Архонт даст – свидимся!

      Чайльд Тарталья был уверен, что заключил выгодную сделку. Ещё бы — он забрал у Моракса Гнозис, и это было лучшим из всех возможных исходов миссии в скалистой гавани. Кураж триумфа сопровождал его до самых берегов Снежной, пока холодный ветер у родных берегов не привёл в чувство. Он приехал сюда не для того, чтобы отдать правительнице Гнозис и уехать обратно в солнечный Ли Юэ. То был всего лишь разовый визит по приказу Царицы, и теперь его место снова было здесь, у трона величественного Архонта, и неизвестно, когда служба снова занесёт его корабль в Ли Юэ и занесёт ли вообще.       После заключения контракта с Мораксом прошло немногим больше пяти лет — целая жизнь по меркам свободолюбивого Мондштадта или кипящего жизнью Сумеру. Но здесь, в Снежной, время шло иначе. В длинные холодные зимы всё словно впадало в спячку, останавливалось и за короткое лето не успевало оттаять обратно. Во владениях Царицы ничего не менялось.       Величественному Архонту некуда было торопиться: пять Гнозисов, один из которых передал ей лично в руки Чайльд Тарталья, уже у неё. К оставшимся двум нужно было подбираться аккуратно и медленно, и Царица сбавила скорость. Что для неё лишние пять-десять лет? Мгновение. Жители всё так же благоговейно склоняли головы перед ней на праздниках, готовые прославлять свою правительницу, но до смерти её боящиеся, а Предвестников всё так же было девять: обитые синим бархатом кресла Синьоры и Скарамуччи в торжественной зале дворца пустовали. Одиннадцатый Предвестник всё так же верным псом служил хозяйке, преданный внешне, но мысленно жаждущий ещё хоть раз вдохнуть тёплый морской воздух и увидеть издали огоньки торговой гавани.       После возвращения он поначалу успокаивал себя: осталось всего два Гнозиса, и Царица получит безусловное господство над Тейватом, помощь Предвестников будет больше не нужна, и Чайльд, если и не заживёт жизнью обычного человека, надеяться на которую в его-то положении было глупо, то сможет хотя бы забыть про свой Глаз Порчи и путешествовать когда и куда вздумается. Но в последний год миссия даже не думала продвигаться, а госпожу Царицу это, казалось, ничуть не беспокоило. «Всему своё время, друг мой», — покровительственным тоном протягивала она, когда Чайльд осторожно заводил об этом разговор.       Он считал дни с минуты, когда ступил на палубу и отплыл на родину, машинально отмечая: число измерялось уже не неделями и даже не месяцами. Без мысли о проведённом в Ли Юэ времени не проходило ни дня, и если сперва он гордился тем, что лично передал Сердце Бога в руки своему Архонту, то теперь корил себя. Что ему стоило притормозить? Почему было не оставить головокружительный успех на потом и хотя бы ещё пару недель провести там, оттягивая мучительный миг расставания?       Чайльд искренне пытался поверить в то, что он скучает по гавани из-за морского климата и вкусной свежей рыбы, а ощущение ностальгии создают воспоминания о нескончаемых солнечных днях. Но в Снежной тоже рядом было море, да и в привычный холод Чайльд никогда не мёрз. Просто дело было в другом. Просто сердце тосковало не по раскалённому камню набережной и не по спелым закатникам, а по Люмин.       Хотел ли Чайльд, чтобы она была счастлива? Конечно, хотел, вот только её счастье заключалось в том, чтобы найти брата и вместе с ним покинуть Тейват навсегда, чтобы исследовать другие миры, куда более справедливые, куда менее жестокие. По утрам он молил небеса о том, чтобы с ней всё было хорошо, а вечерами боялся, что её главная мечта сбылась, ведь это значило бы никогда больше не увидеть Люмин. Поэтому больше всего на свете Чайльд мечтал, чтобы той секунды, когда он, стоя на палубе корабля с гербом Снежной и бесконечно всматриваясь в отдаляющийся золотистый берег, перестал различать хрупкую фигурку в белом платье, никогда не случалось. Но она случилась. Случилась, как и десятки, сотни, миллионы следующих за ней секунд, когда он продолжал жить, но уже без неё.       