Только он.

      Марин плюхается на мягкую кровать, издавая стон наслаждения. В ногах приятная тяжесть, а поясница немного болит, но всё это не так важно и не так сильно приносит удовольствие, как тот факт, что он наконец сводил Аркашу по магазинам. В течение нескольких недель он всё никак не мог выкроить денёк, чтобы расслабиться со своим мальчиком. И сейчас видеть, как Аркаша с пусть и уставшей, но довольной улыбкой доставляет к общей куче бумажных пакетов ещё три, — какой-то отдельный вид извращённого удовольствия. — Надеюсь, ты доволен, котёнок, — хрипло произносит Марин, наблюдая за худыми бледными руками, которые так эстетично достают из какого-то пакета, который Марин не помнит, чёрную глянцевую ткань. — Конечно доволен, — отвечает Аркаша и, подойдя, целует, прытко прижимаясь своими губами к его. — Мне нужно отлучиться ненадолго, переоденься в домашнее и жди меня, — шепчет, находясь у всё ещё приоткрытых губ, так и просящих поцелуев.       Мажет губами по щетинистой щеке напоследок и с улыбкой, отстранившись, направляется в ванную. Марин облизывает губы, следя за удаляющимся худым силуэтом. Его мальчик купил что-то без его ведома и явно хочет порадовать.       Марин погружается в мысли, вставая с их кровати. Со стороны так и не подумаешь, что статного строгого руководителя крупной фирмы манит этот чёртов хрупкий мальчишка. И сам Марин не понимает, чем ему так приглянулся Аркаша, но каждый раз он не может контролировать себя, находясь рядом с ним. Хочется целовать его безостановочно, дарить сотни подарков, отдавать всего себя ему без остатка, быть с ним, делать всё, что только он попросит, лишь бы вдыхать сладкий аромат его кожи, тонуть в нескончаемых стонах, прижиматься так, чтобы между телами не оставалось и миллиметра.       В руках оказывается светлая хлопковая ткань, когда Марин замечает, что с лица не сходит улыбка.       «Влюблённый дурак», — думает, усмехаясь реакции собственного тела на одни лишь мысли о мальчишке.       Расправляет сложенную пижаму, чувствуя трепет под рёбрами, словно ему не тридцать с лишним лет, а только семнадцать. Да, Аркаша плотно засел в его голове, ведь после его появления Марин нашёл свой стимул жить, только бы стать для него самым лучшим, чтобы он и не смел заглядываться на других.       Футболка и шорты на кровати, а Марин уже в домашнем поправляет чёлку, раздумывая о том, что же приготовил ему Аркаша. Ведь эта чёрная ткань может быть чем угодно: от кожаных штанов до, может быть, какой-нибудь облегающей кофточки. И предвкушение дурманит разум. — Мари-и-ин, — раздаётся голос его мальчика. — Что, котёнок? — спрашивает, складывая уличную одежду на стул. — Выключи свет у себя, — жалобно просит. Марин тянется к выключателю, но удовлетворить собственное любопытство тоже хочется. — А что такое? — Мне просто очень неловко, — отвечает, выглядывая из-за приоткрытой двери ванной. Марин выключает общий свет, остаются только длинные лампы по бокам кровати, которые нужно выключать отдельно. Но, видимо, Аркаше хватает и так, потому что он выходит из ванной, прикрывая за собой дверь. Марин видит только хрупкий силуэт, который постепенно приближается. В комнате горят рыжеватым оттенком приглушённые лампы. — Иди ко мне, котёнок, — хрипло говорит Марин, протягивая руки к своему мальчику, который неловко переминается с ноги на ногу, стоя в проёме комнаты. — Я не знаю, идёт мне или нет, но я очень хотел постараться для тебя, папочка, — смущённо произносит Аркаша, наконец заходя в комнату.       Их игра «котёнок-папочка» давно вышла за все рамки дозволенного, но они продолжают, скатываясь на самое тёмное потаённое дно.       Тёплый свет падает на его фигуру — и Марин теряет дар речи. На его мальчике чёрное облегающее платье, еле доходящее до середины бёдер, а дальше полупрозрачные чулочки… Платье облегает так, что создаётся ощущение, что на нём нет никакой одежды: даже при неярком свете видны очертания худых бёдер, впалого живота, в некоторых местах рёбер и сосков. А чёрные чулочки выделяют его и так худые ножки, делая их ещё более сексуальными. Округлые плечи, заметный румянец на скулах и кончиках ушей, ярко выделяющиеся ключицы и украшенные сетью вен руки, старательно прикрывающие пах… — Котёнок… — заворожённо шепчет, наблюдая за Аркашей, который едва решается сделать несколько робких шагов к Марину. — Не очень, да? — спрашивает, оттягивая край платья пониже. — Я пойду переоденусь, наверное… — Котёнок, прекрати, — подзывает к себе ладонями, — иди ко