Ложь длиною в тринадцать лет

Жизнь в среде магов всегда оборачивалась какими-то странными приключениями, иногда болезненными в той или иной мере. Хотя, порой это и было весело, но душа матери всегда переживала за приемного сына — вдруг с ним что случится? Она оказалась несчастной заложницей барьера злого мага, хоть ей и помогли найти дорогу до другой кучки магов, которые снова ей помогли, подсказав, где находится ее сын. Но то, что ей описали маги, ее никак не обрадовало, ведь ей подсказали, что Мегуми ввязался в драку с кровожадным духом. Она могла умереть, понимая, что с духами встречи редко кончались нейтрально. Но она побежала вперед, лишь бы успеть увидеть сына, забрать его из этого кошмара, и все же — она застала сцену, как Мегуми дерется с каким-то мужчиной… У того мужчины совсем пусто в голове. Он не думает, он только наблюдает за движениями, отвечает интуитивно. Не чувствует ничего, но ощущает, как снова кипит в теле его кровь, разгоняясь по венам, заставляя вспоминать былой мандраж от каждой битвы. Именно битвы. Не мелочной драки, не неравного боя, который больше всего напоминает избиение младенца и игру в одни ворота. Он интуитивно идет в сторону сильнейшего противника. Так, брюнет с легкостью вынес проклятие особого уровня — для него это было все равно, что разогреться перед тренировкой. Чтобы мышцы не растянуть, ногу не подвернуть. Хотя тело действует автоматически. Чужая, но мышечная память убийцы отменная. Чего не скажешь об обычной. Ощущение, что с какого-то момента он просто стал стирать все, дабы сбросить хотя бы малую часть груза, что он нес на плечах, сколько себя помнил. Но что-то одно забывать было нельзя. Что же это? Казалось, это так рядом… И в то время, пока один наслаждался телесными ощущениями и раздумиями, второй просто старается не ударить в грязь лицом. Выстоять, выдержать. Сейчас увернуться, тут пару шагов назад, в идеале держаться слепой зоны, хоть и имеется ощущение, что у этого исчадия ада ее нет, не пропустить удар, не забывать дышать, не сводить глаз с врага. Элементарное, но такое важное сейчас, когда Мегуми чувствует себя маленькой синичкой, которую вот-вот загоняет и стиснет в своих когтях крупный орел. Взмах руки, как взмах двухметрового крыла, и… вместо победоносного крика такой встревоженный, обеспокоенный женский визг: — МЕГУМИ! Дребезжание стекол, звуки борьбы и крики Фушигуро-младшего прервались женским криком и бегом по тому самому разбитому стеклу. Женщина неслась снова на смерть, замечая юношу, которого избивает… Он? Кикути застыла на месте, глаза округляя. Глаза ее не могут обмануть именно сейчас, но она думала, что ей, как минимум, показалось. Перед собой она увидела Тоджи. Тоджи Фушигуро, чьего сына она забрала себе под крыло. Она его не видела девять лет, как он покинул ее и Мегуми, когда тому исполнилось семь. Но она узнала его — его волосы, его шрам на губах. Он дрался с собственным сыном. Она и проронить ничего не могла, не понимая, что говорить — Мегуми не ее родной сын, и он не знает, что это его родной отец. В горле застыл ком, в груди сердце сжалось почти до размера атома, и по щекам полились реки слез хуже обычного плача. Кареглазая сделала шаг назад, в шоке глядя на мужчину, а затем на приемного сына, который и сам в шоке от появления женщины. — Мэгуми?! — Мегуми позволил себе на мгновение раскрыться — слишком он обеспокоен тем, что на такое опасное поле боя вышла такая значимая для него фигура, которая легко может стать целью этого ненормального. — Какого… Что