Как мог он смириться с мыслью, что больше её не увидит? Как мог не искать с ней встречи, если каждую ночь во сне видел высокий потолок Золотой Палаты? Он запомнил его выгравированные металлическими нитями узоры наизусть, когда на этот потолок они с Люмин смотрели, лёжа на полу после своих поединков.       Этот узор отпечатался клеймом у него на обратной стороне век, и всякий раз, закрывая глаза, Чайльд хотел снова почувствовать спиной холодный мраморный пол Золотой Палаты, снова взлететь над ареной, подхваченный Ладонью Вихря, которая с тренировками выходила у Люмин всё мощней и мощней. Ни один Анемо Глаз Бога не смог бы воссоздать такой заманчиво приятный и одновременно опасный поток воздуха, какой могла создавать она со своим безупречным владением стихией.       Чайльд отдал бы многое за ещё одно сражение с ней, за то, чтобы снова увидеть, как Люмин, уставшая и насквозь мокрая от обрушивающихся на неё китов из ледяной воды, запускает в него сильным потоком воздуха, который сбивает с ног и отбрасывает на несколько метров. Злая ирония была в том, что тот, кто с юных лет не испытывал недостатка моры, теперь стал заложником воспоминаний о бывшем месте чеканки монет — Золотой Палате. И то, что происходило в её стенах, стоило дороже всей моры Тейвата. Чайльд же теперь вынужден был возвращать долг, живя лишь памятью о счастливых днях рядом с любимым человеком.       Одно время он уверен был, что вернётся домой и сможет забыть её. Уехал на две недели к родителям в Морепесок, но, сидя на берегу в ранний час, когда на небе алела заря, нет-нет и ловил себя на мысли: «Это бы ей понравилось». Да и Тевкр ни капли не помогал, постоянно пересказывая то маме, то самому Чайльду историю о светловолосой путешественнице, которая спасла его от стража руин и «всегда улыбалась, когда Аякс смотрел на неё». Радовало, что мама со своей врождённой чуткостью быстро уловила отношение старшего сына к этой теме и старалась её не поднимать. Да и сестрёнка после долгих месяцев общения только письмами внезапно оказалась очень тактичной и понимающей для своих юных лет девушкой. Тоня лишь пару раз после рассказов Тевкра вопросительно смотрела на него, красноречиво выгибая тонкую бровь, но Чайльд лишь пожимал плечами, мол, не знаю, что между нами было и где она сейчас.       После возвращения из непредвиденного отпуска, хотя вряд ли Фатуи вообще положен отпуск в привычном понимании, Чайльд с головой нырнул в тренировки. Оттачивание мастерства боя освобождало голову от мыслей, а физическая боль и смертельная усталость отвлекали от тоски. Под видом учений для новобранцев-фатуистов он рьяно рвался в бой, сражаясь одновременно с пятью, восемью, двенадцатью противниками, с единственной целью — выбиться из сил настолько, чтобы отключиться на двенадцать часов и не видеть сны, не думать, не вспоминать. В особенно тяжёлые дни Чайльд пробовал нарочно пропускать удары, и хотя тело могло сколько угодно покрываться новыми шрамами, но ни один из них не мог принести ему больше страданий, чем оставшийся на сердце.       Он всё так же безукоризненно владел и мечом, и копьем, и своими клинками, только вот лук больше не доставал. В этом, помимо простого принципа «с глаз долой — из сердца вон» было что-то ещё, словно он, как мифический лучник Амур, был ранен собственным оружием и больше не хотел проходить испытание любовью. Его Небесное Крыло валялось в одном из оружейных хранилищ банка Северного Королевства и наверняка давно покрылось пылью. Доступ к сети хранилищ был только у Архонта, других Предвестников и ещё парочки важных шишек Фатуи, но никому из них дела не было до уникального лука, несмотря на количество поверженных им врагов, а госпожа Царица вообще никогда не понимала страсти молодого Предвестника к стрелковому оружию.       «Ты универсальный воин, Тарталья, — говорила она. — Пользуйся своими навыками с умом, вот только брось уже свою детскую забаву». Детскую забаву он бросил, но теперь не мог взять в толк: неужели именно это и называлось взрослением? Отложить в сторону всё, что когда-то вызывало у тебя радость, и жить только высшей целью да воспоминаниями о том времени, когда у тебя была возможность наслаждаться жизнью? Наверное, это исключительно прерогатива Предвестников. Вот отец с матерью давно уже не молоды, но разве по ним скажешь?       Дома редко бывает тихо и скучно, родители вечно что-то придумывают и веселиться умеют так, что только и успеваешь следить, как бы на их фокусы не попасться. Отец как-то всю обувь в доме, кроме своей, конечно, за шнурки в круг связал, а в другой раз будильники старшим детям на три часа ночи вместо семи утра переставил. На дворе стояла зима, день был короткий, рассветало поздно, так что на улице темнота. И как тут поймёшь, что не так? Мама тоже хороша: то баночки из-под соли и сахара местами поменяет, то утром кашу чем-нибудь подкрасит в фиолетовый или в зелёный и убеждает всех, что это они с ума посходили, а каша такая же, как всегда.       Воспоминания об этом должны были вызывать ностальгию и улыбку, но вызывали только новые поводы для душевных терзаний. Глядя на идеальную семью родителей, почти тридцать лет живших душа в душу, он не мог не мечтать о том же, но, пытаясь представить собственную семью, не мог избежать образа Люмин рядом с собой, и даже собственные дети виделись ему исключительно с золотисто-карими глазами. Тогда в голову приходила неизбежная мысль о том, что у неё ведь, скорее всего, будет муж, и даже среди всех жителей Тейвата Чайльд не самая лучшая партия, что уж говорить о других мирах, в которые она может отправиться вслед за братом. Да и кто сказал, что она до сих пор ни с кем не обручена? Смелая, решительная и безумно красивая, она просто не имела ни шанса остаться без внимания.       Чайльд, за пять лет смирившийся с разлукой, до сих пор не мог вынести мысли о том, что Люмин, далекая и недосягаемая, как звезда, станет для кого-то ближе, чем была для него. И не дай Архонт, она будет так же ласково улыбаться кому-то другому, с кем-то до рассвета сидеть на крыше, с кем-то пить мондштадтское вино из хрустальных бокалов, доверчиво класть белокурую голову кому-то на колени. Это было выше его сил, как и осознание, что ревновать её Чайльд не имел никакого права ни тогда, в Ли Юэ, ни сейчас. Путешественница между мирами, бесконечно свободная по своей сути, никогда и не могла принадлежать ему.       На что вообще имел он право сейчас, когда с каждым месяцем его собственная память всё сильнее отдаляла Люмин от него? С горечью Чайльд признавался себе, что больше не мог так живо представить её лица, мысленно разглядеть улыбку под всеми углами и пересчитать родинки на плечах. И во снах её черты постепенно начали стираться, пока не превратились в безликий, но безусловно прекрасный образ: белое платье, светлые волосы, стройный силуэт, тонкий меч в руке и заколка в виде лилии в волосах. Он мог закрыть глаза и, немного подумав, воссоздать в памяти её лучистые глаза, но уже не был так уверен в их оттенке. Он уже ни в чём не был уверен.       События, минувшие пять лет назад, перемешались с собственными фантазиями и домыслами и казались воспоминаниями из другой жизни, словно когда-то он прочитал роман о большой любви с открытым финалом и всё это время лишь представлял себя на месте главного героя. Будь это так, Чайльд нашёл бы его автора, который непременно оказался бы талантливым, но очень жестоким человеком, и заставил бы написать продолжение. Он был готов заплатить любые деньги, чтобы только прочитать на свежеотпечатанных страницах, что все персонажи выдуманы, а история совершенно точно не основана на реальных событиях. В продолжении автор обязательно должен был красочно описать главного героя этого романа, а не только его возлюбленную, и дать своему бедному единственному читателю понять, что ничего общего, кроме чувств к выдуманной девушке, у него с героем нет. И пусть у этой книги был бы счастливый конец, чтобы они жили долго и счастливо и больше не мучали ни друг друга, ни читателя.       