18:8

У него светлые волосы и вздёрнутый носик. Он ходит с рюкзаком, куда Том налепил Микки-Мауса. Почему-то это единственный малыш, к которому Билли не ревнует. Кажется, ему лет пять. — Есть три правила жизни, — серьёзно говорит Густи, глядя снизу вверх. — Какие? — Делай, что хочется. Будь собой. Слушайся родителей. — Кто так сказал? — не понимает Билли. — Так на шапке моей написано. Густи выворачивает жёлтую шапочку, показывая вышитые синим буквы. Билли улыбается — наверное, это то, что осталось от мамы. Малыш натягивает шапочку обратно. — Разве можно делать, что хочется, и слушаться родителей? — Конечно, — убеждённо отвечает Густи. — Ты не очень-то соображаешь, да? А потом снова мучается с застёжкой — Билли помогает ему, присев. На улице пасмурно — да и Густи какой-то не толстокожий, мерзлявый и чувственный. Это видно по его умным и добрым глазам.

***

— Густи забрали на органы. Том смотрит на Билли вначале серьёзно, затем не выдерживает и начинает смеяться. Лучики разбегаются от его глаз. Том подтягивает джинсы, садится перед мальчишкой на корточки и сжимает маленькие ладошки в своих большущих руках. — Его в семью забрали, дурак. Не переживай. — Говорят, что на органы. — Это слухи, конечно… Ты что, не веришь? Пошли. Том ведёт его по коридору на первый этаж к кабинету фрау. Не успевает Билли спросить, зачем, как он уже стучится и входит, не дожидаясь ответа. — Каулитц, я тебя разве впускала? — Фрау Мюллер, можно посмотреть досье семьи, которая сегодня забрала ребёнка? Фрау, стоявшая у окна с чашкой кофе, отставляет её на блюдце и хмуро смотрит на Тома, потом на Билла, потом на их сцепленные руки. Она немного похожа на курицу — такая же полная, с перьями волос, торчащими из пучка. — Пожалуйста. — Это не для вас информация. — Билли считает, вы продали его друга на органы. — Господи. Фрау вздыхает и наклоняется, выдвигая ящик. Она очень добрая, Том это знает, все это знают, но доброту она прячет за недовольным лицом. — На, — фрау бросает папку на стол. — Верёвки из меня вьёшь. Том сажает Билли на стул, сам нависает сверху — его запах и тепло ощущаются, как купол церкви, — и они вместе рассматривают фотографии новых родителей Густи, их собаки и дома. — Крутой, — замечает Билли, видя богатый коттедж у озера и несколько дорогих машин. — Видишь, им не нужно никого продавать. Плечи мальчишки слегка опускаются. Когда Том говорит, что этот лохматый пёс похож на Билли, он и вовсе улыбается, глядя сверху вниз. — Ты дурак, да? Ай! — Вон отсюда! Фрау машет на них руками, как на надоедливых цыплят. Билли потирает затылок, когда они выходят в коридор, и его лицо больше не обеспокоенно-бледное. Шумно. Старшие галдят, облепив телевизор, и обсуждают матч. За окном снова ливень, шипящий, как усилитель. Том треплет Билли по голове, хотя минуту назад влепил подзатыльник. — Не верь всему, что здесь слышишь. Держи. — Фу! Билли недоверчиво разворачивает потрёпанный фантик, пролежавший в кармане Тома, видимо, несколько дней. Карамелька внутри выглядит целой — Билли боязливо кладёт её на язык, косо поглядывая на Тома. — Вот гадёныш! Я что, отравлю тебя? — смеётся старший, одним ухом прислушиваясь к игре и подталкивая Билли по коридору. — А чего она такая страшная? — Бывает, что обёртка страшнее конфеты, а бывает наоборот. Вкусно? — Вкусно, — бурчит Билли. И карамелька действительно тает на языке, кофейно-сливочная, но не приторно-сладкая. Билли цепляется за футболку Тома, не собираясь уходить, и они оба садятся прямо на ковёр перед теликом — все места уже заняла баскетбольная команда: остался только пол. — Это полуфинал, а играют, как мелюзга из началки! — Не могу смотреть! — Бл… Том вовремя прикрывает Билли уши, и мальчишка продолжает пялиться в экран телевизора. Его не интересует матч. Он, может, смотрит, но видит совсем иное — то, что отражается с другой стороны его глаз: как мама вышивает строчки на шапочке, а папа застёгивает молнию до подбородка. И даже если на улице идёт этот просоленный синий дождь, семья Густи держит над ним жёлтый зонт.

***

Экран телевизора становится мутным (для Билла). Испания проигрывает и в этот раз.