Принц должен быть счастлив

Ⅰ

      Пробираясь сквозь цветочный сад розо́вых кустарников, юный валет, то и дело цепляясь краями багровой ливреи за настойчивые колючки, шипел себе под нос и торопливо продолжал свой путь вглубь королевского цветника. Какой отчаянный парень! Здесь пахло самой что ни есть настоящей весной: налитыми кровью вишнями, сочными красными яблоками, белыми лилиями, горько-сладкими червонными розами и свежей водой из единственного фонтана, обрамленного оградкой из мрамора и украшаемого с двух сторон гипсовыми статуями безымянных женщин. За этим садом — необычайной красоты замок, а в замке — необычайной красоты принц.       Ну, и принцессы.       Но принц был самым необычайным для валета!       Только ради него сейчас он бежал стремглав, крепко сжимая загадочный свёрток в ладони и задыхаясь от спешки в столь раннее утро. Ни одна птичка ещё не взлетела на яблочную ветку дабы петь валету Хоферу сладкие оды, что превозносили бы его мятежное сердце ввысь, и ни один алебастровый лебедь на гладком озере ещё, ах, да как он посмел, не опустил свою голову покорно вниз, чтобы соответствовать чёткой половине сердца.       Он оглядывался по сторонам, но не забывал смотреть под ноги. Его шаги, как звонкие капли беспрерывного дождя, отбивались по круглым, каменным брусчаткам, в трещинах которых тоненькими лианами разрастались вьющиеся сорняки. Или это всё же было что-то большее? Маленькие, совсем крошечные белые цветы, похожие на более стеснительную версию раскрепощённой пурпурной ипомеи.       Сегодня поистине особенный день. Возможно, это не отмена смертной казни, не повышение в должности и не бесплатный фаршированный яблоками поросёнок (досадно), но всё-таки событие сегодня важное.       Совершеннолетие принца Сону-Уильяма Блауна.       Одно упоминание его великолепного имени побуждало людей падать на колени, класть руку на сердце со словами: «Наш многоуважаемый принц, будущий король графства Лестершир! Слава Его королевскому Высочеству, принцу Сону-Уильяму Блауну!», склонять головы до самой земли и молиться за его вечную жизнь.       Двойное имя ему было дано не для красоты. Вернее, не лишь для красоты.       При полном противоречии характеров его родителей, изменчивом, капризном характере матери-француженки — Королевы Сильвии, и смирном, земном характере отца-англичанина — Короля Леонарда второго, никто из них не пришел к единому.       Француженка боготворила золотое имя, имя солнца «Сону», в то время как англичанин хотел обойтись стойким, мужественным именем для настоящего короля «Уильям».              Принц, к слову, мог стать кем угодно, как неприметным, скромным бутоном ромашки, соответствуя «Сону», так и весьма независимым стеблем нарцисса, несомненно, соответствуя «Уильяму».       Кое-кто, правда, считает, что в Сону прекрасно ладит и то, и другое.       Чонвон был всё ближе к своей цели, по мере того, как он преодолевал каменный подъемный мост над рекой, что служила некой оградой от внезапного нападения большого войска. На дне реки были установлены остро-заточенные колья, затрудняющие преодоление её вплавь, ведь кто знал, когда найдётся желающий покуситься на королевскую жизнь?       По привычке он поднял массивную ручку-кольцо главной двери, намереваясь постучать нею три раза. Когда она отворилась, оттуда проворно выбежали две красивые прислужницы, прибиравшие в комнатах. Они, от сильного стыда, прикрыли лица рукавами, словно испугавшись присутствия мужчины. Куда больше смутился сам Чонвон, не успев как следует поприветствовать знакомых ему, хоть и на словах, дам. Ещё бы, он выглядел как одичавший пёс, весь красный и запыхавшийся.              — Уже вернулся, Чонвон?       