Приходи, обсудим бывших

Никита считает носком кед ступеньки. Раз-два-три-четыре. Первый пролёт пахнет ссаниной, скорее всего даже не кошачьей, разве что у тети Любы с дядей Василем новые ролевые игры. Где-то в подъезде раздаются крики и громко хлопает дверь. Пять-шесть-семь-восемь. На втором этаже ссанины нет, только плотный запах супа, то ли лукового, то ли горохового. У одной квартиры дерматин изодран в клочья, а возле второй стоит коляска и саночки, и непонятно, что будет хуже: если супом в третьем часу ночи воняет от алкашей или если от семейной пары. Девять-десять-одиннадцать-двенадцать. В Никиту врезается смазливый паренёк самого что ни на есть гомосексуального вида, громко материт его, обзывая извращенцем и пидором, и, прежде чем Никита повреждённым мозгом успевает ему ответить, скатывается злым колобком вниз по лестнице. — Педерастические войны? Юра, злобно щурящийся на ночного гостя, мычит и чешет голую ногу. В жёлтом прямоугольнике света он похож то ли на Иисуса в футболке и пляжных шортах, то ли на отчаянного извращенца-мазохиста. Хотя на самом деле является их идеально сбалансированным комбо. — А у тебя чё? — Да чё у меня быть может, — вздыхает Никита и толкает Юру плечом, заваливаясь в чужую квартиру. Юра злобно сопит за спиной пару секунд, но закрывает дверь и шлёпает босыми ногами на кухню ставить чайник. Никита снимает один ботинок. Развязывает шнурки на втором. Развязывает. Развязывает. Кончик у шнурка красно-желтый, это Юля его разрисовывала, когда они поссорились. А вот здесь на подошве Юля хотела написать что-то вдохновляющее, но в итоге вышло Леха сдох от передоза: ( ее кривым и дрожащим почерком. Никита трет глупую надпись, но с резины ручка стираться просто так не желает. Он трет и трет эту глупость, пока не начинает болеть кожа на большом пальце. Пока Юра не толкает его в плечо, задержав на секунду руку на спине. Недостаточно долго, чтобы переступить горделивую грань пацанячей поддержки, но достаточно, чтобы Никита вздрогнул и глубоко вдохнул-выдохнул, как советовала психолог на первой и последней сессии. — Чё ты у меня в коридоре расселся? Чел, ты хоть знаешь, когда я пол последний раз мыл? — хрипит Юра, помогая ему подняться. Они в жёлтой мерзкой темноте, которая бывает зимой после семи вечера, и в жёлтой мерзкой темноте у Юры грустно блестят глаза, очень горячие руки и какое-то нелепое киношное отчаяние на лице. Никита знает, что стоит им попасть в медовый свет кухни, как это все смоется, останется только недовольно бурчащий шутки про тупых геев-дрочеров Юрец. Они, конечно, начнут срать сначала этих, потом тех, потом вместе будут устало, но довольно смеяться, ходить на балкон, морозить пятки о керамическую плитку, и градус искренности повысится лишь к утру, когда в сером рассвете Юра будет мрачно курить прямо в пожарный датчик, а Никита сёрбать остывший кислый чай. Поэтому он порывисто его обнимает, притягивая к себе, и громко дышит пару секунд в ухо, греясь об этот кипящий пломбир. Да, отличное словосочетание, описывающее Юру. Кипящий пломбир. Юра глухо хлюпает-вздыхает и выпутывается из объятий. Отступает в свет кухни, оставляя в мерзкой темноте то, что там должно остаться. Никита топает за ним, падая на табуретку в крохотной кухоньке. Юра второй раз ставит чайник с отходящим контактом и вытаскивает из кухонного шкафчика кулечки со специями, какой-то перец в полулитровой банке, муку и сушеные травы. — Кофе не предлагаю, из чая есть ток какой-то черный из Линелы, но хуй знает, что там по качеству. Ещё есть китайский, который тетя с курорта привозила. — Юра задумчиво чешет спутанные волосы и лезет носом в глубины шкафа, будто там у него по меньшей мере крупная закладка, а не крупное нихуя. — Хотя тут тоже под вопросом, я не уверен, что от него никаких стремных побочек. — Ты настолько меня в гости не ждал? — Никита закрывает глаза и прикладывается затылком к клеенчатым фотообоям с дурацкими сушками и бубликами. — Давай черный, только молоком его разведи… — Ты думаешь так меньше шанс отравиться? — Хотя бы пахнет сносно. Юра