Жажда

Когда мои пальцы бегло касались кожи, ты вечно твердила, как мы с тобой похожи. Как мёртвое утро звёздному небу снится, тайна ночами тебе не даёт смириться с тем, что быть правой, — как будто ножом по горлу; с тем, что я тоже, как мёртвое утро, — мёртвый. Ты молила богов, сыпала вслед проклятья, бежала за мной — и ветки порвали платье. То самое, что ко дню свадьбы дарила мать. Та намедни сулила: сына тебе рожать, будет в любви он прекрасен, а в гневе страшен. Но белый наряд испачкан зловонной сажей. Ты кричала и выла, кожу рвали кусты; ты не верила, что я годы назад остыл. И меня в этот раз прежнего горше браня, не верила, что больше склепа да воронья не дам тебе, милая, сколько ты ни проси. Не будет ни блага, ни милости и ни сил со мною бороться, выстоять и остаться такою, как прежде, в вечных своих семнадцать. Твердила, что любишь, веришь, что я такой же; считала, стоит коснуться губами кожи, и я откроюсь вновь прежним безумным чувствам, что нас обоих спасу от тоски и грусти, да только, родная, жажду унять сложнее, чем всё живое, губами касаясь шеи. Твои надежды скорее, чем лист бумаги, развею пеплом, но это тебе во благо. Ты напоследок запомни под хрип молитвы: зверь, что бессмертен        уже               не способен                      гибнуть.