мне, — Аркаша нерешительно подходит, становясь между расставленных ног Марина, который тут же прикасается к глянцевой ткани, сжимая талию. — Это пиздец как красиво, — шепчет, прижимаясь щекой к его груди, пока ладони медленно опускаются на бёдра, пробираются под ткань. — Когда ты только успел… — Я же отходил нам за кофе, — отвечает с улыбкой Аркаша, не ожидая такой реакции своего парня. Тонкими пальцами скользит по спине Марина, приобнимая. — Блять, тебя в таком виде только валить и трахать, — сжимает, разводит ягодицы, впиваясь в нежную кожу пальцами. Аркаша кусает губу, сдерживая тихий стон. А в следующую секунду уже усаживается на бёдра Марина. — Пожалуйста… — шепчет на ухо, прижимаясь как можно ближе, пока Марин чуть закатывает платье, оголяя ягодицы. — Возьми меня грубо, папочка… — Марин сжимает нежную кожу особенно сильно, отчего Аркаша тихо скулит. Пальцы пробираются под кружевное (как любит Марин) бельё — и Аркаша судорожно вдыхает, соскучившись по таким прикосновениям. — Сучка… Нарываешься, знаешь же, — хрипит Марин, в следующую секунду меняя их местами. Лежащий под ним Аркаша смотрит просяще, чуть ли не умоляюще, лишь бы Марин уже хоть что-то сделал, чтобы удовлетворить бесконечно нарастающее возбуждение. — Знаю, папочка, — медленно, словно змея, обвивая ногами торс Марина, тихо произносит. Смотрит так невинно, пальцами пробирается сквозь пряди, прогибается в пояснице, прижимаясь к сильному телу над собой. — Я так хочу твой член в себе… — чуть ли не выстанывает прямо в губы, наблюдая за тем, как быстро темнеют любимые глаза. Марин целует грубо, сразу пробираясь языком, ловит губами несдержанный стон, а Аркаша наконец чувствует, что дорвался, что теперь можно больше, можно грубее.       Марин, проскользив ладонью по бедру, проникает под край платья, отчего Аркаша непроизвольно толкается тазом, желая получить прикосновение к болезненному возбуждению. Но Марин не выполняет немой просьбы, стягивая бельё вместо касания. Аркаша сладко стонет, ощущая, как перестаёт натирать головку. — Пиздец, котёнок, — шепчет он, пробираясь пальцами под край платья. Его мальчик возбуждает его до предела, отчего движения становятся всё более дёрганными, желающими. — Тебе пиздец, котёнок, — жар слов обдаёт ещё чистую кожу шеи Аркаши, который весь плавится, ощущая, как сильно сжимаются пальцы на талии, чуть ли не оставляя кровоподтёки. Губы Марина оставляют дорожку поцелуев вдоль артерии — и Аркаша теряется в собственных стонах.       Сам он не действует, Марина не раздевает, наслаждаясь той несдержанностью, которая одолела его парня буквально за первые пару аркашиных слов, если не за один мимолётный взгляд на плавные изгибы почти обнажённого тела.       Марин жадно целует любимую нежную кожу, опускаясь всё ниже и ниже, снова присваивая себе каждый сантиметр его тела. А Аркаша всё не может перестать шептать «твой», утопая в безумно знакомом ощущении принадлежности. Мариновы ладони, словно расплавляя, обманчиво ласково гладят его бёдра, задевая края чулков, поцарапывая, пощипывая. Его мальчик поддаётся на ласки, похрипывая от желания, порабощающего разум за считанные мгновения. — Не представляешь, насколько я люблю тебя, — шепчет Марин, стягивая тоненькую бретельку. Она, дразня, спадает по руке, позволяя грязным мокрым поцелуям опуститься к груди.       Аркаша в забвении шепчет смазливое скомканное «Я тебя тоже», продолжая изгибаться. Его тело отвечает на чувства прогибами и мурашками, и Марин это чувствует, наслаждаясь его неприкрытыми эмоциями.       Ему, кроме этого чудесного мальчишки, никто больше не нужен.       Только его стоны. Только его блестящие желанием глаза. Только его развязный шёпот о бесконечной любви. Только его сорванный от безмерного удовольствия голос. Только его линии торса, изгибающиеся от прикосновений любимого.       Только он. Только он, и никто другой. — Пожалуйста, — тихо-тихо умоляет Аркаша, скользя хрупкими пальцами по накачанной груди. Марин выпадает из своего мира, оказываясь уже почти полностью голым — на нём только верх пижамы — между широко разведённых ног мальчика. — Конечно, котёнок, — шепчет Марин, плавно толкаясь тазом в разработанную им же дырочку. Аркаша заливается краской, видной даже в приглушённом свете, когда внутрь проникает налившаяся головка, растягивая чувствительные горячие влажные мышцы. — Хорошо, мой мальчик? — Да… — тихо отвечает Аркаша и, закусив губу, прикрывает глаза, погружаясь в негу сладострастных ощущений.       