Пепелище

      Сяо ищет.       Панически озирается по сторонам, силуэт знакомый средь пустоты всеобъемлющей выискивая. Тревога не отпускает, кажется, сделай он еще хоть шаг вперед, как его тут же отбросит на три назад.              Дышать тяжело. Пепел тяжелым грузом оседает поверх всего, за что взгляд успевает зацепиться, тут же перескакивая.       Везде огонь. Везде горит. Внутри Сяо горит непотопляемый страх, уничтожающий ужас. Он ползет, рвет изнутри легкие и сердце кусает-кусает-кусает.       Ему остается только продолжать поиски.       Шаг вперед — три назад. Аксиома, нерушимое убеждение, что именно так и будет. Один шаг вперед и оказываешься только дальше от цели.       Это то, от чего сбежать невозможно, но адепт упрямо игнорирует свои ощущения и продолжает.       Раз, два, три, четыре. Раз, два, три — перед глазами плывет. Звуки мажут на задворках разума и понимания, каждый из них — треск. Мерзкий, непрекращающийся, бесконечный. Каждый отчаянный оклик, каждая попытка сделать шаг вперед — и ни одного назад, — труд.       «Венти» — отчаянно на языке и никогда в сердце. Легкие прожигает насквозь. В моменте, за секунду до провала, за мгновение до «я потерял его», разум рисует в пепле травы, деревьев, всего, что осталось и чего никогда не было перо, в бешеном танце огня и ветра оседающее в ли от яксы. Такое же всепоглощающе серое, потерявшее былую белизну, невинность; утратившее беззаботную легкость в лазурном сиянии анемо на кончиках косичек чужих.       Внутренний компас потерял ориентир. Перо — магнит. Стрелка в груди отчаянно ищет юг, ищет место, где всегда тепло, где сладкие речи краем уха, поцелуи до потери памяти и любовь-любовь-любовь.       Перо — магнит. Тянет к себе, манит сделать последний шаг вперед и ни одного — назад. Обман, воображение, фокус с исчезновением и никогда правда.       Но он делает шаг. Один, второй, третий, четвертый. Падает, встает, делает еще шаг, сопротивляясь треску на задворках и аксиоме.       Руками тянется, магнитится, соединяется в одно целое с серым, некогда белоснежным, чистым, непорочным пером.       Смотрит-смотрит-смотрит. Ищет спасение в частичке того, кто сам так и не спасся. Свобода уничтожает. Проявление своей свободы, безграничной, одурманивающей, всегда ограничивает свободу рядом идущего. Всегда это борьба за выживание, всегда крики в пустоту и отчаяние, то самое, которое всеобъемлющее.       Шаг вперед — три назад.       Импульсивное, напуганное, выискивающее мерцание лазури. Анемо в груди давно потухло. Глаз бога напоминает о том, что не было никакого «за секунду до». Было уничтожающее после, и никогда — до.       Его покровитель, его Бог, смысл существования, постоянно маячащий на периферии, исчез.       Стрелка компаса замирает.       Больше некуда идти. Некого искать.       Нечего.       Есть только Сяо, перо и пустота всеобъемлющая, растекающаяся по вискам и затылку тупой болью. Только вдохи через раз и отчаянный взор на потухший Глаз бога. Только — мысль, ускользающая, липкая, грязная, — не это. Селестии нет. Мира нет. Монштадта нет. Ни-че-го.       Его Бога нет.       «Бог», — думает. Цепляется за убеждение, что Боги бессмертны. Они не умирают. По законам их несуществующей природы не хворают, не могут сломать ногу, потянуть мышцу или страдать от похмелья по утрам. — «Он — не Бог. Он — Венти».       Шаг вперед — и ни одного назад.       Срыв на бег. Неуклюжий, некрасивый, неподобающий адепту бег — последняя надежда. Вера в лучшее. Мыс.       Перо теряется. Компас находит ориентир, больше не сбиваемый нематериальным, серым, порочным пером.       Стрелка не находит юг. Он выжжен сладкими речами, разгоряченными «я люблю тебя» на задворках.       Зато Сяо находит. Шаг вперед — три назад.       Разбитая лира под ногами и потрепанный своей вечностью берет. Шаг вперед — якса стоит на месте. Три назад — попытка разума спасись от неизбежного.       «Венти — Бог», — скользит, угрожает, грызет разум и сердце. От легких остались осколки. — «Он, Венти, жив».       Раз, два, три, четыре — на краю стоит силуэт. Смотрит остатками лазури и счастья.       Вглядывается, высчитывает чужие шаги, — один вперед, три назад и никогда иначе.       Вечность синевы в косичках потухла.       Больше нет покровителя. Больше нет Богов. Есть только частички лазури в глазах напротив и выжженный в бесконечном танце огня и ветра Тейват.       Пепел падает на плечи.       — Венти, — хрипло, из последних сил. Так, как в первый раз на Тростниковых островах. Так, как в последний.       Глаз бога на мгновение сверкает, приоткрывая завесу пыльной и пепельной пустоты.       Потерянная улыбка бывшего архонта Свободы гаснет быстрее, чем мягкий лазурный свет.       На пепелище ныне стертого с лица Тейвата – можно ли этот мир теперь так называть? – стоит разрушенный Монштадт. Мыс Веры окружен кольцом пламени.       Двое стоят на самом краю. Между ними – берет, перо и лира. Порванные струны цепляются с травой, пытаясь сыграть заключительный аккорд.       С Драконьего Хребта с оглушительным грохотом медленно ползет громовая туча.