Хофер проследовал в замок. Принц не заставил себя долго ждать, явившись на верхней ступени лестницы в тот же час, когда валет едва успевал перевести дыхание после бега.       — Ага. Я хочу пить, Ваше Высочество, — надломленным голосом промолвил тот, практически валясь с ног.       Его мучила изнуряющая жажда, которая колошматила его пустой желудок в клочья, будто через мясорубку, учащённое сердцебиение, что грохотом давило на слух, а язык до сих пор не присох к нёбу только благодаря яблоку, съеденному в королевском саду по дороге.       — Кувшин на кухне. Я приказал Эвану отнести его на кухню. Ему там место, к слову, а не в твоих покоях, — с каплей клюющей иронии ответил принц.       Чонвон был похож на светофор, то бледнея, то краснея, а то вовсе зеленея от сказанного. Эти слова ударили в голову кончиком кинжала и тот осознал, что по чистой случайности начал хранить королевский хрустальный кувшин у себя в личной комнате, выпивая из него воду по вечерам, ведь после той приказанной Уильямом работы, что выполнял валет за день, ужасно хотелось только двух вещей: спать и пить.       В обязанности Чонвона как персонального прислужника принца и только его входил ряд тяжких дел. Ему нужно было носить еду, чемоданы, напускать ванну для принца, брить, стричь, убирать в его покоях, а иногда даже и в самом замке, если прислуги других членов семьи были заняты; чистить обувь и натирать их до сияния, стирать вещи, которые перед этим так же валету предстояло заказать у портного. Всё вполне посильно двадцатилетнему юноше, только вот принц вечно сменяет приказ за приказом по хлопку своих атласных перчаток.       Блаун, чинно спускаясь по лестнице, с особым умыслом провел по деревянному перилу кончиком указательного пальца. Некогда белоснежная перчатка собирала на себя всю сероватую грязь, пачкалась, пока палец медленно, от начала и до конца, исследовал его длину.       — Тут пыльно, Чонвон.       Принц просто издевался над ним после оплошности!       Чонвон выпрямился, слушая хруст собственной поясницы и старался мягко улыбнуться, дабы получить хоть немного пощады от светлой фигурки принца.       — Я ещё не завтракал, мой принц.       — Тогда чего бегаешь как ослик за морковкой? — фыркнув, принц наконец соскочил с последней ступени и пошел в сторону кухни. Чонвон смиренно пошел следом. — Работы для тебя навалом!       Хофер сощурился, пытаясь разглядеть лицо деликатного Уильяма и уловить чья сторона его характера сейчас преобладает. Всё, что удалось увидеть, это темные глаза и губы, что были одинаково равнодушны, в какой-то мере тоскливы. На памяти валета принц всегда был таким. Холодным, как декабрьский снег, отстранённым, как дворовой котёнок и нежно-строгим, как школьные учителя. Не было так принято шептаться, но половина крестьян города твердила об одном, — что единственного сына семьи Блаун даже коснуться страшно, насколько бесчувственным он казался. Его улыбка, если и мелькала, о, удача, была натянутой, ненастоящей, но настолько отточенной, что Сону казался вполне счастливым наследником.       На королевской кухне возились многочисленные прислужницы женского пола, так что Уильям, как привидение, прошел мимо них не коснувшись, а Хофер несколько дам задел по чистой случайности, густо розовея и становясь статуей у края стены. Он сразу же увидел кувшин с водой, с жаждой и бескультурьем прислоняясь к горлышку губами, от чего принца охватила неловкость. В мальчишке не было ни капли воспитанности.       Разнообразие женского пола поражало. Близь шести женщин и всего трое юных дев, но хихикали и сплетничали между собой все до единой. В Англии таких прозвали «кофейные сестрицы». Любительницы королевских интрижек, жарких сплетен, что передавались из уст в уста с выраженным потрясением. Когда же Сону-Уильям только появился на пороге кухни, те замолкли, толкая друг друга локтями.       