ты здесь делаешь?! Уходи, он непредсказуем! — голос парня дрогнул, когда брюнет с опаской возвращает цепкий взгляд серых глаз на противника, уже готов прикрывать Мэгуми самим собой. Губы женщины резко обсохли, начали резать друг друга высохшими складками с кровавой коркой. Покрасневшие карие глаза еще высматривают хоть какую-то надежду на адекватные слова, пока со слов Мэгуми не вырвалось тихое: — Тоджи… Но Тоджи останавливается, слыша шепот женский. Он распахивает глаза, такие темные, черные, как ночь, где едва только виден зрачок, едва различимый слабым бликом света. Смотрит на брюнетку. Замирает на мгновение-второе, заставляя Мегуми замереть, словно отзеркаливая каждое его действие, чтобы суметь среагировать при необходимости. Юноша дергается, когда Фушигуро-старший вновь заносит оружие, повторяя что-то себе под нос: — Мегуми… Мегуми… Ме-гу-ми… — шепчет он имя сына, словно мантру, чтобы не забыть. Но точно ли он шепчет имя именно сына? Секунда, и Тоджи проламывает себе череп в районе виска. И только тогда вновь можно узнать его темные, но уже не такие черные, словно бездонная глубина, глаза, а сам он добродушно усмехается. И то, как Тоджи проломил себе череп так легко, заставило Мэгуми вскрикнуть прямо в руки, которыми она прикрыла рот, в шоке глядя на мужчину. Плакала женщина бесшумно. Она подошла ближе, чуть ли не падает на колени перед ним, но держится, и руками хватается за чужие плечи, чтобы прижаться к телу, в котором уже совсем не осталось живой, родной души. — Тоджи, ты… — Мэгуми... Ты все еще… «на работе»? И вопрос от Фушигуро словно обухом по ее темновласой макушке ударил ее, заставляя еще больше онеметь от шока. Ее зрачки сузились от того, что она все еще «на работе»… Слезы катились безостановочно. Она смотрела на Тоджи, рыдала и дрожала, но не смела издать ни звука, лишь бы просто держаться руками за плечи Тоджи, чьи глаза были так темны и пусты. — Нет... не на работе, Тоджи, — она шепчет тихо, почти в грудь Фушигуро-старшего. — Тоджи, пожалуйста… Прошу тебя, не уходи снова… Это единственное, что она попросила, не понимая, что Тоджи уже ничего не может. Она все еще жмется к его пустому телу, надеется на лучшее, плачет и изредка оглядывается на Мегуми, который уже, возможно, и догадался о правдивом куске его детства. Тоджи же кашляет, когда изо рта его хлынула кровь, а он не прекращая переводил взгляд с сына на… любимую. Да, при жизни он не успел сказать. Да и что бы сказал? В начале была маленькой, скромной девочкой, которая только-только закончила школу. Ей уж точно не до замужества было, а Мегуми — точно не план на жизнь, а так, работа… Так он думал раньше. Нет, конечно, он находил ее доброй, чуткой, очаровательной девушкой, она точно не бездушная, но разве она могла бы связать жизнь с такой судьбой? Смогла бы жить с ним? Повторила бы она судьбу первой жены Тоджи? Он бы не позволил ей умереть так же, как умерла его первая жена. Скорее, он бы отдал жизнь, чтобы этот невинный подснежник рос дальше. Она росла на его глазах вместе с Мегуми. И покинул он ее именно тогда, когда мог признаться ей в чувствах — она была осознанного возраста, и все еще ходила к Мегуми, чтобы провести с ним время. Чувства были взаимны, но признались они оба только спустя более десятка лет. — Я так хочу, чтобы у нас все было хорошо… Как лет тринадцать назад… — плачет кареглазая, утыкаясь лицом в чужую грудь. Тринадцать лет назад она и стала няней Мегуми. — Тоджи, ты же не уйдешь теперь, да?.. Скажи это, Тоджи… Пожалуйста… А