Крой

      В жизни Юты Оккоцу, как на пешеходной дорожке, не без чёрных полос.       Но в последнее время дни напоминали ему бег в монохромном колесе.       С переездом не заладилось: старая мебель кутается в пыли, от запаха строительного клея лихорадит, а гвозди пора бы вбить себе в голову. Суетливо в ворохе событий, оказий и неприятных приключений дотлевает август, а на пороге сентября Юта в неловкости заламывает руки: час пробил, плата за третий курс обучения в университете не ждёт.       Было бы неплохо закончить ремонт, но по-хорошему ему на что-то необходимо есть; пропуская завтраки, Юта заработал только на поход к гастроэнтерологу.       С людьми как-то по-особенному не вяжется; как много недостатков в нём внезапно выявилось за последние месяцы: то говорит невпопад, то пропускает главное в погоне за второстепенным. Необязательностью, безответственностью от него так и веет, по словам малознакомых знакомых, но собственный запах до того приелся, что его уже не распознать на себе.       То ли Юта гладит мир против шерсти, то ли из Юты её вырывают клоками.       Жить, используя прошлую кальку, не удаётся, что-то не сходится; амбиции малы в плечах, а принципы жмут. Что же делать? Неужели перешивать? Распарывать старый крой?       Побыстрее сбежать, переехать в четвёртый раз за год, то ли измениться, то ли изменить, — вот, что он выбрал. Без стыда, или кнопка на нём западает, исчезнуть с соседских радаров. Но зеркало в коридоре так и стоит, оклеенное матовой плёнкой, в ожидании не Ютиного стыда и даже не совести, а смирения.

***

      Ночи продолжают душить и купать в поту; солоно на губах, тёмные волосы облепили виски, — в полусне борьба с жарой от нехватки кондиционера, сухой язык во рту едва ворочается. Не понятно, помогает ли открытое настежь окно или делает хуже; за прохладой обратитесь к холодильнику.       Мрак ночи, её загадочность и некоторый изыск тревожат уличные фонари, их отсветы ударяются о потолок спальни и мозолят глаза, едва отошедшие ото сна. В заоконье спокойно до непривычного, будто картинка мира только прогружается; в тиши дыхание Юты кажется ему надсадным. Он сам себе кажется слишком тяжёлым для такого нежно шатающегося мира, слишком наполненным, грузным, обведённым толстым грифелем.       Комната припорошена ночью, томно плывут по полу тени, но в недрах спальни что-то трепыхается, шевелится, до того явственно, что Юта резко оборачивается навстречу слабому свечению. На этом могильном сиянии лопается мрак, но к нему не прилипает свет уличного фонаря, — мерцание холодное и зыбкое. Острое на концах, широкое к краю. Оно едва заметно вытягивается, расправляется, не торопясь, выходит из тени своей частью. Частью, что была крылом. Белым, опушённым ближе к основанию, с волочащимися по полу нижними перьями, что одно к одному ровно покрывают длинный веерообразный разворот; следом из тени выступает второе крыло, раскрываясь во всю длину, длину от противоположной стены до кровати Юты, будто давая себя рассмотреть, собою любоваться.       Мягкие на вид, хрупкие, почти прозрачные, они складываются за чьей-то спиной, как тоненькие дужки очков.       Юта с силой смаргивает наваждение, но то не сходит — оно дрожит и слабо качается. Крылья шевелятся так, как вели бы себя руки человека: приподнимаются, разминая лопатки, разгибают затёкшие части, вновь складываются и расслабляются.       — Нравится? — из темноты доносится высокий девичий голос; Юта почти слышит, как губы гостьи тянутся в улыбке.       Юта почти видит, как ямочка на правой щеке обнимает родинку.       Юта почти видит, как длинные ресницы путаются в отросшей чёлке.       Юта почти… Нет, уже не почти. Он видит её, юную девочку лет одиннадцати с каштановыми волосами, младшеклассницу в тёмно-синей сорочке, Рику Оримото, его давнюю подругу детства, в обрамлении ангельских крыльев. Кольцо на цепочке обожгло грудь.       