Но это было заметно. Это было бы незаметно лишь в том случае, если бы у Сону были глаза на затылке и затычки в ушах.       — Не слишком ли сладкий крем, Ваше Высочество? — спросила одна из дам пожилых в фартуке, демонстрируя сливочный крем для будущего праздничного торта.       Сону снял перчатку и окунул палец, слизывая крем кончиком языка, что после таял на его корне.       — Добавьте ещё сахарной пудры.       Женщина кивнула, кусая выразительную усмешку.       — Ваше желание — закон.       Лишь утро, но все как могут стараются ублажить Сону перед предстоящим балом в честь его дня рождения. Ублажить и утешить, ведь тот не то чтобы не любит или ненавидит своё день рождения, он ненавидит людей, которые будут окружать его на балу весь вечер.       Королей и королев, да таких старых, что эра мезозоя по ним плачет. Они-то получше принца знают, что ему стоит делать, а чего лучше избегать, какого цвета наряд носить, ведь этот бело-голубой жилет на нём такой девишный, воздушный, ну вы ведь не принцесса в конце концов, Ваше Высочество, не порождение греховной содомии.       Сону ненавидит принцесс, что из конца бального зала, посмеиваясь между дружкой, будут хлопать ресницами и по тысяче раз смахивать припудренные кудри с обнажённых плеч, добиваясь его внимания.       Больно признавать, но ему надоедала и не имеющая смысла болтовня семьи за обедом, когда самая младшая из его трёх сестёр — рыженькая Агнес, строила башенки из деревянных кубиков с алфавитом на каждой из сторон прямо на столе, что те иногда падали ей в тарелку с рыбным супом (вонючим и противным по мнению двенадцатилетней), разбрызгивая содержимое на среднюю из сестёр.       Средняя из сестёр, златовласая Вивьен, тем временем всё ещё медленно посербывала суп с серебряной ложки, мечтательно вздыхая. Её мысли были напрочь заполнены принцем из соседнего королевства, коего видела она лишь один раз — когда на того неудачно напала её собака породы афганская борзая, длинноногая белая красавица Лора, от чего тот испуганно вскочил на дерево. Да Лора всего лишь хотела его поприветствовать!       Любовь зла, полюбишь и...       Для старшей из сестёр это выражение незнакомо. Кому вообще есть дело до этой болезни с тошнотворным именованием «любовь»? По большей части она приносит страдания, несостоявшиеся надежды и горькую тоску.       Ванесса ела суп не спеша, но довольно торопливо. Этот темп можно описать как приличный. Она либо ни о чем не думала, либо думала о многом. А если она думала о многом, всё равно всегда отзывалась на своё имя вовремя.       У Ванессы грамотно поставленная речь, которой леди, без сомнения, гордится, каждый раз удачно толкая выразительные фразы на королевских событиях. У неё длинные каштановые волосы до поясницы, которые дурманяще пахли ландышами и никогда не доводилось им быть собранными в пучок. Распущенные женские волосы — мечта, восхищённо провозглашал кучер Эберхард всякий раз, когда ему доводилось отвозить принцессу в частную школу.       Ванесса не была глупышкой. Среди своих сверстников на уроках логики в частной школе для девочек она была единственной, способной возразить мистеру Грею, чьи занятия ни разу не обходились без тонкого намека на то, что вас учить логике, леди, как горохом об стену.       «Сегодня мы поговорим о том, что является составляющим логики и отсутствует у женщин — мозг!»       Ванессе это надоедало и неимоверно злило. Её злило вечное унижение женского пола, когда дело доходило до знаний, до науки, да до всего, что казалось мужчинам в округе суто мужским!       Единственное, что объединяет сестёр и их старшего брата — голубая кровь, хоть королева с королём вечно твердят, что все их дети как две капельки чистейшей воды!       — А вы сладкоежка, — усмехнулся Чонвон, когда Его Высочество потянулся к банке мёда. — Интересно, пчёлы могли бы принять вас за сородича или за кусочек мёда?              — Хофер, — отозвался принц, темнея во взгляде. Хотя кто знал, от чего на самом деле он потемнел.       Кадык Чонвона вздрогнул, камнем ударяясь о бронзовую шею. Хофер, пускай и ненавистная ему фамилия по многим утаённым причинам, но звучит так неописуемо великолепно с губ Его Высочества, его деликатного с лица принца и, хотелось бы сказать, друга. Или... да, пожалуй, друга.              — Да, мой принц? — как можно невиннее произнес валет.       — Хватит дурака валять. Давай ещё раз пройдемся по всему списку важных дел на вечер. Не хочу опозориться и запомниться всем, как невежда, что не поклонился королю семейства Боренже́ и не поцеловал руку его страшно красивой дочери. Ужасает одна лишь мысль, что запомнюсь кому-то не в лучшем свете! — Уильям хлопнул в ладоши, выражая наигранное восхищение. В его подлинность не поверил лишь Хофер. Он до жути, в самом деле до жути хорошо его знал.       — Вы всегда прекрасны, — улыбается валет, ловя блики стеснительности в глазах принца. Дамы при услышанном молниеносно кивают.       — Ты говоришь это только для того, чтобы порадовать меня, — отмахнулся тот, не сдерживаясь от ложки приторно-сладкого мёда.       Да если б не прислужницы поодаль, Хофер бы произнёс эти слова громче и подкрепил их страстным поцелуем в знак честности.       — Я никогда никому не говорю что-то только ради того, чтобы порадовать. От чистого сердца, — отрезал валет, сделав элегантный поклон с рукой на левой стороне груди.       «Твое сердце не такое уж и чистое. Как и мое», — пронеслось в голове второго.       — Сделал дело гуляй смело, — Сону вздёрнул свой нос, указывая ложкой на свёрток в руках парня. — А ты ещё ничего не сделал!       — Вы правы! Уже разворачиваю!       Чонвон распустил ленту на свёртке, встряхивая им в воздухе так, что тот лёгким движением развернулся. Валет прочистил горло, норовя торжественно прочесть список, но ахнул, когда принц коснулся бархатными пальцами его, выхватывая свёрток.       — Ой, да дай сюда.       Список дел на вечер, казалось, был самым бессмысленным, но по правде говоря только он мог поддерживать память принца в тонусе на пару с движениями вальса.       Надеть торжественный наряд? Он помнит о нем ещё как. Хофер собственноручно пришивал бусины к лацкану пиджака тонкой иглой и золотыми руками, ведь в один вечер Блауну показалось, что стеклянные бусины великолепно дополнят образ. Чонвону дважды повторять не нужно. По вечерам в покоях принца горел едва заметный свет. Пока Сону сладко сопел на кровати, валет работал под огнём тлеющих свеч в его комнате.       Поприветствовать гостей? Тоже не новизна.       Поклониться королю, вдовцу семейства Боренже́ и, несомненно, поцеловать руку его страшно красивой дочери — Софие.       — Господь милостивый, неужто? Я так и знал, — почти раздражённо вздыхает Блаун.       Валет его понимает лучше, чем кто-либо другой. Он знает, к чему это тянет и его сердце не в первый раз ранят сотни шипов.       Уильям ещё больше потускнел от этих мыслей, дотоле не пробежался по очевидному списку и достигнул чего-то совершенно не очевидного.       Испокон веков известно, что всеми чествуемый принц должен быть счастлив, в особенности на своё совершеннолетие. Только вот в конце списка неотложных дел принц Уильям никак не ожидал увидеть это утверждение.       «Принц должен быть счастлив!», написано твёрдо, кривым почерком и поплывшими по бумаге чернилами. Вчера этого пункта не было. Сону клянётся, что не было!       Как только имя Чонвона повисло на кончике языка, тот скрылся за дверью, как встревоженный кролик.