хмурится, оборачиваясь, и с ужасом его разглядывает. И как только сил на паясничество хватает. — Чел, если ты выбираешь чай по запаху, у меня для тебя плохие новости. — Погоди, а как ещё? Это же чай, его первым делом… ну типа, нюхают? — Никита сам не понимает, почему продолжает эту глупость. Сидит себе на твердой табуретке, жопа ноет, спину ломит, глаза закрываются, а он сидит и спорит о чае. У Юры там, конечно, вряд ли тоже вселенная взорвалась, но пентхаус его мозга (сердца?) взлетел на воздух точно, раз он Никиту впустил. Юра пожимает плечами и несколько минут молча стучит ложечками и кружками, разбавляя чайные пакетики в других чайных пакетиках, а потом все это оставляет на следующую заварку. Ставит перед Никитой чашку. — Ты нахуй-то пришел? — он оглушительно громко сёрбает чаем (хотя, зная его, в соотношении к коньяку чай вряд ли составляет больше 20%) и залезает с ногами на табуретку. Никите на него смотреть больно: глаза от недосыпа режет. — Бывших обсудить. Шлюхи, да? — Да не говори, одни пидорасы, — Юра улыбается, катая в пальцах мусорный шарик. Отвратительная привычка, конечно. Никита вздыхает. — Меня Юля бросила. — А мне прописали в челюсть. — Тот чувак, с которым мы столкнулись? — Ага. — Выглядит, как очередная твоя жертва. — Я тоже так подумал. — Вот мем, конечно. — Ага. Юра снова оглушительно сёрбает. Хочется спать и плакать. И плакать во сне. И драматично напиться, но Никита не пьет: сейчас уже больше из вредности, нежели из заботы о здоровье. Зато Юрчик хлещет будь здоров и курит дешёвые кислые сигареты, вежливо выдыхая в сторону окна. Юрчик. Юр-р-р-чик. Аллергийным чихом, глупой шуткой, кашлем, звоном граненых стаканов с вином, треньком на расстроенной гитаре. У Юрчика пальцы геюги ебливого — длинные и тонкие, а ещё волосы с закосом под Куртку Бейна. В медовом торшерном свете он грустный и светлый, как Иисус или испанец под травкой. — Ты б с девушками попробовал что-ли, — тихо смеётся Никита в кружку, а Юра зло фыркает. — Нет, что б ты думал. Я не только своих видеть не умею, я ещё и гетеро в толпе не различаю. Амелию помнишь? — Никита глупо хлопает глазами. — Ну, светловолосая, с губами колотыми, она ещё в шубе приперлась. — А, — он щелкает пару раз пальцами, — которую ты к Егору на хату притащил? Бля, да она ж сразу его девушку клеить начала. — Ебать ты наблюдательный, Никит, — разводит руками Юре. — Была б ещё от этого польза. — Погоди, ты чё, — он наклоняется ближе к Юре, упираясь грудью в стол, — ты это с ней мутил? Ну она ж вообще не скрывала? Ты как так попасть умудрился? — Вам, гетеро, говорить легко. Ни тебе набитой морды от натуралов, ни пощечин от лесбиянок. — Ну, я б поспорил насчёт пощёчин, — улыбается Никита. Табуретка под ним скрипит, руки липнут к клеёнке на столе, а торшер рядом с фикусом печально качает декоративной головой. Он поднимается и шарит по полкам гарнитуры, вытаскивая на свет божий вековые пряники и разорванный пакет сушек. Пряники бросает Юре на стол, а сушки ссыпает в карман, и копается дальше. Баночка с мёдом, а наклеечка на ней — «дядя Вася хрен столовый». Никита улыбается и ставит баночку в морозилку, со спокойной душой садясь на свое место. — Короче, пиздец. — И не говори. Юра вздыхает, утыкается носом в стакан, тщетно пытаясь убедить невидимую совесть в своей трезвости, но Никита-то видит, как у него руки по алкашке трясутся. Щас пиво из холодильника выкатит, потом вино из пакета, а если его не вырубит, то достанет из старых шкафов чей-то вискарь, потому что градус, Никитка, нужно только повышать, запомни раз и на всю жизнь. Градус нужно повышать. Ставки. Идти нужно только вперёд, не оглядываясь на прошлое и забывая все шишки и ссадины, наработанные ошибки, чтобы заработать их снова, и топтаться на месте, в успокаивающем ощущении бесконечных одинаковых проблем. Потому что пока ты топчешься на месте, не страшно ждать прекрасное далёко, которое теперь совсем уже не далеко и вряд ли так прекрасно. — Юр, мы что-то не так делаем, — шепчет Никита, положив щеку на сгиб локтя. Юра недовольно пыхтит. — Никто ничего не так