Питерские крыши

Николай громкий. Он заливисто смеется, запрокидывая голову назад, и довольно щурится от дневного света. Николай яркий. Он покупает кричащие рубашки в секондах, наносит блестки на щеки и не выключает неоновую подсветку в спальне. Николай любит жизнь в любых ее проявлениях: таскает бездомным кошкам у парадной корм, делится с милой соседкой с третьего этажа рецептом яблочного пирога, аромат которого разнесся по всему дому, и сажает цветы, заставляя комнаты горшками, потому что так их съемная двушка определенно становится уютнее. Он крепко держит ладонь Федора и таскает его по всем интересным выставкам и кофейням, заполняя ленту инстаграма счастьем. Федор тихо фыркает в приступе притворного недовольства, но крепче переплетает пальцы и стабильно наполняет галерею айфона очередной совместной прогулкой по Невскому. Они покупают оверпрайс кофе, забивают сумки круассанами из любимой кондитерской Гоголя и целуются, скрываясь от прохожих во дворах-колодцах. Приторный привкус мятного шоколада оседает на губах, а глаза искрятся радостью, лучше и быть не может. Но бывает и иначе. Анималистичные принты сменяются серостью футболок, а заливистый смех гаснет в едва поднятых уголках губ. Дождливый Петербург начинает казаться более унылым и тихим. На замену отвратительным (по скромному мнению Достоевского) телешоу приходят подборки тихого лоуфая, а походы в пекарню на углу меркнут под горой пакетов из доставок. Николай сидит на кухне, вслушиваясь в мерное гудение кофемашины. Холод бетонных стен пробирает до костей, все сильнее пробуждая желание спрятаться в мягком коконе из одеял и не покидать спальню ближайшие сутки (а лучше двое). Апрель переменчив: сначала притягивает своим теплом, а позже отталкивает леденящей прохладой. Николай не осуждает, для него подобное по-родному привычно. Гоголь напряженно хмурится и трет виски. Мигрень мучает его не хуже ментальной агонии. Мысли путаются, не представляя из себя ничего связного, но не выпускают из цепких оков в реальность, отчего чужое присутствие не сразу становится заметным. Федор едва касается плеча, будто боясь спугнуть. Ответом служит легкая дрожь и поднятый взгляд, наполненный легкой паникой. — Прости, - Гоголь виновато улыбается, отводя глаза. Достоевсвкий поднимает бровь в молчаливом недоумении. — Со мной иногда сложно. — Не говори ерунды. Будто со мной просто, - Федор запускает пальцы в платину волос, мягко перебирая пряди, - ты знаешь, что не обязан носить все эти маски, когда ты со мной? Николай поднимает взгляд от столешницы, натыкаясь на мягкую улыбку. — Я люблю тебя. Не имеет значения, носишься ты как хаотичный ураган или коротаешь дни в кровати. Это в любом случае ты. Чувствовать вину за подобное – глупо. Плечи Николая заметно расслабляются, и Достоевский принимает этот молчаливый ответ. — Идем. — А? — Я заказал тебе тот отвратительно приторный бабл и включил, - Федор тяжело вздыхает, - прости, господи, новый выпуск четырех свадеб. — Ты серьзно?! Правда посмотришь со мной, как ты говоришь, эту мракобесню? Достоевский тихо смеется и кивает. В конце концов, ради довольных возгласов и возвращения в ресурсное состояние он готов потерпеть полтора часа абсурда (в который, на самом деле, давно втянулся, ведь сидеть на мягком диване, обнимая Николая и перебирая его волосы, вслушиваясь в комментарии по поводу платья очередной невесты определенно одно из лучших времяпрепровождений) Впервые за несколько дней Петербург озарило долгожданным теплом, вытесняя из прогноза погоды унылые грозы, но принося привычные походы на Дворцовую. Это ли не счастье?