Нужно отдать ему должное — Чайльд никогда не тешил себя иллюзиями, не пытался искать далёкую возлюбленную в других миниатюрных светловолосых девушках, каких в Снежной было много. Он не отрицал их красоты, мог сделать комплимент или поцеловать руку, если того требовала ситуация, но сохранял отстранённую вежливость. Большинство снежнаянских красавиц были холодными, как и их родной край, и к ним попросту не тянулась душа, даже несмотря на внешнее сходство с Люмин. Чайльд не тратил время на поиски подходящей для себя невесты, пусть и не рассчитывал на воссоединение всерьёз. Ему было чем заняться. Рождённый и выросший в Снежной, Чайльд только в двадцать пять лет начинал искать и понимать прелести этой страны. Благо, сейчас, когда в его долг службы входило только оттачивание боевых искусств и работа с документами, свободного времени было с излишком.       Оказалось, что подледная рыбалка приносила почти столько же радости, как в детстве, а рыба, пойманная и приготовленная самостоятельно, действительно была намного вкуснее обычной. Холодный, величественный и редко раскрашенный яркими цветами столичный порт на самом деле был на удивление оживлённым местом, и Чайльд добился того, чтобы получить разрешение на контроль и управление всем, что происходило в крупнейшей снежнаянской гавани. Для него, с детства привыкшего находиться рядом с морем, любое дело здесь было в радость: проверка документов, личный контроль за ремонтом торговых суден и беседы, светские или не очень, с торговцами из других земель.       В разговорах с ними самым сложным было держать лицо, потому что, рассказывая о том, как обстоят дела у них на родине, некоторые упоминали неоценимую помощь некой светловолосой путешественницы, одетой в странную одежду. Судя по их словам, Люмин побывала и успела сделать что-нибудь очень благородное везде, кроме, пожалуй, Натлана и Снежной. Радовало и то, что на аккуратные расспросы Чайльда о её спутниках, почти все говорили только о Паймон. Эти жалкие крохи информации, изредка просачивавшиеся к нему вместе с владельцами торговых судов, стали его отдушиной и вместе с тем дурной привычкой. На некоторое время облегчая гнетущее чувство неизвестности, они лишний раз бередили старую рану.       Какое-то время спустя слово «гавань» стало в первую очередь напоминать о том, как шли дела здесь, а не на солнечных берегах Ли Юэ. Не сразу, но это место стало значить что-то для Чайльда само по себе, а не существовать, как раньше — только в нелестных для родных краёв сравнениях со скалистой гаванью. Спустя время он научился понимать особое очарование хлещущей о каменный берег тёмной воды и огромных волн, которые, шипя и пенясь, разбивались о волнорезы. Буйство стихии, и прежде не внушавшее ему страха, теперь успокаивало, а ледяной ветер сдувал всё ненужное, помогал отделять зерна от плевел и делал мысли ясными.       Иногда Чайльд чувствовал, что с него хватит, и тогда, расправившись со всеми делами, подолгу сидел на пристани, не замечая впивающихся в лицо иголок-капель холодной воды. Сквозь толщу тумана угадывались очертания вновь прибывающих к берегу Снежной судов. По размеру судна, форме носа и кормы, цвету дерева и витиеватости декора он почти безошибочно мог определить, откуда прибывает корабль и какую выполняет функцию. Суденышки из далекого Мондштадта были маленькими и иногда с трудом боролись с волнами. Цвет корабельной древесины из Сумеру даже издалека казался гораздо более тёплым и светлым, чем у других судов. Огромные мореходные чудовища Натлана внушали ужас даже тем, кто видел их не впервые. Почти чёрные, украшенные резными головами драконов, они выглядели так, словно готовы были сию секунду вступить в бой и утопить целый военный флот.       