мне не становится легче

испытывать чувства болезненно. всегда. это никогда не заканчивалось для никиты чем-то действительно хорошим. в моменты счастья не покидала тревога, что вот-вот, и на него рухнет заброшенная пятиэтажка или его переедет фура. и никогда это чувство его не подводило. ведь в конечном итоге всё сводилось к одному — потере. он говорил, что к потере человека, на самом деле к потере себя. любая эмоция рыжего слишком яркая для него. радость — громкая, грусть — удушливо тихая, ярость — взрывной, неостановимый поток. а переплетение создавало неповторимую смесь, что изливалась в редких слёзных потоках и бесконечных порезах, белёсыми полосками вливающихся в его кожу. даня никогда не был ему близок. ни в каком смысле. он был лишь одной из фигур, что стояла на крыльце центра и делила с ним одну пачку сигарет пополам. он был лишь одним из тех, на кого было, в какой-то степени, приятно вылить весь свой праведный гнев. он был лишь одним из тех, с кем было слишком комфортно сидеть на крыше, что напротив труб, и смеяться с событий прошедшего дня. одним из тех, кого он учил кататься на скейте, позволяя, при этом, проходить обучение на своём родном. одним из тех, с кем можно было обняться и не опасаться, что тебе тут же в бок воткнут остриё ножа. одним из тех, что смотрел на него как на ёбаную венеру, поправляя в очередной раз съехавшую на лоб шапку. что тут говорить, даня был единственным в своём роде, с кем никита позволял себе всё это, с кем он впервые почувствовал себя достойным жить, с кем он прочувствовал настоящую жизнь. бойко не знал, имеет ли представление макеев о том, насколько много он для него значит. но он значил. молча. нет никакой в этом утайки, но и огласки как таковой никто не придавал данному факту. словно так всегда было. словно они всегда шли вместе, таким вот, своеобразным дуэтом. и он не переставал значить даже в тот момент, когда все эти моменты по щелчку пальца пронеслись перед глазами и исчезли, как и даня, остывший по отношению к нему.

знал бы ты, как же ебано было в тот момент, когда ты написал это.

всё ведь было нормально? нет, не было. никогда не было. нельзя утешить себя тем, что к этому всё и шло, нельзя быть к этому готовым. и эта ёбаная неожиданность отвратительно врезается внутрь, как очередная грань аккуратного лезвия. ранит слишком сильно, настолько, что в определённый момент хочется, чтоб рана растеклась ярко-красным пятном на белой футболке и не оставила после себя ничего живого. ничего живого снаружи, главное — внутри. чтобы больше не чувствовать совсем. это разрушительно. просто никита так решил. даня никогда не был ему близок. ни в каком смысле. и не будет. будто бы всё это было сном в белой горячке. все их мнимые отношения были для макеева лишь мгновением, одним из, в его и без того красочной жизни. а для никиты даня значил многое. и рыжий соврёт, если скажет, что это многое — не всё. он словно оказался под куполом в своём сознании. он всё видел, слышал, понимал, но совершенно отказывался вылазить из выстроенных четырёх стен, что возвёл для сохранения собственной психики, разрывавшейся в межличностном конфликте. каждое утро он жалел, что проснулся. ведь это означало, что надо ещё один день прожить с очередной бесовской, весёлой маской. внешне. будто это произошло не с ним, а если и с ним, то совершенно не ранило. словно отпускать так просто. но внутренне всё разрывалось, как мышечная ткань тяжело расходится в разные стороны. он винил даню. а потом себя. себя винил больше. бойко ядовито нравилась особенность его психики — винить себя. винить себя кроме того, кто на самом деле виноват. кто оказался рядом в самый неожиданный момент для него и в самый нужный для себя. кто питался всей теплотой энергии. кто нажрался до такой степени, что в конце просто-напросто остыл. и даже тот факт, что даня назвал в этом дурацком сообщении, что отправил в ночь, себя отвратительным, никита не признает за правду. тем вечером он рассыпался. распластался на матрасе, пытаясь собрать каждый собственный кусок, рьяно отрывавшийся от физического облика его души. спустя пару дней лишь он поймёт, что люди стали вновь объектом полного недоверия, даже те, что близки. доверие — основа проблемы, её корень. бойко никогда не был прост в этом плане и доверял очень избирательно. но вот он, его проёб, с русыми мягкими волосами и бесконечно милыми синеватыми глазами. вот он, облик его ошибки. ходит, присутствует в жизни призраком, отблеском прошлого, доверчиво заглядывая в глаза и интересуясь его состоянием. ходит и шутит, ходит и смеётся, ходит и веселится. он существует отдельно, теперь отдельно, так, что никита физически чувствует, как связь между ними оборвалась. он смотрит каждый раз в чужой затылок и понимает, что он действительно чужой. это больше не тот человек, которого он знал, которого он принимал со всеми его привычками и заморочками, со всеми недоговорками и проёбами. со всем, абсолютно. это больше не его человек, не тот, чьи привычки рыжий заучил как мантру, не тот, чьи слова он помнил и повторял себе в каждый хуёвый период, не тот, с кем ночами в своих мыслях он засыпал, не тот, о ком он запоминал каждую мелочь и старался использовать это лишь в радость другому. да как можно доверять тому, кто предал в самый неожиданный момент? кто всё время их отношений лишь пользовался, кто заливал в уши красивые речи, а сам уходил, оставляя свои настоящие чувства покрытыми мраком. как можно доверять заново? как можно отвечать на его вопросы о собственном состоянии правду?