Тоджи уже был обречен. У него был шанс признаться тогда, когда Фушигуро решил покинуть дом, оставив их одних, но он не решился. Она была слишком невинна и юна, и ни за какие деньги он бы не смог сломать ее беззаботную жизнь и нежную натуру. — Главное, что он не Зенин… — шепчет, хрипит ей на ухо убийца, улыбаясь одним уголком губ, и медленно, но крепко обнимает ее, стараясь сэкономить на движениях поменьше слов, когда же сам поднимает взгляд на стоявшего за спиной девушки Мегуми, явно шокированного и оцепеневшего от полного переосмысления происходящего. — Так вырос. Ты славно постаралась… Спасибо, — брюнет зарывается в чужие волосы, вдыхая их свежесть, желая вспомнить напоследок все то, что грело ему долгое время истерзанную душу. Мэгуми же чуть опустила руки и сложила голову на его плече, давая Тоджи уткнуться в ее шею носом, обнять ее покрепче, вдыхать ее запах, и запах ее волос тоже — она пахнет кофе с нотками шоколада. А ведь он ей очень давно подарил такой гель для душа, и, кажется, с тех пор она покупает точно такой же — мелочь, но это затронуло струны почти мертвой души Фушигуро. Он кое-как прижимает ее тело к своему, в последние минуты жизни вдыхает аромат ее каштановых волос, слушает ее дрожащий от плача голос. Она ему родная, этот запах родной, ее касания родные и греют изувеченное тело. Казалось, Тоджи снова влюбляется только в голос, руки, даже плач Мэгуми. При жизни он не мог ей сказать о своих чувствах, но сейчас единственный шанс дать понять женщине, что она не потратила время зря, воспитывая Мегуми почти половину своей жизни. Он впивается в ее губы. Кровавые, мужские уста сминали сухие, женские в слегка жадном, но таком желанном поцелуе, пока руки Тоджи старались прижать тело женщины к себе как можно крепче. Фушигуро был напористым, властным мужчиной и делал все, чтобы его женщина всегда была рядом с ним, но… Судьба распорядилась иначе. И она же дала шанс попрощаться. Уже совсем слабой рукой Тоджи прижимает затылок Мэгуми к себе и целует ее. Кусает ее губки, позволяет ей попробовать его кровь, дарит то, что она давно желала — любовь, нежность, ласку. Его рука после поднимается на ее шею и гладит очень аккуратно, будто не хочет сделать больно — а он и не делает. Напротив, Мэгуми чувствовала всю любовь Тоджи к себе, и к своим пересохшим, давно обкусанным губам тоже. Они оба не хотят прерывать поцелуй. Пусть хоть задохнутся оба и встретят смерть вместе от удушья или чего-то другого, но от губ друг друга не отстранятся. Но стоит напомнить про судьбу вновь… Он очень нехотя отстраняется от губ возлюбленной, кашляет кровью вновь, убирает руку на ее талию. Руки и вовсе слабеют, но он говорит с любимой. Время прощаться пришло, и его никак не отсрочить ни на минуту, чтобы снова растянуть мгновения сладкого поцелуя. — Я люблю тебя… Мэгуми… — И я люблю тебя, Тоджи… Люблю, и всегда любила одного тебя… Очень тебя люблю, слышишь?.. Тоджи, только не уходи, пожалуйста… …И это его последний вздох. Прежде, чем медленно начать опускаться на землю, он все еще обнимал женщину, чуть было не придавил ее, если бы Мегуми не оказался рядом, удерживая теперь уже бездыханное тело подрагивающими руками. Она всегда была верна только ему. За все время, которое она воспитывала Мегуми, она не позволяла себе отношений с другим мужчиной, ведь в ее сердце еще лет с восемнадцати поселился Тоджи — именно в ее двадцать два года он и пропал. А теперь в ее тридцать один год она потеряла его навсегда. Прошло ведь тринадцать лет. Тринадцать