Ожог

      Молодой юноша стоит, опустив голову понуро, виновато. Глаза его яркие, голубые, всегда сверкающие живостью ума и неудержимостью энергии, в это мгновение тусклы, словно из них в одночасье ушла вся жизнь. Губы чуть подрагивают, и он жёстко прикусывает их. Нельзя. Нельзя давать волю эмоциям. Лицо юноши отдаёт белизной болезненной, сероватой, но он не говорит ни слова, пристально вглядываясь в лицо юноши напротив, ещё плотнее сжимая губы.       — Прости меня, — первый всхлип невольно рвётся наружу, глаза обретают выражение отчаянное, почти безумное... — Хотя нет. Не прощай. Ни за что не прощай меня... А лучше ненавидь. Да... Ненавидь меня до конца своих дней...       Темноволосый юноша падает на колени, лицом утыкаясь в колени другого юноши, чьё выражение лица настолько сложно, что невозможно сказать наверняка, какие мысли терзают его в эту минуту.       Раон чувствует, как жжёт колени, как ком встаёт в горле, а глаза щиплет от подступающих слёз. Но всё это совершенно ничтожно перед болью, что рвёт на части его сердце, перед болью, что столь ужасна, и нет сил удержать её в себе.       — Я ни за что не прощу себя за то, что сделал, и ты не прощай. Я заслужил это, заслужил того, чтобы ты ненавидел меня, — молодой дракон продолжает бормотать почти бессвязно, как помешанный, не осмеливаясь больше смотреть в лицо любимому брату. — Меня следует запереть где-нибудь, чтобы не видеть никого... Чтобы никто больше не пострадал...       Великий и могучий, он впервые в жизни пугается собственной силы, осознаёт, что может навредить ей кому-то из близких. Что уже навредил.       Слёзы всё же льют из глаз, стекают по щекам, впитываясь в ткань чужих брюк.       — Раон, — чужая чуть грубоватая ладонь ложится на макушку, голос звучит так знакомо, и одновременно чуждо. Хону тяжело теперь говорить. И это тоже его вина. — Ты не виноват. Никто не виноват. Ты ведь не знал, что так получится.       Слегка грубоватые пальцы вплетаются в смоляные пряди, гладя осторожно, любовно... Это грязная игра. Раон так никогда и не сможет сопротивляться такой простой, но очень значимой для него ласке. Вторая рука ложится на влажную щёку, большой палец бережно стирает текущие слёзы.       — Я ни в чём не виню тебя, и... — юноша замолкает, подбирая слова. — ...я никогда бы не смог ненавидеть тебя, Раон.       Помимо воли дракон поднимает взгляд на брата. Он видит нечётко, знакомые черты смазываются, но даже этого хватает, чтобы сердце болезненно сжалось, и слёзы хлынули с новой силой. Ни за что в жизни он не сможет смириться с тем, что сделал сам.       Лицо Хона всегда было красивым, с изящными чертами, скрывающими мужественность. Конечно, ведь он — старший брат великого и могучего дракона...       Раон судорожно всхлипывает, лишь усилием воли сдерживаясь от того, чтобы не зарыдать навзрыд. Он виноват, бесконечно виноват перед ним.       Его силы всегда находились под контролем. Раон был уверен, что не причинит вреда близким, не причинит вреда семье... Но теперь уже совсем нет. Страх сковывает внутренности болезненно, вызывая тошноту, заставляя конечности дрожать.       Тело дракона развивается иначе, чем другие, Раон прекрасно это понимал, но внезапные изменения после второй фазы роста стали для него неожиданностью, нет, скорее неожиданным было то, что он не мог всё подчинить своему контролю.       Огонь дракона отличается от всего, что существует в мире, он имеет магическую природу, но подчиняется стихиие. Он опаснее, чем любое другое пламя, от его последствий не существует лекарства.       Взгляд голубых глаз снова цепляется за изуродованное лицо. Прекрасные некогда черты сейчас уже было почти не узнать. Большой шрам тёмного, сине-фиолетового цвета, грубым пятном растёкся на половину лица, стекая ниже к шее, под ворот рубашки и на плечо, глаз белый, заплывший, уже ничего не видящий, но всё так же открытый почти пугал, уголок губ оплавился, открывая зубы, закоптившиеся от огня.       Хон снова и снова шепчет, что всё в порядке, что ему уже совсем не больно, но Раон знает — драконья магия не исчезает просто так, и этот шрам будет болеть, реагируя на изменения маны. Никакие зелья не смогут притупить эту боль.       — Когда ты рядом, мне правда совсем не больно, — говорит Хон, улыбаясь криво, как может, наклоняясь ближе и целуя брата в макушку непослушными губами.       — Не утешай меня, я не заслуживаю этого, — Раон бубнит почти неслышно, пряча лицо в чужих коленях, не желая показывать глаза покрасневшие, опухшие от слёз.       Он знал, что его мана может облегчить последствия ожога, но этого было ничтожно мало по сравнению с тем, что он сделал.       «Я никогда не прощу себя за то, что сделал», — продолжает думать Раон.       «Я буду рядом, когда тебе будет плохо, братец», — думает Хон, устало прикрывая глаза. Боль стихает, и он чувствует себя очень уставшим.