делает. Точнее все делают не так. Никто не знает, как делать так, короче. Нужно, э, просто смириться с тем, что ты еблан, — философски квакает он, и на эту несусветную глупость ответить толком нечего: всё по фактам. — Понимаешь, я как будто во временной петле. Типа как в «Дне Сурка». Когда нужно что-то найти и исправить, чтобы время стало идти как обычно, и я вроде как нашел, а исправлять не исправляю, потому что не хочу, чтобы следующий день наступал. Юра затихает, слушает внимательно, даже глаз не отводит. Никита его взгляд не видит, но кожей чувствует. Слишком рано начался этап откровений. Они оба ещё не настолько пьяны полуночным молчанием. — Почему? — Не знаю. Боюсь будущего. Или не хочу его. — Чтобы бояться будущего, нужно иметь адекватное настоящее, — Юра вздыхает и виновато поджимает губы. — А у тебя этого нет, поэтому, тебе будущего бояться не надо. — Ебать успокаиваешь, — бурчит в ответ Никита, но улыбается. Юра всегда подходил к вопросам как-то странно, как никто никогда даже и не подумал бы думать. Пусть почти всегда он советовал какую-то откровенную хуйню (прям как сейчас), но жить становилось чуточку легче. То ли от мысли, что и такие долбачи выживают, то ли от мысли, что такие долбачи выживают и поддерживают своих флегматичных ипохондриков. — Никит, я не буду говорить, что всё будет хорошо. Но мне тоже страшно, слышишь, — Юра тянется через весь стол, просто чтобы коснуться, просто чтобы дотронуться пальцами пальцев, почувствовать, дать понять, что он, вообще-то, рядом. — Давай бояться вместе. — Ой, блять, ты б ещё чем постарее на жалость надавил. Цыпленок маленький, цыпленок жаренький, цыпленок тоже хотел жить, — смешком фыркает Юра и недовольно закатывает глаза. — Там не так пелось. — Душнила. — Да я не!.. — Всё, ничего не знаю, мне мама так пела. — Жесть у тебя отношения с мамой, раз она тебе такое пела. Юра расплывается в улыбке, уже сооружая отвратительнейшую и аморальнейшую шутку про мать, но Никита вовремя вздыхает. Многозначительность топит комнату. На маленькой кухне снова тихо и желто. Старый плафон со стеклянными блестяшками и стоматологические светодиоды. Пряники, чай, коньяк. Теплые руки, чахлый фикус, жалюзи, дурацкая клеёнка с цветочками, Юра чешет локоть и зевает. Никита растворяется во всем этом сонном и безразличном, как кубик сахара в школьной кастрюле чая. И я не видел раньше людей вокруг, которым так сильно друг от друга ничего не надо. — Я не знаю, что делать. — Тогда не делай ничего. Юра щелкает зажигалкой, красиво поджигает сигарету — придурок, фильмов чёрно-белых насмотрелся. Но Никита совершенно дёшево покупается на это, залипает на узловатые пальцы, на покрытые корочками губы, на тревожно печальные глаза, на всю ту хуйню, на которую залипать не стоит ни при каких обстоятельствах. Ни при каких обстоятельствах. Даже если тебя бросила девушка. Даже если тебя киданул парень. Лучше им держаться на расстоянии общественно одобряемых друзей, пока усталость окончательно не выбьет землю из-под ног. И вот тогда, когда держать лицо не будет сил уже совершенно, вот тогда дрожащими руками можно будет принять его в свои объятья, положив голову на плечо и зажмуриться, прижаться, притереться, утонуть. Сжимать свою душу так сильно, чтобы потом с испуганным вдохом нырнуть в него (где всегда тихо и немного грустно, но зато ужасно спокойно). Но это все потом. Когда они оба устанут на определенном уровне. А пока только четыре часа утра, рассвет ещё и не думает заниматься, и начинают куриться первые сигареты. Рано. — Мне страшно, Юр. — Я знаю. Это нормально, хотя такие фразы мало помогают, — у него голос булькает в дыме, как у утопающего, и Никита в который раз думает, что метафоры ему лучше не подбирать. Булькающий голос Юры булькает не только в ночном дыму, но и, например, в дешёвой алкашке или в реке в их парке. — Главное, что нужно помнить: все рано или поздно умрём. Бомжом или миллионером. Лично мне глубоко похуй. Но я знаю, что, ну, не тебе, — Юра тепло улыбается, сплевывая вонючий дым в сторону. — Я тебя никогда не пойму, и мы оба это