лет с момента юношеской влюбленности Мэгуми в Тоджи, когда она стала няней Мегуми, и тринадцать лет лжи того, что Кикути является для Мегуми мамой, чтобы не травмировать мальчика отсутствием его настоящей матери в его жизни. — Тоджи… — по щекам Мэгуми снова покатились ручьями слезы. — Нет… Тоджи! Тоджи, пожалуйста, очнись! Мэгуми хочет упасть на колени, но не может, стоит на дрожащих от боли душевной ногах и рыдает в голос. Она плачет, захлебывается собственными слезами и молча смотрит на мужчину, чье бездыханное тело держал его родной сын. Она осторожно протянула к нему руку, погладила еще чуть теплую щеку. Прикусывая губу, Кикути оставляет последний поцелуй на щеке старшего, прощаясь с ним именно так. Все лицо было в слезах, губы в чужой крови, и лицо вообще чуть опухшее от плача. Сердце сжималось от понимания того, что Тоджи не был равнодушен к ней. И оно еще сильнее сжалось от той мысли, что Мегуми все понял. Женщина взглянула на парня и… Просто молчала. Мегуми тоже молчал. Юноша не мог подобрать слов, и все, что он делал — стоял, придерживал труп отца и смотрел на «мать». По щеке брюнета пробежалась одинокая слеза, и он, опуская голову, лишь аккуратно кладет тело Тоджи на землю, заставляя того сесть около разбитой машины. Мегуми мысленно простился с Тоджи, взглянув на него, затем он переводит взгляд на женщину. Она же смотрела на него и молчала. В горле все тот же ком, по лицу бегут слезы. С трудом она произнесла юноше: — Это твой родной отец, Мегуми… А я… Я врала тебе… Все тринадцать лет врала… — с этими словами темновласая переводит взгляд с юноши на тело мужчины, и падает на колени перед трупом Тоджи, затем кричит истошно. Кричит от боли, рыдает и закрывает лицо руками, лишь бы Мегуми снова не видел, насколько болезненно она плачет. Душа Мэгуми разрывается на части, и сердце кровью обливается от смерти любимого на руках, и от того, что Мегуми узнал правду самым жестоким способом — он увидел все своими глазами и услышал своими ушами. Руки женщины уже обхватили мертвое тело мужчины, прижимая его к себе. Мэгуми не могла так просто отпустить, забыть Тоджи — она все еще жмет его тело к себе, гладит рукой его волосы, что-то шепчет сквозь слезы и горький плач, и всячески целует его застывший от крови висок, будто бы это вернет его к жизни. Кикути думала, что Мегуми посмеет отказаться от нее. Посмеет сказать, что она ему больше не мать и уйти, как типичный подросток в переходный возраст. Но ее уши ловят голос парня: — Мама, — Мегуми окликнул рыдающую на коленях кареглазую, что обнимала труп его отца. Он подошел ближе, отчаянно взглянул на женщину, после проговорил тихо, грустным голосом, протягивая ей свою руку. — Пожалуйста. Иди сюда. Он назвал ее… Мамой? Глаза брюнетки от удивления снова округляются, с них все еще бегут слезы, и она поднимается с колен к сыну не без помощи его руки. Мегуми тянет женщину к себе, чтобы крепко обнять ее. Прижать к себе. Погладить по голове. Впутаться пальцами в ее мягкие, родные волосы и начать массировать ее кожу головы. Она охотно прижалась к сыну. Да, к сыну. Она вырастила настоящего мужчину, и Мэгуми не жалела, что она потратила тринадцать лет на чужого ребенка. Она была его няней, и она же взяла над ним опеку, когда пропал его отец — все это было точно не зря. Она навечно запомнит поцелуй с Тоджи в последние минуты его жизни. И запомнит то, как Мегуми в первый раз назвал ее мамой. — Ты назвал меня мамой, Мегуми… Я же просила… — Нет, мам… Ты меня вырастила. Значит, ты моя мама.