Яблоко от яблони

Мегуми хоть и был всего лишь шестилетним ребёнком, но он не был наивен. Он прекрасно понимал, что значит столь долгое отсутствие отца: тот не собирался возвращаться. Мужчина часто пропадал в связи со своей работой: на пару дней, на неделю, самое большее — на три недели. И он всегда оставлял тот минимум денег, на который мальчик мог продержаться лишь до его приезда. Ни больше, ни меньше. Средств едва хватало, и в итоге Мегуми часто оставался голодным: его отец просто не мог быть ответственным взрослым и узнать, сколько именно нужно есть детям. Что же сподвигло его на мысль, что его бросили?.. Тоджи не было уже пару месяцев. В ту ночь, когда его отец, полностью в снаряжении и со странным червём, обвившимся вокруг его торса, сказал что-то вроде: "Веди себя хорошо, сопляк", а потом без лишних слов скрылся, Мегуми понял, что от него полностью отказались. И это было больно, до сих пор больно, но он держался. Тем не менее, когда щёлкнул замок входной двери и его в очередной раз поприветствовала тишина пустой, грязной квартиры, он сломался. Он долго плакал навзрыд, ощущая в груди ужасное стеснение. Стены плыли вокруг него, пока он пытался не задыхаться и прекратить вести себя как ебанный нытик. Он не жалкий плакса, папа говорил ему не плакать по пустякам. Но папа — мудак, и он бросил его, разве это пустяк? Может ему не стоило так много ругаться, однако тут не было взрослых, которые могли бы ему запретить говорить плохие слова, а папе насрать на него. Папа его бросил. Позже Мегуми впал в безразличие. Как робот, он выполнял все поставленные задачи: просыпался, шёл в школу, растягивал оставшиеся деньги как мог и покупал необходимые вещи в магазине (на самом деле крал, но он в этом не признавался даже себе: отец научил его никогда ни в чем не сознаваться). Он почти мог притвориться, что это его обычная жизнь: папа уехал в командировку и скоро вернётся домой, весь потрёпанный, и сначала не поймёт, что это за мелочь живёт в его квартире, но со временем опомнится. В конце концов он всегда вспоминал Мегуми, свое маленькое благословение. Однако он чувствовал себя проклятием. Иначе почему его отец никогда не хотел быть рядом с ним? В какой-то момент он решил: к чёрту его отца. Раз он не заботится о Мегуми, то и самому Мегуми на него плевать. И так шли дни. Сегодня по пути домой он украл кошелёк прохожего, который имел до тупого широкие карманы. По качественной одежде и дорогим на вид часам Мегуми предположил, что у того при себе достаточно наличных, и не прогадал. Внутри него загорелся маленький уголёк вины, но он мигом его погасил, ведь в чём его вина, если этот идиот не заметил, как школьник обокрал его? Мегуми не уважал тупых людей, а этот прохожий явно был таковым. Теперь, с лишними деньгами в кармане, он может позволить себе сытный ужин.

***

Тоджи, мягко говоря, ахуел. Вот он уже приготовился к смерти, пафосно произнёс свои последние слова, и, казалось, его сердце застыло. Небытие звучало приятно: возможность исчезнуть, не будучи обременённым чем-либо. Ну, благодать. Тьма заполонила его зрение... А потом неприятный яркий свет ослепил его. Щурясь, Тоджи увидел перед собой того беловолосого олуха. Пацан всё ещё давил лыбу и выглядел довольно неуравновешенным, а когда заметил, что мужчина пришёл в себя, обрадовался и противно пропел: — На мгновение я подумал, что ты всё же умер и техника не сработала! Но блин, я ведь не могу забрать у бедного ребёнка его отца! И Тоджи не мог понять, про кого он, блядь, говорит. В мыслях мелькнула картинка: чёрные волосы, торчащие во все стороны, — прямо как у неё, — и водянистые изумрудные глазах, что смотрели на него с непонятной эмоцией; угрюмое выражением лица, которое он сам часто наблюдал в зеркале. Чёрт, совсем из головы вылетело. Видимо, на лице отразились все его эмоции, потому что выродок из клана Годжо усмехнулся: — Ты уже успел забыть, о ком мы говорили? Твой сын! Последние слова он произнёс с таким напором и ядом, что Тоджи скривился. На языке вертелись отмазки, отрицание того, что у него когда-то был такой сдерживающий фактор в жизни. Но последующие слова не дали ему возразить: — Я отпускаю тебя. — ...Почему? – спросил мужчина, дымка уже спала с его разума, позволяя оценить ситуацию. Они были всё на том же месте. Позади него была проделана огромная дыра от совершенно ужасающей техники белобрысого идиота (он бы в этом не признался даже под дулом пистолета), но, что удивительно, его оторванная рука вновь была на месте. Вполуха слушая подростка, он поводил плечом и не ощутил особой боли. Бла-бла — иди воспитывай своего ребёнка — бла-бла — я за тобой слежу — бла-бла — когда придёт время, из него выйдет могущественный маг — бла-бла — почему ты его Зенинам продал? Тоджи хранил молчание, не видя смысла оправдываться перед Годжо. Причин было много и каждая ощущалась сейчас как что-то несуразное и глупое. Это просто казалось ему правильным решением в тот момент. Только перед смертью он задумался о том, что обрёк своего сына на жалкое существование в рядах Зенинов, где всему была своя цена, а если стоишь ты мало, то ты лишь грязь на их ботинках. Тоджи был такой грязью: позор семьи без единой капли проклятой энергии. Но ведь его сын унаследовал Технику Десяти Теней. Это что-то да значило, верно? Он был бы самым ценным сокровищем для этих мудил, которое они бы берегли как зеницу ока. И всё же, почему он посчитал нужным сообщать левому пацану о своей сделке с Зенинами? Надеялся на то, что Годжо её разорвёт, что ли? Нет, глупость какая. Просто... вырвалось. Минутная слабость. — Мы договорились? — спросил подросток, пронзительно глядя на Тоджи. Мужчина стиснул зубы, но кивнул. Делать нечего. Ему пора навестить своего сопляка.

