В ночь со среды на четверг

Она у меня спросила "эта песня напоминает тебе о нём?" Я усмехнулась Потому что, ну... Всё напоминает.

- Вызывали, господин эпистат? - худенькая фигурка девушки проскальзывает в его кабинет, сразу же наполняя помещение своим эфемерным запахом. Он поднимает голову, отрываясь от свитков, за которыми сидел добрые полдня, обращая всё свое внимание на неё, задумчиво осматривая остановившуюся перед его столом девушку. Бледная, осунувшаяся, только начинающая потихоньку приходить в себя она источала лишь холод, чувствующийся в каждом тихом вдохе. Амен всё чаще на протяжении довольно трудных трех месяцев стал ловить себя на том, что рассматривает её - и внутри под её прямым, безразличным взором всё превращается в непонятный клубок из чувств и эмоций, с которыми он всё ещё не разобрался и неясной, гложущей вины. Он прекрасно понимает, что ему, в общем-то, винить себя не в чем - девушка изначально знала, кто она для него, никто ей не давал повода думать иначе, никаких надежд он ей не внушал, но почему внутри всё отчаянно воет, орёт раненным зверем о том, что он виноват? В чем его вина? - Как проходит практика? - он не позволяет ни единой эмоции скользнуть на лицо, лишь с какой-то остервенелой жадностью всматривается в малахитовые глаза, стремясь найти в них хоть какой-то отголосок эмоций. Её глаза пусты. Она не отводит взгляда, как это бывало раньше, засмущавшись от его прямого взора - смотрит чётко в потемневшие зрачки мужчины, когда пожимает плечами. - Всё прекрасно. Спасибо, что интересуетесь, господин. - должное почтение и вежливость, ни грамма былых эмоций. А в голове его, почему-то, хриплым шепотом сорванного девичьего голоса "Амен..." и образ девушки, которая всецело доверилась ему в свой первый раз. Единственный раз, когда он целовал её и позволял неясной нежности проявится - на следующую же среду вывалив на неё едва ли не целый свиток правил о том, что можно и что нельзя. И в нельзя входили не только поцелуи - любое проявление чувств более, чем необходимо было для его личной наложницы. - Не стой столбом, садись, Эва. - он устало вздыхает, откладывая свитки и кивает ей на кресло напротив него, куда девушка безропотно садится, едва склоняя голову вбок, словно ей любопытно чего он хочет. В малахитовых глазах не читается ничего - даже простого интереса, поэтому она прибегает к проявлению эмоций через подобные жесты уже на протяжении трех месяцев. - Расскажи мне, почему ты решила подать заявку на обучение и должность? Единственное, что она себе позволяет - приподнятая вопросительно бровь в немом "вам так необходимо это знать?", и даже задай этот вопрос вслух, она бы не получила внятного ответа, как и отвеча на то, почему он спрашивает её об этом сейчас, а не три есяца назад, когда приказ, подписанный фараоном, она лично положила ему на стол под зорким взглядом Тизиана. - Личные причины, господин. - будучи откровенным с собой, Амен признает, что этот холодный, сухой голос пробирает до глубины души, заставляя эпистата вновь начать копошить в себе все причины "за" и "против" того, что он сделал. Он молчит, даже не кивнув, вглядывается в малахитовые глаза в попытках понять, действительно ли та ситуация - единственная "личная причина", или он чего-то не знает. Он отказывается признавать, что любуется ею, но взгляда отвести не может. Она выглядит как кукла - застывшая маска безразличия на лице, исчезнувшая три месяца назад улыбка, больше не трогающая мягкие девичьи губы, отсутствие эмоций в глазах и голосе и появившийся холод, стоит ей только появится в чьем-либо поле зрения. Насколько он знает, она отдалилась даже от единственного друга в поселении - приезжего лекаря, который с непониманием смотрел безразлично уходящей вслед девушке, когда она ушла из трапезной, и слова ему не сказав, стоило там только появится эпистату с Агнией. - Я хочу поговорить с тобой откровенно, Эвтида. - мужчина складывает руки на столешнице, подпирает сложенными в замок ладонями подбородок, не позволяя ей ни на секунду отвести глаз от него. Она сидит на кресле с другой стороны стола, расслабленно расправив плечи и сложив ногу на ногу, руки держит сцепленными в замок на