18:8

Больше всего на свете Том боится войти в палату. Сердце бьётся у горла. Он несколько раз подходит к двери — и возвращается к столу, где собран рюкзак и разбросаны фотографии: цыплята и кролики, помидоры, Билли целует Тома. Может быть, их кто-то найдёт. Может быть, их кто-то вспомнит. Кто-то узнает, что им было хорошо. Том распускает и собирает волосы в тугой пучок (тоже — несколько раз). Включает пластинку Боуи.

Космический мальчик!

Сейчас ты сонный,

Твой силуэт так неподвижен…

Том чувствует, что всё изменится, когда он войдёт. — Билли-мышка, ты готов?.. В палате горит лишь факел. В углах — темнота, словно разлита чёрная краска, но свет падает на кровать, которая кажется опустевшей. Мальчишка такой маленький, что теряется в складках двух одеял. Он лежит, повернувшись к двери спиной. Том подходит, аккуратно сгребает Билли в охапку, чтобы посадить к себе на колени. Лохматая голова тяжело приваливается к плечу. Том с трудом проглатывает ком в горле, мягко поднимает подбородок Билли дрожащим пальцем. — Эй, мой мышонок, посмотри на меня. Губы мальчишки серые и сухие, он медленно открывает глаза, смотрит вначале на потолок, потом с трудом — на Тома. Билли понимает всё. — Я не увижу Землю, — шепчет он, и по его виску сползает мутноватая капля. — Я не увижу дом. Том должен соврать, но не может. Он не сдерживает молчаливые слёзы — и прячет их, уткнувшись лицом в изгиб детской шеи, тонкой и хрупкой, как у птенца. Запах Билли остаётся лишь на футболке с Боуи. Этот мальчик пахнет металлом, как волк.

Хаос убивает меня…

Том молчит, стискивает сильнее, потом берёт себя в руки и, втянув резко воздух, поднимает лицо. Его щёки сухие, но капли застряли в щетине, как море из звёзд. — Всё готово. Сейчас я только возьму рюкзак, и мы улетим, как я обещал. Билли очень хочется ему верить, но в этот раз он чувствует всем нутром: Том обманывает его. В чёрных глазах такая тоска, что больше не видно света. Вокруг головы — ореол факела, жёлтый. Словно смотрит на Билли с небес. — Холодно. Том тут же целует его ладошки, потом наклоняется — и длинно целует щёку. Она ледяная, её больше не отогреть. — Мне не больно... я ухожу… отнеси… Сил нет, но Том понимает без слов. Он пытается сделать так, чтобы последним, что чувствует Билли, стала нежность. — Хорошо, моя мышка.

...хочешь быть свободным?

***

У Билли меняется кожа. Она становится цвета бетона, цвета грязных и сверженных статуй. Цвета богов, которых уронили все мы. Его глаза гуще заплывают индиго. По красным сосудам качается кровь (всё ещё). — Не трогай меня. Я грязный и ненормальный. — Ты самый хороший мальчик, которого я встречал. Том сидит на земле под ветками летней сирени. Бутоны качаются — хотя откуда здесь ветер?.. Он держит Билли на руках, завернув в одеяло, и тонкие ноги — серые — выглядывают, не шевелясь. Том знает, что есть время только на то, чтобы прощаться. Билли знает, что есть время только на то, чтобы умирать. — Спи, мышка. Мы будем дома, когда ты проснёшься. — Я хочу понять, как вода капает с неба… Хочу попробовать настоящие помидоры… Хочу, чтобы пахло морем… Билли медленно закрывает глаза, в которых больше нет ничего, кроме сини. Расслабляются его руки, выпуская футболку брата. Голова тихо тяжелеет и опрокидывается назад. — Я вижу звёзды. — Ныряй к ним, мышка. — Мне страшно… — Не бойся. Я нырну за тобой.

***

И никто не знает. Никто, чёрт возьми, не знает! Что на какой-то планете, не пойми в какой год, на станции (на какой — не важно), Том сидит на земле, головой уткнувшись Билли в живот. И жёлтый свет дня сменяется светом ночи. Непроглядно-синей.

Холодной.

Тяжёлой могильной плитой.

Прощай, Космический мальчик.

Прощай, любовь моя.

Лунная пыль покроет тебя…*