в сторону. Исходя из ощущений, повторением своими устами выносит себе приговор. Пожизненный. Нет. Смертельный. — Ты так себе это обозначил? Мыслей нет в черепной коробке. Тишина, будто после взрыва. Ни раздумий, ни боли — просто выжжено. Звенящее ничего. Дни разлуки позволили пересмотреть Рамлоу живущую в нём тень прежнего лейтенанта. Разве то были чувства? Как знать. Слишком быстро он принял догадку за должное. Ему просто было полезно, чтобы наёмник жил. Потому что мёртвые — бесполезны. Если его тело спазматически вскакивает с мокрого от холодного пота матраса — так это из-за усердных тренировок, число которых сильно-пресильно возросло, и, возможно, совсем чуть-чуть из-за тревоги. И какая, блять, разница, чью морду он видит за секунду до прерывания своего погружения в туман воспалённого рассудка? Он не скучает. Никогда не скучает по Шоу. Разве возможно скучать по тому, кого видишь каждую ночь хотя бы долю ебучей секунды? И шуть с тем, что это сон. А чувство соприкосновения ног с чем-то твёрдым, потеря равновесия... Звучит легко, будто ты падаешь в какую-то думку. На самом деле — твои кости отбивают глухой удар о землю, когда ты заваливаешься навзничь, остаётся только сгрести имеющую большую перспективу стать кладбищенской землю в горсть и посыпаешь ею свой живот. Потом растираешь по нему, стряхивая. Забыл, что не следует делать работу оплакивающих. Это они должны засыпать тебя землёй. Долбанные солдатские привычки: делать всё самому. Закрывать глаза и хотя бы в последние минуты не думать о себе плохо. Как там говорят? Либо хорошо, либо никак. Всё кончено. Слабость уложена в гроб. Вместе с верным солдатом. Или так стало сейчас? Когда не осталось  ничего, только чёрные нитки от некогда самолично пришитых погон и вновь своею рукою вырванных. Так и у них... Чем больше капает секунд, тем сильнее в вопросе теряется вся подвязанность к ним, как если бы элти спросил, сколько раз Шоу штопали прямо на сырой земле или на дряблом столе в полуразваленном здании без окон. Разумеется, воспоминания времён коня Будённого. Без шуток. Сколько прошло? Лысый давно уже только бывший солдат спецназа Великобритании, а также бывший агент МИ-6. Упор на «бывший». В его глазах никогда не проносилась вспышка, на оттенок смахивающая на страх или же неуверенность. — А как? — Шоу наклоняется ближе, его голос падает до шёпота: — Ты же не скажешь «любовь». Провокация. Он знает наперёд, что за нарушение границ ничего не будет, что подтверждения, опровергающего его правоту, не будет тоже. Сучёныш прямо-таки вымораживает. Не ясно, чего это ему ещё по ебалу не прилетает. Дело в симпотной мордашке, каком-то уважении как к человеку, успевшему и повоевать за родину, и за деньги поубивать, или в щемящем, потерявшем название чувстве в груди, под костями грудной клетки, меж лёгких? Ой, как же всё сложно. Откуда тебе, лысый мудила, знать? Ты нихуя не знаешь, хоть и строишь из себя. Брок резко тянет его на себя, вжимая в искалеченную, угробленную душу, кою сложно считать за человеческую. Их рёбра болезненно врезаются друг в друга, но Шоу накрывает чужие большими пальцами, придержавши ладонями за бока. Лейтенант чуть ли не ударяется зубами о сжатые губы напротив, когда с звенящей чёткостью рычит: — Я тебя не люблю. Ненавижу, слышишь меня? Пальцы сводит судорогой, что мешает уже не один грёбаный год пришить его. — Тогда... что толком-то изменилось? — Голос Шоу не поднимается выше хриплого шёпота. Он не отводит глаз. Не дразнит, а спрашивает. — Я не слышал никаких признаний. Или у тебя мозги опережают действительность? — немного сипло ворчат в добавок. А вот и взрыв за допущенную вольность, за обнажение ран. Рамлоу просто замирает, не в силах и слова сказать, веки на одном глазу дёргаются (блять, у него дёргается глаз). За воротник Дека оттаскивают рывком, на смену хвату приходит толчок в грудь, не сильный, просто дающий понять, что сегодня хватит, что хватит вообще. — Уходи, ей-богу, уходи, — просит Брок, медленно подступая и снижая накал, больнее от приложенной — пусть и несмертельной — силы лишь ему самому. Деккард слышит эту... Мольбу? Его скептический прищур сменяется чем-то другим. Пристальным. Анализирующим. Он поднимает руки, сгибая локти, обезоруживаясь и отступая назад, очень медленно, будто давая себе время лишний раз прокрутить услышанное. Фраза просто заедает в воздухе, как потрёпанная временем кассета при переключении песен. Шоу принимает все ранее слова, кажущиеся претензиями, даже с призрачной личиной «виноват». Когда-то разве могла хотя бы допуститься мысль, что, коснись его лишь пальцем, лысый его не сломает в двух местах? «Читающий» взгляд упёрся в опустошённую зелень глаз напротив. Он видит не угрозу, а дрожь в сжатых кулаках, напряжённую жилу на шее, тихий ужас человека, который сам себя загоняет в угол. Ошибка. Это не ужас и не страх. Это даже не слабость, а крайняя степень усталости — та, за которой уже ничего нет. И что он на меня так смотрит? Если это жалость, то я его грохну, отвечаю. Лейтенант выпячивает бедро, сместив центр тяжести, и скрещивает руки на груди, бицепсы напрягаются в тщетной попытке сжать себя и удержать одновременно. Его башка легонько кивает в немом вопросе или строгой немой команде идти. Грудная клетка с неслышным взаправду металлическим лязгом поднимается и опускается. Межрёберные мышцы работают как поршень, но беззвучно. Ему нет покоя под прицелом карих глаз. Зачем человек, подходящий на механизм, обтянутый кожей, стоит и вот так вот с ним прохлаждается? Глупость. — В чём дело? — лениво интересуется Рамлоу, не зная причину, по которой обзаводится каким-то дополнительным терпением, хотя гнев сковывает грудину ржавой и увесистой цепью. Чего ты ждёшь? Шоу опускает поднятые ладони небрежно, будто этот ленивый жест, просящий тайм-аут, более ему ничем не послужит. За секунду рассеянное изучение, подозрение и куча всякого испаряется, возвращается сосредоточенность, спокойствие, непринуждённость и, мать его, уверенность. — Сам же сказал даже не думать выйти, — дёргает уголком губ в утомляющей раздражённости лысый. — С каких пор ты меня слушаешься, детка? — элти сильнее пропихивает руки под подмышки, сужая ореховые глаза в насмешке и недоверии, готовым к тому, что что-то сейчас наёмник вычудит. Шоу картинно склабится, криво блеснув заострёнными клыками и сведя брови. Ему точно не нравится формулировка вопроса с прозвищем-заточкой в придачу. — Не надо так, бусь. Что ни слово, то дротик в сердце, протыкающий стенку, из коей кровавый подтёк заливает пульсирующий орган. Брок скрывает нездоровое оживление в зрачках за опустившимися ресницами. Однако глухой подступающий шаг вынуждает обратить взор на его источник. Дек подходит впритык, давая возможность видеть его пропитанный чем-то терзающимся, скучающим и всё также неизвестным взгляд. Рамлоу способен уловить на своих потрескавшихся от холода и придящихся по ним ударам на тренировках губах чужое ровное дыхание. Его лицо всего в дюйме. Лысый видит всё: дёргающийся глаз, жевательные мышцы, вздувшиеся под кожей, немую агонию. Больной, что ли? За жизнь не беспокоится? Короткий, резкий выброс локтя в солнечное сплетение. Выходит тяжело и слабо, потому помогает отпихивание в напряжённые дельтовидные мышцы плеч. Рамлоу пытается бороться, вырваться из своих проклятых мыслей и от лысого заодно, но его движения слепы, отчаянны, лишены привычной солдатской чёткости. Он бьёт кулаками по корпусу Шоу, беспорядочные апперкоты и хуки, которые тот парирует глухим высоким блоком из рук перед лицом, и принимает удары как должное, без попыток причинить жгучую и выворачивающую боль в ответ. Деккард терпимо позволяет лупить себя подобно мешку с песком. Воздух с силой выходит из его лёгких при первом ударе, косые мышцы живота резко втягиваются, потом проще — пресс каменеет в готовности принять на себя ещё сотню таких же. Ну а Рамлоу смельчака не жалеет. При следующем размашистом свинге его одолевает спазм — блядское не пойми что, он совершает выступ, от которого уже бриташка уходит, пригнувшись в нырке и оказавшись за спиной. Молниеносный захват сзади. Грудь лейтенанта сковывают сильные, мускулистые руки, отрывая от пола, лишая удобной для драки дистанции и — само собой — обездвиживая. Стальной каркас спины лысого играет под футболкой. Рамлоу весь дёргается в попытках выскользнуть, бьёт ногами по воздуху, пытаясь нащупать голенью хоть что-то. Деккард стискивает крепче славно сложенное тело, квадрицепсы напрягаются, стараясь не поддаваться в сторону сгибающегося торса. Вдруг пятка Брока, коего уже, кажется, ни один захват надолго не удержит, достаёт до дощатой опоры и отталкивается с убойной мощью, заставляя пошатнуться назад и даже потерять равновесие. Шаг назад, на автомате второй, третий. Треск. Та самая единственная закрытая дверь, затрухлевшая со временем, ломается под спиной лысого, опрокидывая его с лейтенантом вниз на обломки. Взрыв осколков древесины и пыли, тяжёлое, синхронное «Уф!» вырывается из двух грудей.