Но изредка к берегу подступали незнакомые корабли. К ним Чайльд относился с любопытством и подозрением: особо внимательно разглядывал документы, следил за каждым шагом экипажа и пассажиров. Обычно это были странные чужеземцы-фанатики или очень плохо скрывающиеся от закона похитители сокровищ. Наблюдать за их тщетными жалкими попытками пробраться в город было уморительно, и иногда он позволял им разыгрывать этот театр подольше — из чистого интереса понаблюдать, как недобросовестные моряки будут выкручиваться, атакуемые целым шквалом его вопросов с подвохом и витиеватых речевых оборотов.       За напускным скептицизмом к таким личностям он хорошо научился скрывать гложущий его изнутри червячок надежды. Уже давно не юный, Чайльд всё никак не мог отучить себя от этого наивного предвкушения, от замирания сердца перед тем, как увидеть, кто сойдёт на берег. И хотя годы стирали подробности и размывали картинку, Чайльд отчего-то думал, что узнает её везде. С другой причёской, в другой одежде, даже со спины, даже увидев хоть мельком, он был уверен, что тут же узнает её.       Он так отчаянно хотел верить в чудо, что иногда будто на самом деле слышал стук каблучков по палубе, хотя не припомнил, чтобы кто-то из моряков предпочитал удобным ботинкам обувь на каблуках. Капитан флота Южного Креста, конечно, не в счёт: более тесное знакомство с Бэй Доу показало, что она вообще мало что делала так же, как все. И всё же он смог бы отличить твёрдый и уверенный шаг капитана от того, который из раза в раз слышался ему. Лёгкий стук набоек мог бы принадлежать кому-то с плавной неторопливой походкой, кому-то вроде девушки в вычурном, похожем на зимние изыски фонтейнских дизайнеров наряде, которая спускалась по трапу. Так одевались похитители сокровищ, чтобы сойти за торговцев дорогими тканями или украшениями. Глаз был настолько намётан на подобные уловки, что Чайльд, далёкий от мира законодателей тейватской моды и всегда предпочитавший удобный мундир брючным костюмам, непроизвольно начал разбираться в одежде: отличать искусственный блеск подделок, подмечать неровно отороченный мехом капюшон, издалека видеть безвкусные попытки повторить коллекционные вещи.       Он снова скользнул взглядом по стоявшей спиной к нему мошеннице. Спрятав руки в расшитых варежках за спину, девушка отвечала на каверзные вопросы двух суровых охранников. Чайльд даже отсюда мог назвать типичные уловки преступников, на которых все рано или поздно попадались. Девушка не снимала капюшона, чтобы лишний раз не светить лицом, а её изящная шубка сзади была заметно длиннее — ровно настолько, чтобы спрятать кинжал или, может быть, небольшую саблю, какие носили похитители сокровищ, — то, что нужно, чтобы вызвать как можно больше подозрений на въезде в страну. В Снежную совались только самые отчаянные и жадные из них: если сумеешь обмануть всю охрану и не попадёшься с контрабандными товарами на обыске, то сможешь заработать целое состояние, но пробраться сюда было на порядок сложнее. Жесткие законы воинственного Архонта строго запрещали ношение оружия без специального разрешения, получить которое, если только ты не фатуист, было практически невозможно.       Чайльд криво усмехнулся: у девчонки не было шансов обмануть даже самых непробиваемо тупых охранников, и он решил не вмешиваться. Уж с ней одной подчинённые разберутся сами. Но внимательно рассмотрев протянутую преступницей бумагу, те вежливо расступились. Девушка с лёгкой изящной походкой прошагала на своих каблучках дальше, вверх по лестнице к ближайшему выходу в город.       