Марин, плавным толчком погружаясь полностью, рассматривает его длинные подрагивающие ресницы и едва заметную россыпь веснушек от висков до носа. Он целует аркашины щёки, словно покрывая каждую веснушку каплей своей любви.       И всё происходящее переходит грань интимности, когда Аркаша жмурится, подставляется под поцелуи, зарываясь пальцами в короткие пряди.       От каждого прикосновения губ к чувствительной коже лица мурашки пробегаются по всему телу, а сердце начинает стучать в особенном ритме. Аркаша тает в чувствах, погружаясь с головой в любовь, излучаемую Марином. — Я так люблю тебя, — снова признаётся Марин, начиная медленно толкаться. Аркаша ничего не произносит в ответ, накрывая его губы своими.       И поцелуй этот получается невозможно нежным и чувственным. Оба теряются, впервые целуясь настолько… по-другому. Аркаша большими пальцами поглаживает его щёки, стонет в губы, покрываясь испариной под платьицем из-за плавных проникновений, задевающих особенные точки внутри.       Марин не может с ним грубо. Хочется брать его долго, всю ночь, нежно, в абсолютно разных позах, на мягкой кровати, чтобы не натереть зацелованную кожу.       Аркаша его мальчик, его ласковый, любимый… Как можно ему сделать больно? И как можно отказать, когда он разводит ноги пошире и просит больше, глубже? — Папочка, умоляю…       Его высокий голос пробуждает неутоляемый голод. А одна лишь мысль о том, что для Аркаши он папочка, что может обеспечить, может дать любви, она сводит с ума, и как же Марину нравится это ощущение внизу живота. — Умница, котёнок, — мурчит Марин, позволяя себе сорваться.       Шлепки становятся чаще, а высокие стоны Аркаши — хриплее, а вскоре и вовсе переходят на громкое сбитое дыхание.       Марин знает его наизусть, каждое место, куда стоит надавить или поцеловать — и Аркаша падает в свой собственный мирок удовольствия. И он пользуется этим, постоянно вынуждая любимого позорно быстро кончать.       И сейчас Аркаша теряет способность мыслить, когда Марин, с неприкрытым наслаждением наблюдая за искажающимся от ощущений выражением лица, мелкими толчками проходится по простате.       Хорошо. Безумно хорошо. И это всё, что может сказать Аркаша, не в силах подмахивать бёдрами в такт мариновым движениям. — Да… да-а-а… — запрокинув голову, стонет Аркаша.       Он уже давно расцарапал маринову спину, но и сейчас не против продолжить, прекрасно зная, как же нравится его парню потом рассматривать следы, служащие напоминаниями их жарких ночей.       Закатавшееся, безумно красивое платье мнётся, чулки скатываются, останавливаясь на коленках, постельное бельё также сбивается.       Марин от жара его тела теряет самообладание, вцепляется губами в изгиб между плечом и шеей. Им хорошо. Доказательством этому служат их срывающиеся стоны и цепкие пальцы на влажной от пота коже.       Просыпается он из этого состояния, когда Аркаша почти кричит, растворяясь в волне оргазма, накрывшего его с головой. Его тело неконтролируемо изгибается, а дрожащие бёдра стискивают мариновы бока, заставляя его замедлиться. Аркаша, не имея власти над пульсацией, сам в последний раз (на эту ночь) насаживается на него, изливаясь себе на живот и платье, которое Марин точно будет ещё очень долго припоминать ему. — Дай мне… — целуя его щёку, практически умоляет Марин. Аркаша нехотя разводит бёдра, позволяя ему выйти и додрочить.       Марину, случайно бросившему взгляд на разморённого Аркашу, выглядящего абсолютно удовлетворённым и правильно вытраханным, хватает нескольких лёгких движений вдоль члена, чтобы с низким стоном излиться также ему на живот. — Очень сильно тебя люблю, — шепчет Аркаша ему на ухо, когда Марин, сумевший за пару минут прибраться, вытереть любимого мальчика и переодеть его, обнимает его, прижимая к своей груди. — И я тебя очень люблю, котёнок, — отвечает Марин, оставляя переполненный нежностью поцелуй за ухом. — У меня уже есть идея на следующий раз, — похотливо мурлычет Аркаша и легко утягивает довольного Марина за собой в жарком поцелуе, заставляя его нависнуть сверху. Поцелуй за поцелуем — и они снова разгорячаются, пробираясь под пижаму пальцами. Снова кожа к коже, да поинтимнее. — Не расскажешь? — с улыбкой интересуется Марин, прекрасно зная ответ. — Так неинтересно, это должен быть сюрприз, — произносит Аркаша, а затем опускается с ласково-мягкими поцелуями к его шее. Марин не может перестать улыбаться, подставляясь под аркашины ласки.       Только он, только его поцелуи и нежные слова.       Только его любовь.