знаем. Но я всегда тебя поддержу. Ты всегда можешь найти здесь, в купленной и точно моей, квартире островок безопасности. А ещё… — он тыкает сигаретой в сторону Никиты и злобно хихикает, — я тебя потихоньку привязываю к себе, делая пассивным курильщиком. Ещё пара таких ночек и у тебя ломка по моим сигаретам начнется, прибежишь ко мне, как миленький. — Какой ты жестокий, — вздыхает Никита, только чтобы спрятать улыбку. — Хорошо, что ты только сейчас понял, — Юра, хихикая, давится. — И схуяли квартира твоя-то? — он ковыряет ногти, глядя на Юру исподлобья, — если ты думаешь, что доебать престарелых родителей своей гомосексуальностью, а потом шантажом заставить переписать на тебя старую квартиру — это купить, то у меня к тебе есть вопросы. — Все было не так, ты клевещешь. Клеветнешь. Квевлевкл, — Юра путается в буквах, и пальцах, и волосах, и глаза у него блестят в темноте, Господи, за что такое наказание. — Ага. Господи, за что такое наказание. Юра, Юра, Юра, тянется голосом по столу, тянется тенью по темноте, тянется пальцами к запястьям. Юра, стой, Юра, что ты делаешь. Юра, даже пяти нет. — Не надо. — Ладно. Юра падает на место, пряча нос в кружку. Никита закрывает глаза. Начинает подташнивать. Не тот момент. Может быть, тот паренёк и остался бы здесь, и Никите бы даже дверь не открыли, если бы Юра научился чувствовать время. Постоянно спешит куда-то. Спешит закончить школу, спешит довести знакомство до секса, спешит отделаться от родителей, детства, чувства защищённости. Почему? — Чего ты боишься так? — Я? — Юра хмыкает, тыкая себя пальцем в грудь. Наверняка больно. — Это ты каждый такой вечер мнешься, как целка. — Ты же понимаешь о чем я, — абстрагироваться от бесконечного паясничества легче, чем может показаться. Просто в какой-то момент понимаешь, что стоит за этой деланной самоуверенностью. — Нет. Объясни. — Ты все время куда-то спешишь, как будто бы тебя могут осадить или поправить. И тебе нужно все как можно быстрее сделать, чтобы никто не заметил ошибки, — Никита молчит пару секунд, стараясь не смотреть на Юру. — Хотя ты сам постоянно говоришь мне о том, что все люди ошибаются. Почему ты не можешь помочь себе? — А зачем мне? — Юра вертится на табуретке, как блоха на сковородке, и никак не может усесться, — я лучше другим помогу, а у меня проблем-то как таковых и нет. Да, есть неприятная привычка спешить, чтобы не успели поправить, но жить она мне не мешает. Абсолютно. Я не хочу избавляться от нейтрально-отрицательной части себя до тех пор, пока она не станет радикально-отрицательной. — Но почему, если ты можешь на корню пресечь этот вариант? — А зачем мне? — Юра пытается закинуть сушку в рот, но та попадает в нос и грустно падает на пол. Он смотрит на нее несколько секунд, но не поднимает, что странно. — А почему бы и нет? Вместо того, чтобы сделать невероятным негативный исход, полагаться на случай. Повезет, — сушку поднимает все же Никита и катает по столу, как извращённую версию колеса Майера, — не повезет. Юра молчит. Никита — тоже. Теперь молчание кислое, не медовое, как торшер, а противно-желтое, как зима в коридоре. Несмотря на то, что за окном июнь. Он щекочет пятки холодным ветром, открытой в зале форточкой, белыми хвостами сирени на столешнице в банке из-под пива. Никита впитывает июнь, впитывает молчание, впитывает едкие Юрины глаза, впитывает все и сидит, набухший. Глаза закрываются и пальцы еле-еле ворочаются, как отмороженные, а говорить онемевшим языком все же хочется. Сложно, гласные из слов выпадают, русский забывается на время и не существует глаголов для того, что ему надо. Но Никита правда старается говорить. Даже если Юра слушает в пол уха, даже если смотрит пьяными рыбьими глазами с этим слоем холодного жира на радужке. Слушает, отвечает, пьет. Чем больше пьет, тем связнее отвечает, тем тише его голос, тем больше у него проблем. Не пей, Юрка, счастливым не станешь. — Тебе надо бросить. — Знаю. Никита жуёт жареные каштаны, похожие на подгоревший в углях картофель. Откуда они у него? Почему они в целлофане? Он не помнит, да и не