18:8

Билли слабо толкает Тома в плечо, затем — сильнее. Тот вздрагивает, поднимая голову с рук. — Это ты… — Мне кажется, я слышу шум. Том оборачивается к люку. Вид у него всклокоченно-сонный, а на щеке — отпечаток смятой бумаги. Он включает датчик и молча показывает его Билли, уперев в бок одну руку. Тот задумчиво на него смотрит — истерзанный палец не вылезает из его рта. — Красная точка — это зверь? — Да. — Прямо за люком, там? — Точно. Том вырубает датчик, чтобы не сажать батарею. Распускает волосы и собирает их снова, уже аккуратнее и плотнее. Они красиво блестят. Между бровей — обеспокоенная морщинка. Тем не менее, Том говорит не строго, а ласково: — Не спится, мышка? Иди сюда. Билли шумно вдыхает — Том впервые берёт его на руки, прижимая к себе. Это странно. Билли забыл, что значит быть просто ребёнком, которого обнимают. Мальчишка неуклюже обхватывает сильную шею руками, вдавливает подбородок в плечо. Становится невыразимо-спокойно. В груди слышится чужой пульс. Том встаёт, выключает белый свет, такой далёкий от света солнца. Трещат лампы. Билли обхватывает крепче, но Том не собирается его отпускать. Он держит руками, жёсткими, конечно, не как у мамы. Но всё равно — держит. Вместо ламп Том зажигает факелы по углам — они тоже мёртвые, но медблок с ними не такой мёрзло-синий и неестественный. Свет мягко-тёплый, как от прикроватных бра. — Куда мы идём? — Увидишь. Билли смотрит назад — как за поворотом исчезает кухонный проём и двери в палаты. Он учится доверять. Взрослые знают лучше — Билли расслабляется, думая так. Том прикладывает руку к ещё одной двери — слышно, как она отъезжает вбок. Билли с удивлением чувствует влажный воздух… и ароматы цветов. Он оборачивается, сжимая борцовку Тома. — Сад? — Инкубаторная, — поправляет Том. Потолки высокие, как на складе, бетонный пол упирается в резервуары с землёй и теплицы. Из длинных окон падает настоящий, не синтетический свет. В дальнем углу слышится кудахтанье кур. Несколько белых кроликов жуют листья салата посреди грядок, а ещё здесь гроздьями висит летняя сирень. Это похоже на оазис среди пустыни. Билли такое видел лишь в книжках: он не помнит жизнь на Земле. — Значит, гражданских сюда не водили? — Гражданских? — не понимает мальчишка. — Обычных переселенцев, как ты, твоя мама, бабушка… и собака. — Нет… А что это? — Аглаонема. — А это? — Должны быть помидоры месяца через два. Они идут вдоль грядок. Их лица близко, даже слышно дыхание. Билли елозит, то обнимая Тома за шею крепче, то отстраняясь и глядя во все глаза: на свет, растения и животных. В душе впервые так тихо, пускай мальчишка и знает, что это неправда, что это — иллюзия и обман. — Как ты думаешь, мы одни на планете? Ты и я? Том не скрывает, Том честно говорит: — Да.

***

Они подходят к вольеру, и Билли с восторгом видит жёлтые комья перьев: цыплята бегают по опилкам, пища. — Опустить тебя? — Нет, не надо. Билли хочет дольше чувствовать себя ребёнком. Том, кажется, понимает, чуть подбрасывает мальчишку, пересаживая только на одну руку. Прядь волос выскальзывает из пучка и падает ему на глаза: Билли тут же заботливо заводит её за ухо. Том смотрит на него с теплотой, словно угольки горят внутри его карих глаз: — Спасибо, мышка, — улыбается он. — Ты слишком лёгкий для восьмилетки. Надо бы откормить тебя. Том наклоняется, берёт самого сонного цыплёнка в руку. Показывает его Билли, поднося к лицу. Мальчишке нравится — он восторженно светится и аккуратно гладит крохотный клюв. — Смешной, — улыбается Билли широко (он давно так, наверное, не улыбался). — Да. Как ты. — Я не такой! Он похож на курицу, а я — мышка. Том хмыкает, опуская цыплёнка в опилки. — Ты прав. Билли сплющивает на плече щёку. Том пахнет летом, солнцем и морем, хотя мальчишка не знает точно, какой у этого всего запах. Просто он видел иллюстрации в книжках. (Лето, солнце и море пахнут, как Том, а не наоборот.) — Тебе нечего бояться. Я найду другой выход. Договорились? Том гладит его по волосам. — Я был готов умереть, как все остальные… но теперь я не хочу умирать.