Такоцубо

      Что человек думает, стоя на краю крыши? Что чувствует в этот момент? Что хочет сделать?       Практически каждый хоть раз в жизни задавался такими вопросами, просматривая различные новости, фильмы или столкнувшись с этим со своими знакомыми. Многие придут к тому, что человек, стоя там, на грани жизни и смерти думает, лишь о том, как бы быстрее переступить этот порог. Другие ответят, что человек размышляет о жизни. Иронично.       Чон Чонгук, которому тридцать четыре от роду, никогда не задавался такими вопросами всерьез.       В его жизни никогда не было сильных драм. Она была прекрасна. Любящие родители, хорошие друзья и самый лучший на свете парень с которым Чонгук познакомился ещё в школе. Он называл его в шутку своей родственной душой. Но как же он, блядь, ошибался. Тэхён не был его родственной душой. Он был самой его душой. Второй частичкой его самого.       Они всё всегда делили на двоих: друзей, работу, любовь. Им завидовали. Находясь почти двадцать четыре на семь вместе, ни Тэхён, ни Чонгук не уставали от компании друг друга. Ссорились редко, а если и так, то мирились практически сразу. Они попросту не могли находится рядом и не иметь возможности заговорить, коснутся. Кто-то назовёт это зависимостью. Отчасти сказавший это будет прав. У них была зависимость сильнее, чем от наркотиков. Ломка от неё тоже сильнее.       И сейчас, стоя на краю многоэтажки, Чонгук в полной мере осознает эту ломку.       Холодный ветер развеивает чужие волосы, пробираясь под тонкий свитер, из-за чего тело покрывается мурашками. Кончики пальцев подрагивают, но Чонгук не чувствует холода. Он ощущает себя где-то за этим миром, в не пределах тела. Он даже не до конца осознает, правда ли стоит здесь или это один из тех тревожных снов?       Незаметно слёзы наполняют глаза, делая окружение мутным. Чонгук с силой зажмуривается, чувствуя, как они скатываются по щекам вниз, доходя до горловины свитера. Нет сил даже стирать их. Хочется упасть на колени, сбить их в кровь, оставить на них темнеющие фиолетовые синяки, царапины и просто кричать в пустоту. Хочется почувствовать себя живым, а не поломанной куклой. Но он чувствует лишь боль.       Её нельзя назвать моральной и уж тем более физической. Она ощущается во всем теле, в каждом нерве, до ломоты суставов, до хруста костей, до разрыва легких. Ему тяжело дышать, а сердце будто сейчас разорвется на много кусков.       «Кажется моё сердце сейчас вырвется», пролетает в мыслях Чонгука, прежде чем он действительно оседает на кромке крыши, вцепляясь короткими ногтями в жесткий бетон. Колени неприятно саднят, явно разбившись кровавыми царапинами.       Он фантомно ощущает Тэхёна рядом с собой. Его теплые руки, что только недавно заботливо прижимали к себе ближе. Его подбородок, аккуратно опустившийся на плечо. Его губы, которыми он любил целовать чужие родинки и маленький шрамик на щеке. Его взгляд, что заставлял послушно растечься лужей.       Расфокусированным взглядом он смотрит вдаль, в небо, в медленно плывущие облака, на стаю птиц, пролетающих мимо. Ничего этого Чонгук не видит. Видит лишь, словно наяву, глаза, прямоугольную улыбку, карамельную кожу, красивый профиль... он видит всего Тэхёна. — Уйди, уйди, уйди...! — в отчаянной злости на Тэхёна шепчет Чонгук, сжимая кулаки. И тут же вслед: — Вернись...       Но возвращается лишь сам Чонгук к вышесказанным вопросам.

О чём он думает? О Тэхёне. О их счастливой жизни, полной любви и понимания.

Что чувствует? Пустоту, отчаяние, горечь.

Что хочет сделать? Поддаться холодному порыву ветра, следуя вниз.

«Вся твоя жизнь ещё впереди, Чонгук. Ты молодой, ещё найдешь своё счастье».

      Так сказали ему некоторые знакомые после известия. Но это не так. Его жизнь была предназначена и подарена Тэхёну. Всей его жизнью — был Тэхён. А теперь его жизнь буквально умерла. Вот так, просто.       Только недавно они просыпались в теплых объятиях друг друга и долго нежились в постели. После один шёл готовить (в основном Чонгук, ведь Тэхён был крайне неловок в готовке), а другой в ванной комнате проводил утренние процедуры. Они вместе завтракали, делясь чем-то интересным или просто болтая обо всём и ни о чём. И вместе шли на работу, ведь как бы это не было клишированно, но у них своя небольшая кондитерская. Представляете, как в типичном фильме с типичной хорошей концовкой! И Чонгук действительно жил, как в этом чёртовом фильме. Пока один, всего один нетрезвый человек не перечеркнул всё то, что они построили.       Перед глазами всё ещё мелькают эти картинки. Картинки того, как Тэхён, распластованный на асфальте, вдыхает последний воздух в свои легкие и смотрит на него стеклянными глазами. Глазами, что при радости горели янтарём, а сейчас потухали прямо при нём. Другая картинка, где изо рта у него вытекает тонкая струйка крови. Одежда в некоторых местах растрёпана, и оттуда видна лишь сплошная кровь. Чонгук до сих пор слышит свой крик. Он слышит хрипы Тэхёна. Его последние звуки.       А потом долгий месяц в полнейшей прострации и вот он тут: ни жив, ни мертв. Честно, он даже не помнит как тут оказался. Он вроде бы шёл... домой? Но теперь та квартира, в которой они жили, больше не является его домом. Она вызывает опустошение. Ведь там всё напоминает о нём.       Вот диван, на котором они играли в приставку, а потом, забив на неё, долго целовались. Картина по номерам, которую они по очереди раскрашивали. Книги, что любили делить на двоих, читая вслух. Зеркало, что они обклеили палочками от мороженного и обвязали веревкой, поскольку на ютубе увидели такой способ декора. Каждая вещь в их доме так или иначе несёт отпечаток какого-либо вспоминания. Даже стены.       А тут, на крыше, так свободно и свежо. Чонгук протирает свои глаза от бесконечных слёз и медленно встаёт на ноги. Колени саднят, но, несмотря на это, он делает шаг. Ещё один. И вот его и бескрайнюю высоту разделяют какие-то полшага. Полшага – и больше не будет мыслей. Полшага – и больше не будет его. Полшага или примерно одиннадцать шагов назад. Где его ждёт дальнейшая жизнь. Она больше не будет прежней, уже никогда, но она продолжится. Тэхён хотел бы, чтобы он жил. Но вот незадача: Чонгук не хочет. Его сердце трещит по швам. Пульсирует там, внутри. И перед ним встаёт последний вопрос.

Полшага

или

одиннадцать шагов?