***

В разорванной футболке с пятнами крови он приковал бы к себе много странных взглядов, так что приходилось вилять по закоулкам, натыкаясь на бомжей и других сомнительных личностей, которым не было никакого дела до его одежды. Дорогу в ту захудалую квартирку, которую он не осмелился бы назвать домом, Тоджи помнил лишь смутно, благо мышечная память не подвела, приведя его к нужному зданию. Не желая быть замеченным соседями, он быстро прошёл к нужной двери и постучал в неё. Не послышалось ни одного шороха, ни вздоха, только мёртвая тишина. Пару секунд ничего не происходило. Ещё несколько стуков остались без ответа. Он с раздражением наклонился к дверному глазку и, не будь он таким наблюдательным, не заметил бы быстрой вспышки зелёного, что юркнула чуть поодаль. — Я знаю, что ты там, — сказал он низким голосом, изрядно уставший от разговора с дураком Годжо. — Открывай уже, а? Щелчок. Дверь наконец распахнулась настежь. Он хотел было зайти, но, встретившись взглядом с ребёнком, резко остановился. Внутри него зрели непонятные чувства, такие бесполезные, скребущиеся по стенкам сердца. Его сын смотрел широко распахнутыми глазами, всем своим видом напоминая мертвеца: кожа бледная, по лицу видно явное недоедание. Так они и стояли некоторое время, пока Тоджи не отвернулся, проиграв игру в гляделки. Он не хотел думать о последствиях своего ухода и не думал. С глаз долой, из сердца вон. Тоджи забыл про существование того единственно хорошего, кто произошел от него на свет, и не вспомнил ни разу. Даже грёбанный Конг Шиу помнил о мальчике, а ведь он никоим образом не был связан с ним. Тоджи прошёл в квартиру. Гостиная, совмещённая с кухней, была захламлена, все покрыл толстый слой пыли и, он уверен, точно такая же ситуация наблюдалась в других комнатах. Он не мог ожидать чистоплотности от молокососа, хах. Осматриваясь, Тоджи ощущал то, как за ним неотрывно наблюдал молчаливый мальчуган. Мужчина уселся на кресло, его знакомое удобство пробудило воспоминания о вечерах, проведённых за просмотром футбола, когда помещение выглядело хоть чуточку обжитым. Разительное отличие от нынешнего положения дел. Будто всё умерло с его уходом. — Ты вернулся, — заговорил пацан, оставаясь на расстоянии от него. — Почему? — Что значит "почему"? Говорил же, я вернусь. Ложь его нисколько не беспокоила. Он часто врал. Если кто-то ему верил, то значит, что это просто дурак и заслужил быть обманутыми. Однако... Почему-то прямо сейчас ему стало немного стыдно. Мальчик сохранял напускную безэмоциональность, но Тоджи заметил, как его маленькие ладошки сжались в кулачки. Ни на йоту не поверил. — Ты никогда не пропадал так долго, — обвинение в его тоне было чётким и ясным, а хмурая гримаса исказила измождённое лицо. Он казался куда старше... Сколько ему там годков? Четыре? — Это всё неважно. Теперь я здесь. Ты ведь мой сын, я бы не бросил тебя. Ложь, ложь, ложь. Казалось, что эти ядовито-зелёные глаза видят его насквозь, разоблачают всю его пустую сущность слой за слоем. — Как меня зовут? — неожиданно спросил ребёнок. — Чего? — Скажи. Моё. Имя. — Хм... – он подпёр щеку рукой, нахмурившись. Звонкое имя задержалось где-то на его языке; женское, довольно милое. Что-то на "М". О, может?.. — Мидори? Мальчик одарил его таким убийственным взглядом, что Тоджи немного испугался (смутно догадываясь, что он сам научил его этому). Ребенок издал то ли вздох, то ли смешок, и удалился вглубь квартиры. Мужчина остался один, глубоко озадаченный. «Так какое у него имя-то?»