Ⅱ

      Сону уже досадовал, что пришёл сюда.       Для него быть принцем — это не кружиться в кругу царских особ по кругу, щебетать о чём-то глупом в тихих уголках бального зала за бокалом шампанского и тем более не видеть в каждой принцессе потенциальную невесту, что делают его родители. Для него быть принцем — это честь, достоинство. Это не боязнь взять ответственность за каждого человека в графстве.       — Была моя воля, я сюда бы ни ногой.       Он посмотрел на Ванессу нервно, морща нос. Он кланялся и ему монотонно кланялись в ответ. На груди сверкала брошь из рубина. Чонвон почему-то, перед тем как заботливо заколоть её на пиджаке принца и куда-то сбежать, сказал, что брошь сыграет важную роль на балу. Наверное он имел в виду то, что каждый мимо проходящий будет завистливо на неё глядеть и нахваливать. Впрочем, так и случилось.       — Если ты трепещешь от встречи с Софией, я могу тебя обрадовать. Ее отец пришёл сам, — Блауну хватило минуты чтобы переварить сказанное и широкая улыбка расползлась по лицу.       — Да ты шутишь!       Младшая настойчиво пыталась ослабить нити корсета позади себя, что сдавливали и без того тонкую талию да хрупкие рёбра, вместе с тем ещё раз глядя в толпу. Если для юноши отсутствие принцессы было божьим даром, для девушки — грустным осведомлением.       Ей так были по душе подобные ей молодые красавицы. Поцелуи с ними слаще, как тающая во рту сладкая вата. Объятия с ними в разы мягче, из этих ласковых рук вовсе не хочется вырываться. С ними не ощущается тревога от боязни взболтнуть лишнего, рассмеяться как-то лающе громко, не как подобает принцессе или же совсем глупо повести себя в кругу. Единственное, что ощущается Ванессе с девушками, это приятное волнение и учащенное сердцебиение. Разве не это именуют наслаждением?              Ванесса, точно как и Сону, стыдится своего сокровенного секрета на пару с громкими высказываниями о том, что любовь не имеет пола. Всё это было брошено в невидимое письмо и намертво закреплено печатью из сургуча.       Кучера Эберхарда Уильяму было искренне жаль. Хороший парень, трудолюбивый, да и любовь его к старшей принцессе ненавязчива, даже в какой-то мере скромна, но ещё не знает, что чистосердечное признание может обернуться крахом, а правда, что стоит за всем этим, — страшнейшей трагедией.       — Помочь, милая?       Сону не дожидаясь ответа бережно распустил нити перламутрового корсета на спине и завязал их бантиком не до былой тугости. Вот, для него завязка корсетов на пару с плетением косичек являлась секундой времени, а все вокруг говорили, что для принца ничего легче борьбы на мечах нет.       — Мне уже ничего не поможет.       — Ну, не будь как умирающая среди грозы утка.       Обладая изрядным аппетитом, гости съели изрядное количество "жёсткой как подошва" свинины и поглотили не мало шампанского. Пудинг и яблочный пирог были уничтожены мгновенно, как листва, на которую налетела саранча.       Отец Софии подкрался исподтишка буквально, чтобы наконец выдать причину отсутствия дочери: «Недомогает она», как будто у Сону это вызовет сочувствие.       — Король без достойной королевы, как женщина без котелка, — принц не отвечал на слова, лишь ломал пальцы за своей спиной и медленно кивал. — Потому быть тебе женихом для Софи, она вся собой красива и не дурна, — продолжал король, с усиленным на этот раз достоинством. У Блауна кружилась голова от настойчивости мало что слов, так ещё и грубой ладони на своём плече.       Из мужчины красота делает раба, без сомнений. Но красота принцессы его никогда не волновала, он даже не считал её красивой.       Поистине его тревожила лишь красота валета. Красота того, на кого Блаун мог беспрерывно смотреть, подпуская к себе ближе чем на один жалкий фут. Красота того, кто будит его по утрам, при том что сам едва выспался, заботливо поглаживая оголенное под длинной рубашкой не по размеру плечо и целуя в уголок надутых губ.       Чонвон стоит поодаль, играя пальцами в воздухе, пытаясь что-то показать, изобразить, донести до принца.       Я. Ты. Идем.

      Куда?

      А ты будто не знаешь.       Хофер пожимает плечами, припадая губами к бокалу.       — Принц, у меня муха в моем супе! — вопит кто-то из толпы за столом.       — Уильям, подойди сюда, дорогой, я хочу представить тебя принцессе семейства Браун, — ласково произносит его мать.       — Ваше Высочество, Джейка обокрали в самый разгар бала, примите меры.       Джейк, что лишился своего драгоценного кольца, поведясь на какого-то ловеласа в маскарадной маске, огрызается на слова дворецкого:       — Меня охмурили, а уже после обокрали!       Смешавшиеся воедино шумные голоса гостей бала, что доросли до степени неразберихи, так сильно давили на ушные перепонки чувствительного принца, что тот не выдержал и пошатнулся, делая неуверенный шаг назад, отчего дамы в немом испуге прикрыли крашенные губы пастельными веерами, а их кавалеры, в том числе друзья Сону, были готовы метнуться к нему.       В самый подходящий момент камень на броши вывалился из золотой сердцевины. Сбоку послышалось довольное хмыканье.       Чудесный момент, чтобы свалить отсюда со словами: «Чонвон приклеит обратно и я вернусь».

      

Ⅲ

      — Действительно ничего лучше не придумал, кроме как схалтурить мне брошь?       Дверь закрывается.       Его губы таят в губах Чонвона, как имбирное печенье в молоке.       — Это был самый менее эгоистичный план из всех придуманных.       После ночи, освещаемой миллионом вспыхнувших звёзд, Уильям с уверенностью сможет отметить последний пункт списка неотложных дел как выполненный.       Сегодня принц определённо счастлив.