Натюрморт

Акито родился сыном богатого герцога и не имел проблем в своей жизни. Тратя деньги покойных родителей, дни напролёт проводил в родовом поместье, занимая себя книгами, охотой и ведением семейных дел. Он мог просыпаться в любое время, делать со слугами что угодно, есть лучшую еду, одеваться в роскошную одежду и даже завести тропическую зверушку. Впрочем, такая у него уже есть. В шёлковом халате, спадающим с накаченных плеч и груди, скрестив руки, Акито стоит в дверях и сонно смотрит на своего Цукасу. Лучи раннего солнца побираются сквозь большие окна, выборочно падая на стоящие по всей просторной комнате написанные маслом картины, на белые стены, и на сидящего по центру комнаты Тенму. Его блондинистые волосы, совсем чужие в здешних краях, почти светятся, а светлая кожа с яркой россыпью частых фиолетово-синих и красных следов соблазнительно развратна. Талантливыми руками, Цукаса легко замешивает правильные цвета и проводит по холсту кистью, сидя за мольбертом. Он изображает натюрморт стоящий на столике напротив — пять персиков и ваза с ярко-жёлтыми цветами. Акито удивляется тому, что после этой ночи его слуга вообще может сидеть. — В такую рань уже здесь, — сонный с хрипотцой голос заставляет руку Тенмы вздрогнуть, но он продолжает своё дело, не оборачиваясь. Акито продолжает из-под полуприкрытых век любоваться его профилем и стройным, почти хрупким телом. — Господин, вы ведь сами разрешили мне писать тут картины… — самым нежным покладистым голосом выдавливает из себя художник, пряча глубже ненависть и слёзы. Лёгкая опасная улыбка касается губ Акито, он медленно подходит ближе. В прищуре его взгляда дикость. — И это меня расслабляет… — А ты, что, — проводит рукой по чужой шее сзади, по лопаткам, — всё ещё напряжён со мной? После стольких ночей? — издевательство в его тоне заставляет Цукасу сжать зубы. Он нервно вздыхает, сглатывая, и игнорирует вопрос, а мазки масляной краски продолжают появляться на холсте. Шинономе это раздражает: всё в этом слуге раздражает. Его хочется брать грубо. Так, чтобы сорвал голос, так, чтобы на бёдрах были синяки от пальцев. Чтобы сломался. Но все усилия напрасны — Цукаса всё ещё делает вид, что в порядке. После всего, что Акито с ним творил. Акито хочет сжать его в своих руках и уничтожить. Только никто из них ничего не скажет прямо. Он подходит к столу с персиками. — «Натюрморт» — означает «мёртвая природа», — подкидывает фрукт в руке и ловит, глядя прямо в золотые глаза Цукасы. — Но у тебя получается изображать всё живым, — блондин, не двигаясь, смотрит в ответ. На скуле Цукасы синяк, шея, как жутким ожерельем, обвита оставшимися следами душащих ладоней. Из-под светлых ресниц глаза жертвы гордо глядят на хищника. — За твои талантливые руки все готовы платить хорошо. Может, продать тебя? В совокупности с таким лицом, — Акито склоняет голову, якобы оценивая, — и телом, ты — хороший товар. — Цукаса молчит, но его почти трясёт. Персик сжимается в ладони Акито. Тенма, раздражённо стараясь сдержать стоящие в глазах слёзы, быстрым мазком чёрной краски, замазывает один и на холсте.