коленях. Кивает на его фразу - безмолвное "внимательно слушаю, господин" - принятое (и обычно игнорируемое ею) должное уважение. Его коробит эта её безразличность, ему хочется сбить чёртову маску с девичьего лица, обнажить её настоящие чувства. Пускай даже заплачет перед ним, плевать, но на эту оболочку с отсутствующей душой он смотреть устал. - Я знаю, что ты влюблена в меня, Эва. - на секунду его самого передёргивает от того, насколько жестоко звучит его голос, когда он говорит это, но он уже откровенно не знает, как вывести её на эмоции. И кто бы ответил эпистату, зачем ему это... Он ожидал многого - минимум удивления, которое бы она проявила на его слова, максимум - слёз, потому что было совершенно понятно, что она не хотела, чтобы он знал о этих чувствах, скрывала как могла. Всё, что он получает в итоге от представленной в воображении "козырной карты", которой мог бы вызвать хоть какие-то эмоции - легкий кивок головы и пустой взгляд. Когда молчание затягивается, а взор эпистата, удивленно приподнявшего брови, становится слишком тяжелым, она всё же решается заговорить. - Это действительно так, господин. - кивает на свои же слова едва заметно, глаз от него не отрывает, не позволяя себе ни на секунду отвлечься от разглядывания крапинок в бледно-голубых глазах. Иногда у неё такое чувство, что он смотрит так пристально потому что что-то в её глазах ищет. Наверное, три месяца назад ей было бы интересно, что... - Это и есть твоя причина? - Чего вы добиваетесь? - тяжелый, уставший вздох становится единственным, что она себе позволяет, помимо приподнятой вопросительно брови. - Я приношу какие-то неудобства, господин? - Нет. - он поджимает губы, откидываясь на спинку кресла с тяжелым вздохом и складывает руки на груди, когда понимает, что это всё. Жрущая душу вина почему-то вгрызается в него с ещё большей жадностью. - Просто хотел понять, действительно ли это так и почему ты стала себя так вести. - и кто бы ему сказал, почему он пытается объяснить ей мотивы своих расспроссов? Но даже он сам себе на это не ответит. Почему-то ему стало это важно, но почему? - Если я нарушила какие-либо правила или обращалась к вам без должного уважения, сама того не понимая, то прошу простить меня, господин. Это не было осознанно. - единственная эмоция, которую она проявляет - озадаченность, вновь склоняя голову к плечу. - Я не об этом, Эва. Эта пустота, которая очевидна буквально всем на протяжении уже трех месяцев - вот что меня интересует. - всматривается в малахитовые глаза с остервенелым отчаянием, пытается найти хоть что-то, но всё, что достаётся ему в ответ - безразличное пожимание плечами. - Личные причины, господин. Прошу прощения за наглость, но это вас не касается. - голос девушки спокойный, ровный, ни дрогнувший ни на секунду за всё время их разговора, и он хочет услышать хотя бы злость, но даже в этом чертовом "вас не касается" - спрошлой холод и отсутствие эмоций. И ведь спорить не с чем - она действительно права, это его не касается. - Это всё, что вы хотели обсудить, господин? Могу идти? - Спешишь куда-то, неферут? - он сам едва слышит свой голос, с каким-то болезненным отчаянием задающий ей вопрос, пока внутри всё в который раз сжимается. Да что с ним происходит, Исфет всё дери... - Время обеда закончилось, мне пора возвращаться на практику в библиотеку, господин. - кивает, впервые за всё время разговора отводит взгляд, смотря на свои руки, которые разглаживают складки платья. - Хорошо. Ступай, неферут, если что вызову. - тяжелый вздох вырывается из груди эпистата, когда он понимает что это всё - он большего от этого разговора всё равно не добьётся. Она плавно встаёт, склоняет голову в легком поклоне и, гордо выпрямив спину, спокойным шагом покидает кабинет эпистата. Когда она под покровом ночи возвращается в свою пустую хижину после многочасовой практики в библиотеке, она впервые за день позволяет слезам скатиться по щекам, обессиленно прислонившись к двери с внутренней стороны спиной и осев на пол. Сегодня её сердце болезненно сжимается особенно сильно, а по спрятанной, израненной душе бьёт её умершая в кабинете эпистата надежда, которая позволяла ей так долго держаться. Он знает.