да, мне хуёво без тебя. да, хуёво. так, что иногда меня настолько трясёт, что я лишнего шага сделать не могу. я осыпаюсь градом на постель и беззвучно рыдаю. я не могу, просто не могу. но море погоду это не сделает. ничего не изменит моё "хуёво". ничего, абсолютно.

а даня действительно спрашивал. они приняли решение расстаться друзьями, присутствовать в жизни друг друга. только, дане легче. он ушёл из отношений в полную свободу деятельности с абсолютно чистой душой. а что делать бойко? он пытался сделать вдох полной грудью, но не получается, лёгкие попросту не выдерживают и заставляют судорожно глотать воздух. он не верил ни единому его слову. ни одному. запирался в своих стенах, уползая в угол, стараясь делать вид, что всё нормально, что всё так и должно быть, что беспокойства русого не кажутся ему лживыми, что не от его хороших слов он бежит и старается укрыться, лишь бы не попасться в эту ловушку снова. каждое предложение, каждая фраза, каждый абзац казались ложью. все, даже те, что были написаны в самом начале. всё казалось воздушным замком, который никита сам для себя выстроил, поверив в то, что его действительно можно любить. долго и искренне. нет, в "вечно" не верилось, конечно нет. ничего вечного не бывает. но так хотелось думать о том, что даня — его человек. подходящий ему полностью, испытывающий к нему настоящие светлые чувства. хотелось верить в это. и в итоге обрушиться, споткнуться о камень и улететь в бушующее море, что бьётся о скалы словно с цепи сорвалось.

никиту невозможно любить и принимать. в очередной раз доказал. самому себе.

каждая попытка общения будто неестественная. хотелось отвергнуть, отвернуться, избежать. потому что каждое слово отзывалось внутри сопротивлением. он не мог разговаривать с кем-либо, не мог отвечать на обыкновенный вопрос о своих делах, потому что эта фраза будто пыталась сорвать с него одежду, содрать кожу, проникнуть внутрь по ниткам голубизны вен. протиснуться туда, куда не стоило. никита всё время чувствовал себя отвратно. ему было плохо с самим собой. организм отзывался на всё это слишком насмешливо. заставлял голову болеть и всё время кружиться, глаза не улавливали фокус, тошнота подкатывала к горлу настолько, что хотелось простого банального умереть, кидание из жара в озноб, избитый тремор, бессонницы, переедания и недоедания, предболезненное состояние. хуёво было и без того, но физической реакции не прикажешь. алые полосы, что бегут по две-три вдоль белёсости кожи, жглись покраснениями вокруг. это не синяки, что болят только при нажатии, это настоящий ад, расцветающий внутри, рвущийся наружу. не хотелось оставлять живого места на теле, глаза словно обезумевшие искали универсальный участок, что не увидят, что можно скрыть за привычностью. и вечно находили. ляжки и бёдра горели, кожа чуть выше запястий жалобно просила остановиться, плечи отмалчивались, колени натурально полыхали, словно окатили кипящей водой. сквозь полоски прорезались ярко-алые бусины. каждое движение – боль, адская боль, в наказание за причинение вреда исходя из какой-то там внутренней боли, что была выражена физически. страдай, мучайся, катайся по полу. каждая зажившая при сгибании будто снова раскрывается, горящая ненавистью к самой себе. любое прикосновение приравнивается к смерти. матрас – смертный одр, одеяло – розжиг очередного потока боли. одежда неприятно скользит, отзываясь покалыванием. пальцы дрожат, держа не так давно купленную бритву. лезвия смочены водой, как и тело, чтобы легче было скользить. он прикладывает горизонтально к ещё незапятнанному участку, придавливает и ведёт вправо. словно свернувшийся наблюдает за вздуванием вокруг пореза, за расцветом красных полос, что одна за другой наливаются его же кровью. и по-началу не так больно. но за этим обманом всегда стоит она — еле терпимая боль, стоит только крови подсохнуть, а ранам прикоснуться к чьей-либо поверхности. опухшие глаза закрываются сами по себе, уставшие сдерживать потоки рванувших слёз наружу. господи, как же ебано. как же противно на душе. и не то, что от всей этой ситуации, а от себя самого. от себя же блевать хочется. будто ему рот зашили и он прямо спросить не может. как же жалко он выглядит сейчас и будет выглядеть потом, если не соберётся. то, что натворил, не исправить, но каждый взгляд на них — самому себе напоминание, каким отвратительным он может быть. как он может уродовать не только окружающих, но и самого себя, причём в чуть извращённом смысле.