Это была вопиющая халатность по отношению к своей работе. Такая невнимательность грозила служившим в порту охранникам-фатуистам наказанием, а то и лишением значка. Чайльд мгновенно расставил приоритеты: с ними разобраться можно было позже, а вот девчонку явно нужно было досмотреть самостоятельно, и побыстрее, чтобы не успела улизнуть и скрыться в толпе на площади. Сильный порыв ветра заставил капюшон на миг соскользнуть с её головы, и Чайльд успел увидеть только отблеск светлых волос, но она тут же натянула капюшон обратно. Что ж, теперь у него было больше опознавательных признаков для задержания: светлые волосы в Снежной, конечно, больше правило, нежели исключение, но за неимением лучшего… Это было хотя бы что-то, что позволило бы ему узнать девчонку, если она сумеет быстро сменить одежду на что-то более привычное для местных жителей. Чайльд быстро зашагал в сторону выхода в город, не переходя на бег, чтобы не привлечь лишнего внимания, не приближаясь слишком сильно, но и не теряя из виду. Когда до арки ворот ей оставалось дойти всего несколько метров, та стала опасливо озираться вокруг. «Не зря боишься», — подумалось Чайльду.       Не заметив его серый мундир на фоне таких же серых пунктов проверки документов, похитительница сокровищ уверенно зашагала через ворота и, пройдя всего квартал, свернула в укромный переулок. Следующий за ней на приличном расстоянии Чайльд ускорился: в лабиринте маленьких улочек, хоть там и немноголюдно, скрыться было проще простого. Приблизившись к углу, за который свернула беглячка, он положил правую руку на рукоять клинка и замер. Вряд ли девчонка так хорошо владела оружием, чтобы осмелиться поджидать его в засаде с саблей наперевес, но готовым нужно быть ко всему. Чайльд выглянул из-за угла. Его подозреваемая копошилась в походной сумке и наконец вытащила оттуда тонкую брошюру. Путеводитель? Что ж, это было достойно для не особенно одарённых умом похитителей сокровищ: сборник карт территорий Снежной достать было практически невозможно. Царица так заботилась о безопасности людей и конфиденциальности планов, что последние лет сто, как было указано в уставе Фатуи, путеводители просто не печатали, а любое самостоятельное изготовление карт в коммерческих целях было строго запрещено как должностным лицам, так и обычным людям. Чтобы раздобыть хоть какую-то информацию, что где расположено, нужно было или очень хорошо подготовиться, или побывать здесь лично.       Силясь разглядеть хоть что-нибудь в книге, которую девушка держала в руках, Чайльд вдруг услышал негромкий звенящий звук соприкосновения с подпространством, будто неподалёку оказался маг бездны, но тоньше и нежнее. В нескольких метрах от него в воздухе материализовалось существо с белыми крылышками, и оно было так хорошо ему знакомо, что Чайльд не сумел сдержать удивлённый шумный вдох. Девушка по-прежнему стояла спиной к нему, а вот существо сразу заметило слежку.       — Бежим! — заверещала феечка, и девушка, встрепенувшись как пойманная ласточка, бросилась наутёк.       Это была она. Капюшон сразу же скользнул по её волосам, и не было никаких сомнений в том, что это была она. Если только по росту и походке Чайльд и не смог узнать Люмин, то её назойливую помощницу спутать с кем-то ещё было абсолютно невозможно, да и вряд ли во всём Тейвате водились другие представители той же расы. Ещё на один короткий миг Чайльд замер, будучи не в силах осознать увиденное, сложить два и два, поверить в то, что только что случилось. Случалось в эту самую секунду.       — Люмин! — окликнув, он сорвался с места следом за ней. — Люмин! Стой! Это я!       Чайльд не помнил, чтобы раньше она так быстро бегала, — видно, не он один ещё сильнее прибавил в физической подготовке. Или не он один пытался забить зияющую в груди дыру изнуряющими тренировками. Люмин бежала так быстро, что, он готов был поспорить, не слышала его, иначе как она могла не остановиться? Как могла не обернуться на его голос?       — Люмин!       