Она выныривает из тени, как из глубоких вод, навстречу ему, улыбаясь со всей беззаботностью, что сохранилась в ней, вместе с ней перешла в инобытие, как что-то сокровенное и неотъемлемое. Её образ неестественен в своей абсолютности, идеальности; в каждом движении угадывается её теперешнее совершенство, но от юного тела так и веет холодом.       — Я так рада, Юта! — она коротко смеётся, заведя руки за спину, — а меня предупреждали, что ты можешь закричать от страха! Я была права насчёт тебя, я так им и сказала, что ты, Юта, никогда меня не боялся…       Юта на мгновение усомнился, что его звали Ютой; всё в нём разом рухнуло, как при землетрясении, но спустя мгновение поднялось, ударилось, расширилось, выходя за край. Негнущиеся пальцы сжали простыни, когда он сам вцепился в образ перед собой; лицо Рики взболтало накипь воспоминаний…       — Да уж прям! Чего меня боятся, то ли дело я была бы такой же, как там, в гробу то есть… Скажи, жуткое зрелище, да ведь, Юта? — она с сожалением покачала головой, переступая с ноги на ногу; чем-то она была обрадована, но вместе с тем до глубины души расстроена, — просто платочком накрыли, фи!       Юта коротко кивнул, не в силах отвести взгляд перед собой; память о том дне, когда Рики не стало, очень глубоко засела в нём, укоренилась, накрепко сплетясь с образом подруги. Кадры диафильмов воспоминаний прокрутились вновь. Когда Рика, едва опустив руку одиннадцатилетнего Юты, переступила какую-то незримую черту, когда Рика в следующее мгновение уже развивалась пёстрой атласной лентой по пешеходному переходу, тогда она встретила под колёсами автомобиля свою раннюю, беспощадную смерть.       — Ну-ну, любишь же ты нагнать тоску. Всё-то я смотрела за тобой, так и хотелось прийти и… защекотать тебя до смерти! — запредельно холодные ладони втиснулись между Ютиных вспотевших пальцев, Рика настойчиво ущипнула его за запястье, — перестань-перестань, я же здесь, я рядом.       В тот миг что-то окончательно накренилось, свесилось с плеч Юты и накрепко связало его с Рикой в объятиях; совсем иных, не таких, как он представлял: тёплых, задушевных, тесных; вышло иначе, по-загробному, по-настоящему. Он обнимал её, понимая это только мысленно, когда ощущал, что стискивает ледяной воздух, едва обретший плотность и форму.       — Что ты… Что ты здесь делаешь?.. — горло охрипло от слёз, размывших бывшую сухость.       — А ты не видишь? Пришла тебя проведать. — Рика склонила голову навстречу чужой, без ехидства смеясь, — я отпросилась.       — Откуда?       — Ну-у… оттуда, где я сейчас живу.       «Живёт», — думалось Юте, и от этой мысли, о жизни Рики, хотя и потусторонней, но жизни, ему сделалось радостно и горько до колик. Что вроде как были рукава и закутки в их мире, и в надмирье, в совершенно ином, трансцендентном пространстве душа Рики породнилась с бесконечностью.       — Знаешь, как там всё интересно! Я тебе расскажу. — она, полная предвкушения, после долгой разлуки набравшись историй, будто их разлука не была вечной и её причиной не являлась смерть, уютно села на кровать, поправляя смятые позади себя крылья, — я о тебе всё знаю! Следила, почти как на картинках, знаешь, с облаков.       От такой непосредственной открытости и откровенности перед ней Юта смутился, но смутился опять же только отдельным моментам, которых, к его счастью или сожалению, было не в избытке. Он приподнялся, усаживаясь в кровати, шок постепенно спадал, уступая интересу на грани любопытства.       Рика в то мгновение скуксилась, вытягиваясь по струнке.       — Как возмужал… — глубиной и сладостью интонаций она будто бы хотела перекинуть то смущение и очарованность, что нашли на неё за секунды, — мне нравилось время, когда я была выше тебя!       И не так уж важно, что продлилось это не долго.       — Я там, знаешь, как оказалась? — Рика подобралась на месте, придвигаясь теснее, — меня туда мама попросила… Я её там встретила…       Девочка слабо нахмурилась, пряча невысказанную боль за длинными волосами. Встреча с мамой, которую, как думал Юта, Рика не помнила с пятилетнего возраста, далась девочке тяжелее, чем она пыталась рассказать.       — Ушедшие просят за живых, чтобы те оказались вместе с ними после смерти. — объясняла Рика, — знаешь, Юта… тебя точно попросят, я спрашивала.       Дыхание замерло где-то на подступах ко вдоху: кого именно встретила Рика? Многих ли Юта успел похоронить? Он замялся, по-хорошему бы спросить, о ком шла речь, но всё так незначительно, совершенно безразлично, когда этот ангел рассказывал обо всём, что его волнует.       — Как хорошо, что я ушла раньше бабушки! Она бы меня точно не попросила, оставила бы здесь, я бы была мстительным духом… — Рика нахмурилась, её крылья слабо подёрнулись и ударились друг о друга, — или убираться на алтарях отправила. От неё не отделаться.       Юта слушал, вникая в суть лишь местами; он был знаком с бабушкой Рики, требовательной женщиной, на момент их знакомства ещё не достигшей преклонного возраста, но достаточно угрюмой и по своей натуре строгой.       — Ха, но она больше не смогла бы скормить мне тушёные баклажаны, какое счастье! — Рика распрямилась, гордо смотря на собеседника, — там не нужно есть и спать, если бы нужно было, то рай стал бы адом: с крыльями невозможно лежать на спине.       От девочки исходило слабое, приятное глазу свечение, что собой затмевало всё вокруг. Развернувшись к Юте, она придвинулась ближе; крылья за её спиной слабо качались, с каждым взмахом принося посеребрённую прохладу. От Рики ничем не пахло; стоило ей лечь на грудь Юты, как отсутствие всякого запаха поглотило Оккоцу; когда он чувствовал, что человек перед ним не источал никакого аромата, он имел в виду нечто совсем иное, несравнимое с Рикой: сейчас его подруга не имела запаха настолько, что Юта едва ли мог сказать, что рядом с ним кто-то находился.       — Что ты ещё видела? — его голос всё еще звучал глухо и надломленно.       — Скорее не видела. Я не встретила там своего отца. Представь! Значит, тогда он просто оставил меня в лесу одну. Я видела его в Окинаве с какой-то женщиной, он бросил меня…       Ржавой проволокой пережало сердце; Юта был наслышан о истории внезапного исчезновения отца Рики: когда девочка была совсем мала, она вместе с единственным родителем отправилась в поход, ближе к северному склону Фудзиямы, где позже её нашли в одном из лагерей; об отце Рики с того момента не было вестей.       — Мы с мамой отпросились сюда, думаю, она навестит его с ночным кошмаром!       Юта напрягся, в неверии себе его мысли никак не могли отдать швартовы: берега надежды так и манили, но логика и рассудок указывали совершенно иной путь.       — Ты снишься мне?       — Конечно. — Рика приподнялась, дабы заглянуть Юте в глаза, — мы с тобой не разговариваем, кстати, ты знал? Мы просто обмениваемся мыслями, и в твоих мыслях я разговариваю.       — Это практично?..       — Не совсем, если ты не хочешь с кем-то говорить, то от их мыслей так просто не избавишься, приходится слушать…       Молчание обступило их, невесомо легло поверх смятых простыней. Что-то искрилось в воздухе, почти касаясь их, но Рикины крылья, свисающие к полу, укрывали от редких вспышек.       Она лежала неподвижно, грудь её не вздымалась, а внутри ничего не трепетало и не билось: Рика была бестелесна в том смысле, насколько телесен призрак, каким она и являлась.       — Я видела, ты всё ещё носишь кольцо… — голос девочки зашуршал где-то внизу, приглушённый ладошкой, приставленной ко рту.       — Ношу. — честно и с толикой гордости ответил Юта; украденное у бабушки Рики кольцо, подаренное Юте, всегда находилось при нём, нанизанное на серебряную вязь цепочки. Девочка нащупала под его футболкой старое украшение, надевая кольцо на свой худенький палец.       — Носи и дальше. Но не спеши, слышишь. — она склонилась над лицом Юты, призрачно холодные волосы спрятали его от всего мира, — Если я тебя попрошу, то ты окажешься рядом, но все прошения вернуть тебя сюда заранее тщетны.       Губы коснулись лба, что покрылся наледью.       — А я о тебе всегда буду просить…