насилие над другими — вынужденность, насилие над собой — привычка.

и главное, причину-то какую нашёл, чтоб уродовать себя. хотя для такого и причина не нужна. достаточно лишь взглянуть в зеркало, что отражает всё внутри, и броситься к раковине, запятнанной таким родом издевательства. шрамы снаружи не залечат шрамы внутри. а человека со шрамами тяжело любить. ведь каждая белая полоса, иссохшая под текучестью времени, сливалась в один большой ком, пытающийся развернуться и в без того с ума сошедшей голове. бесполезно с этим что-либо делать. боль въелась. её не вытащить пинцетом или добрыми словами. она не растает под без конца плещущейся агрессией и флегматичным восприятием. она засохнет там, внутри, как и шрамы снаружи. и останется навсегда. макеев заменил ему всё. всё, что есть в этом грёбаном мире, всё, что и есть этот грёбаный мир. впервые рыжий почувствовал себя с кем-то настолько счастливым, настолько живым. и эта связь, точнее, обрывки ниток чувствовались каждой клеткой. это было слишком глубоко. настолько, что вырывать из себя приравнивается к смерти.

знал бы ты, насколько часто я сталкиваюсь с собственной памятью в бою насмерть. недавно на сок залипал в магазине, что пил, когда приезжал к заболевшему тебе, лишь бы увидеть твою улыбку ещё раз, лишь бы обнять тебя так крепко, как сейчас я сжимаю руки на своей шее.

чувство оставленности, что иронично, не покидало. оно врезалось в голову как сумасшедшее. как можно остыть? что это за процесс такой вообще? и ведь даже объяснить не может, в какой момент это произошло. а что никите делать? блядский вопрос, съедающий мозг, что, блять, делать? забить не получается, отпустить не выходит, пойти сигануть в окно и сразу станет легче? что? и бойко не драматизирует ни капельки. больно настолько, что правда хочется покончить с собой. ведь ужиться разуму с сердцем почти невозможно, это две разные точки зрения. одна рационально внушает, что это лишь период и он пройдёт, а вторая ноет и ёрзает, бьётся бешеной замкнутой птицей о стенки тела, пытаясь сбежать от гнетущего холода. снова он здесь, в этой комнате внутреннего конфликта, которую на дух не переносит. ведь так или иначе, он остаётся запертым здесь с самим собой, а это вредно для и без того нервного рыжего. он так старается не думать обо всём, что происходит, неосознанно подавляет все свои эмоции, старается убегать от своих вопросов, на которые уже не получить ответа, старается не искать ответ сам, старается скрыться от реальности в музыке и бесконечном проветривании, разрывая ночной воздух звуком соприкосновения колёс и асфальта, в безрассудном курении и беспорядочном употреблении алкоголя. не помогает. не спасает. ночь приводит к одному и тому же — нагретому комку, вставшему поперёк горла. отпускать так больно, слишком. тошнит от самого себя, насколько, всё таки, он слаб. испытывать чувства — сила, которая в миг становится твоей слабостью. лучше не чувствовать ничего, чем бесконечно проезжать один за одним этот круг самосъедения. но, сколько бы раз он не пытался выкарабкаться из него, петля остаётся мёртвой, прожёвывающей его с необычайной лёгкостью. легче так и не становится. остаётся лишь отстраниться от себя самого и продолжать жить. к сожалению никиты, существовать.