Слава Архонтам, боевая подготовка фатуиста не подвела его и на этот раз. Очень скоро девушка замедлила темп, и Чайльд догнал её в несколько скачков, впрочем, едва не поймав огненный шар прямо в лицо. Он успел увернуться и схватил девушку за локоть, слишком поздно увидев, что та успела вытащить меч. Молниеносная реакция позволила бы ему легко сделать то же самое и принять бой, но Чайльд отпустил её руку и отпрянул на безопасное расстояние — такое, чтобы Люмин никак не могла преодолеть его за один шаг. Они не в Золотой Палате, и он не будет с ней драться.       Чайльд поднял руки на уровень лица, показывая разжатые ладони. Он был безоружен. Он был бы безоружен, даже если бы сейчас держал в руках всё оружие мира. Он готов был встать на колени и позволить поднести меч к его горлу, если это было для неё необходимо.       — Это я! Это я, видишь? — умоляюще произнёс Чайльд, снимая за козырёк форменную фуражку фатуиста.       Побелевшее как полотно лицо Люмин вмиг изменилось. Пелена опасности спала с её глаз, и теперь она узнала его. Он проследил глазами, как медленно, словно в замедленной съёмке на фонтейнскую камеру, упал на каменную плитку её меч. Оба пребывали в замешательстве, и Чайльд понятия не имел, билось ли всё ещё его сердце или он уже был мёртв.       — Аякс… — прошептала девушка, ещё не отдышавшись после бега. — Это… Неужели ты?       Это было не видение, не обман сознания, не чья-то злая шутка — перед ним стояла Люмин и звала его по имени. Она помнила его настоящее имя. Сердце набатом отстукивало по слогам фразу из трёх слов, потому что больше сказать ему было нечего. Все эти годы он думал, что столько всего хотел бы рассказать ей, стольким поделиться, но сейчас, стоя прямо напротив и глядя ей в глаза, понимал: у него есть лишь одна фраза, лишь три слова.       — Я, — эхом отозвался он. — Ты здесь… Ищешь брата?       — Нет, — выдохнула Люмин. — Тебя.       В груди что-то оборвалось, словно он падал с самой высокой в Тейвате горы без планера, словно в атмосфере внезапно закончился весь воздух, словно его ударила молния, сбила с ног огромная волна, сдул порыв ураганного ветра. Чайльд сорвался с места и, подхватив Люмин так, будто она ничего не весила, прижал к груди, словно пытался прикоснуться к ней сердцем, и без того пытающимся сломать ему ребра изнутри. Оно стучало в груди, в горле, в висках, стучало так громко и часто, что могло бы заглушить бой часов на главной площади, что могло бы оглушить всех в радиусе километра.       Она искала его. Она добралась до Снежной, обманула охранников, она продумала всё до мельчайших деталей, чтобы найти его. Она нашла его сама! Сделала для этого всё и нашла, а он даже не сразу узнал её.       — Я так скучал по тебе! Безумно скучал! Я жил только мыслями о тебе каждый день, — Чайльд только и мог повторять это как мантру, всё сильнее прижимая Люмин к груди.       Восторг, вина, удивление, радость — всё это бурлило и пенилось, разрывало его изнутри, и ещё Люмин, едва дыша в его объятиях, обнимала его в ответ. Ради тепла её рук, обвивающих его шею, он готов был ждать ещё пять лет, только бы это мгновение тянулось подольше.       — Отпусти меня, Аякс, — пропищала она. — Синяки же будут.       Эти слова заставили Чайльда опомниться, и он бережно поставил девушку на ноги. Теперь она оказалась сильно ниже него. Не желая смотреть на Люмин сверху вниз, он тяжело упал перед ней на колени.       — Прости, что не нашёл тебя сам… Умоляю, прости меня, я так виноват перед тобой, — сбивчиво говорил он, глядя на Люмин и смаргивая подступающие слёзы. — Я не знал, даже не думал, что спустя столько времени ты станешь искать меня…       — Думаешь, тебя так легко забыть? — печально улыбнулась девушка и прижалась щекой к его макушке. — Перестань, я давно простила тебя. Ты знал меня всего пару месяцев, а здесь ждал долг службы. В чем можно тебя обвинять?       – В том, что потерял столько времени, – непрошеная слеза скатилась по его щеке, и Чайльд, постеснявшись, что девушка заметит, смахнул её рукавом. – Это могло случиться гораздо раньше, Люмин.       – Главное, что это случилось, – миролюбиво произнесла она, с нежностью пропуская его волосы сквозь пальцы. – Я так рада тебя видеть, Аякс.       Чайльд поднял голову. Люмин заворожённо смотрела на него, словно видела в первый раз. Неужели он так изменился? Может, годы и наложили свой отпечаток, но он никогда не думал, что настолько заметный. Он повзрослел, стал серьёзнее и, наверное, шире в плечах и спине, но встреча с ней в один миг снова сделала его двадцатилетним влюблённым юношей. Сама Путешественница выглядела так, словно они расстались только вчера: те же длинные светлые пряди у лица, тот же золотисто-карий светящийся взгляд и те же цветы в волосах, только платье другое. И неудивительно, ведь сколько ей лет? Четыре тысячи? Пять тысяч? Что могут значить пять лет, когда ты ровесница некоторых Архонтов?       – Ты выглядишь обеспокоенным, – заметила она, проводя большим пальцем по его щеке и, видимо, заменяя этим жестом поцелуй. – Что случилось?       В Снежной не приветствовались проявления чувств на людях, и только поэтому Чайльд тоже сдерживался от того, чтобы коснуться её губ своими. Другое дело, что он, стоящий на коленях перед девушкой в заморском наряде, привлекал гораздо больше внимания, чем простой поцелуй. Но Чайльду было не до этого, абсолютно ни до чего другого, кроме сияющей улыбки Люмин напротив.       – Я подумал, что для тебя, наверное, это время пролетело быстро… Ты вечно в странствиях и в поисках брата, – осторожно поделился своими соображениями Чайльд.       – Вижу, к чему ты клонишь, – Люмин ласково усмехнулась. – Так вот, довожу до твоего сведения, что это были самые долгие пять лет в моей жизни. И я точно так же не могла провести ни дня без мысли о тебе. То, что я не совсем человек, вообще не дает мне иммунитета к тоске по кому-то, кто мне дорог.       Всё такая же спокойная и мудрая, она по-прежнему понимала Чайльда с полуслова, и это словно вдохнуло в него жизнь и, главное, надежду, что это приятное, волнительное, щекочущее и щемящее чувство останется с ним надолго. Может быть, это и называется счастьем.       Руки Люмин спокойно лежали на его плечах, и Чайльд перехватил их, поднимаясь наконец на ноги. Теперь, когда всё выяснено, оставалось произнести только одно – то, что било ключом в груди и стучало в висках. До сих пор невысказанное, оно подгоняло его сердце биться всё чаще и чаще.       – Я так люблю тебя, Люмин, – твёрдо произнёс Чайльд и прижался к её губам своими.       И этот поцелуй не шёл ни в какое сравнение с теми волшебными поцелуями из сказок, которые могли пробудить от вечного сна или вернуть человеку память, – он был куда лучше, куда чудеснее. Это было ярче и теплее запущенного в него несколько минут назад огненного шара, всех фейерверков, которые они видели в Инадзуме, всех огоньков, которые зажигались в гавани в праздник морских фонарей. Даже получать благословение Глазом Бога не было так мучительно прекрасно, как чувствовать, что она отвечает на поцелуй. Сладко, как самый спелый сумерский закатник, как лучшее вино с винокурни господина Рагнвиндра. Шторма, бушевавшего в душе Чайльда прямо сейчас, никогда не видели берега Снежной. Он мог бы утопить сотни Морских Жемчужин и обрушить десятки Небесных Дворцов. Это был самый короткий, но самый мощный и безжалостный в Тейвате ураган.       Спустя десять секунд, когда Люмин чуть отстранилась, шторм закончился и не оставил следа. Во всем мире наступил полный штиль, замер даже ветер. Последние золотистые искры салютов погасли на ночном небе, и оно потемнело полностью. Не было слышно шума оживлённого порта, не плескались о каменный берег волны. Холодное утро в один миг сменилось тёплой летней ночью. Сердце его билось ровно и медленно, словно даже не сомневалось в ответе.       – И я люблю тебя, Аякс, – так же серьёзно ответила Люмин, пряча светящуюся счастьем улыбку.       Теперь у Чайльда была только одна задача – не потерять её. И он больше не собирался повторять свои ошибки.