важно. Юра сидит на полу, прислонившись спиной к ножке стола, согнув правую ногу в колене, а левую вытянув так, что носок касается двери. Пока он вот так не растягивается на полу, даже не чувствуется, какая кухонька маленькая. — Почему не бросаешь? Юра вздыхает, выдыхает, вдыхает и тянет свои дешёвые кислые сигареты. Никита отворачивается, морщится, когда чужой дым горечью остаётся в носоглотке. — А зачем? Никит, бросать нужно то, что тебе мешает. Проблемы, девушку, привычки. Ну скурюсь я к двадцати пяти, и что? — киношно и драматично Юра стряхивает пепел, и было бы ещё драматичнее, не будь на его коленке блюдечка с пеплом и прилипшей к каемке вишнёвой косточкой. — Наркоманы тоже так говорят. — Их дело. Наркоманы так говорят, и оба морщатся: одна из негласно запретных тем. Шутить — сколько угодно. Говорит серьезно — никогда. — Почему мы так редко с тобой разговариваем? — у Никиты уже голос сел, и непонятно, главное, от чего. Горло крутит узелковой болью. Хорошо бы уплотнение какое, а не слезы. — Сейчас вот говорим, — а Юре, кажется, все равно. Он сидит, упираясь острыми коленками в ящик, и с прищуром разглядывает Никиту. — Ты снова делаешь вид, что не понимаешь о чем я. — Да. Надо же, даже не отрицает. Врезать бы ему хоть раз, чтобы бараний этот взгляд не делал, такой, наигранно-безразличный. Конечно, да, тебе все равно. Конечно. — Почему? — Потому что, Никита, не смотря на то, что я тебя безумно люблю и так же уважаю, — Юра тянется к нему, обхватывая за запястья. Водит пальцами по ладони, как гадалка какая-то, царапает подушечки пальцев, — я не хочу, чтобы наши отношения превратились в бесконечный психоанализ. Меня беспокоит, что такие ночи становятся чаще. Я ценю то, что могу рассказать тебе все, но, пожалуйста, не надо заходить дальше. Мы не знаем, что там. Пахнет как очень плохой план. Тревожно и устало. Хочется замолчать, уткнуться ему в шею носом, тяжело дышать и слушать пульс. Тревожно и устало, но обречённо и спокойно. Как сквозняк зимой, но летний ночной вихрь. — Я понимаю, что тебе сейчас больно и плохо. Но подумай сам: сколько было и сколько ещё будет «возлюбленных» в твоей жизни? Ты с самого начала знал, что это не навсегда. Маловероятно встретить свою судьбу в школе. — Ну тебя ж встретил, — хмыкает Никита, отказываясь открывать глаза. Молчат. Мигает фонарь возле детского сада напротив дома. Туда Никита ходил, а Юра, оказывается, в соседнем районе раньше жил. Пластмассовые красные и жёлтые игрушки, пирамидки, плюшевый синий заяц с одним ухом. Познакомились в школе, четвертый класс, хлебный мякиш, скатанный в плотный колобок, летит прямо в висок, эй, придурь, извините. Первое пиво на качелях в чьем-то дворе, там же — первые сигареты. Шутки про соль, украденные у родителей деньги, живут вместе у друзей друзей, сбегают, возвращаются, ты опять пьян? Пидор. Вот он смотрит в первый раз, виновато пряча глаза и улыбку. Вот, пьяный в хуй, на вписке неловко тыкается губами в щеку. Следовало ему тогда уебать, конечно, и закончить все, но Никита почему-то мягко отодвигается в сторону и пробует вести адекватный диалог. Да, давай останемся друзьями. Да, давай позволим остаться этой неловкой нежности, но только в таких черных летних ночах, когда в кухне душно, а с открытого балкона тянет сиренью и черемухой. Зубы у тебя, бля, белые, как кафель, и улыбаешься ты в темноте странно и снова пьяно, хотя на моих глазах не успел сильно выпить. — Юрка. Юрочка. Ю-ю-юра. Юрчик. Вот он сидит рядом на столе, бедро свое подставляет, чтобы на нем указательным пальцем чертить круги и завитушки. Вот Никита чувствует точно, как не чувствовал ничего и никогда, как Юра к нему тянется, ластится, как кот чужой. Звенящее пьяное напряжение, как канцелярским ножом по натянутым струнам, как пальцами по бедру. Завтра будет немного мерзко, но сейчас — тяжело и нерешительно. Никита целует его онемевшими губами, и Юра, паскуда ебливая, не помогает нихуя. Только держит в руках трепещущее сердце. Сегодня так больно, так больно, что уже не важно, кто рядом. Главное, что рядом. Юра всегда рядом.