Сухоцвет

      

Как бы бережно к цветку ни относись, он все равно обречен на неизбежное увядание, поэтому не получается любоваться им без горькой нотки меланхолии. Но, с другой стороны, несмотря на предначертанную кончину, его эфемерная жизнь служит напоминанием о необходимости ценить их сейчас, до тех пор, пока они полностью не увянут.

***

      Тело ангела было почти таким же, каким Утренний свет запомнил еще в небесной обители — такое же изящное, до боли хрупкое, точно вот-вот рассыплется в руках. Одно неосторожное касание, и он будто тотчас же превратится в пыль, как один из сухоцветов в фарфоровой вазе.       Странно, но сейчас руки былой Небесной Звезды, что раньше на ощупь были похожи на изломанные, сухие ветки деревьев, покрытые колючими хвойными иголками, сейчас ощущались как лебяжий пух. На бледных, почти синеватых руках дьявола был мраморный узор.       Он нависал над святым существом, смотря на него искоса, уже без насмешки, а будто исследуя его нынешнее настроение.       Глас Божий мог лишь безучастно наблюдать за происходящим, он чувствовал себя немым зрителем всего спектакля. Теперь он не уклонялся от боли, он принимал ее смиренно, а возможно, даже находил в ней странное утешение — единственное, что заполняло его существование в последнее время.       Холодные, как у рептилии, руки очерчивали фигурку Гавриила, скользя вниз: по грудной клетке, талии, бедрам, словно пытался изучить принадлежащие ему территории. Он то нежно гладил кожу, то резко вонзал когти и царапал ее, вызывая у архангела болезненный стон. Это было острое ощущение, за которым следовал укол возбуждения то ли где-то в груди, то ли в животе. — Все в порядке? — голос звучал скорее любопытствующе, чем заботливо.       Царапины, что были по всему периметру бедер, слегка кровоточили, ныли, и от притока крови казалось, что кожа горела. Новые раны наслаивались на старые шрамы. Но ангел молчал, лишь изредка поскуливая. Он отвел свой задумчивый, пустой взгляд, чувствуя некое смятение. Грани чувств размывались и смешивались в единое целое, и ты едва ли понимаешь, больно ли сейчас, приятно, или все вместе? Люцифер умело держал баланс удовольствия и боли в своих руках, мастерски управляя чувствами восприятия ангела. — Зачем ты это делаешь? — спросил Гавриил, — я думал, ты жаждешь моей смерти.       Ладони Люцифера прижимали изувеченное тело к себе ближе, словно пытаясь слиться воедино; понять, что же там у ангела в душе. Бывшая Звезда Утра, зарываясь носом в мягкие, блондинистые волосы Габриэля, казалось, впервые чувствовал что-то похожее на умиротворение; Архангел, в свою очередь, чувствовал себя неловко, но, несмотря на это, все равно попытался прильнуть к неприятно твердому, тощему телу дьявола, как бы намекнув на то, что он не против.       Но все же, это казалось чем-то чужим, ему не принадлежащим. Он был в ожидании, опасении — да, он только что поймал себя на том, что ждет, как за нежным прикосновением вот-вот последует злое слово, удар. Но этого не произошло, и шутка в том, что это разочаровывало. — Мне… скучно. — ответил Люцифер после паузы, и в его тоне было что-то еще, помимо скуки: вызов, эксперимент, жажда реакции.       Нежность без насилия ощущалась странно подозрительно; это значило, что кульминация событий все еще где-то впереди, от этого тупого страха внутренности перекручивались будто в мясорубке. От любого прикосновения он рефлекторно вздрагивал, вызывая у Нечестивого насмешливую улыбку. Но несмотря на дискомфорт, после длительного пребывания взаперти ледяного, монотонного подсознания Лукового, было приятно чувствовать чье-то тепло о свою кожу.       Казалось, что божий посланник и сам невольно ждет очередного акта насилия, чтобы вызволить все подавленные эмоции наружу, освободиться от сжирающего отчаяния хотя бы на несколько мгновений, а затем и получить капельку — хоть и извращенного, но, — утешения.       Если сконцентрироваться лишь на телесных ощущениях, то появляется обманчивое чувство комфорта и покоя. Так хотелось перестать плести кружева бесконечных рассуждений. Хотелось отринуть все тревожащие душу мысли, и с пустой головой лежать, растворяясь в чужих объятиях. Да, они были неуютные и причиняли боль, но лишь в них находилось убежище.       В этот момент нет смысла заботится о своей независимости и значимости, хотелось просто отдохнуть, позволить себе слабость. Некогда пылающая в душе гордость утихла окончательно, уступивши место покорности.       Ангел, позабыв о своей природе, был готов нырнуть в это забытье, позволяя себе стать лишь плотью.       Но стоило лишь закрыть глаза, как перед мысленным взором вставали картины из былой жизни — те самые, которые он стремился вытеснить из сознания. — Мое существование абсолютно бесполезно, — задумчиво пробормотал Гавриил, без задней мысли прижимаясь ближе к чужому телу, полностью потерявшись в своих мыслях, — существование бессмысленно, если я больше не могу помогать кому-то. — Тогда давай найдем смысл здесь, — голос Люцифера звучал близко, почти в ухо. — В нашем… сосуществовании. Дай мне найти тебе применение, бывший Вестник. И найди применение мне.       Голова дьявола мягко опустилась рядом, где лежал израненный ангел. Его светло-пепельные волосы волнами расплывались по мягким подушкам. — Ты дрожишь. В чем дело? — Люцифер слегка ухмыльнулся, зарываясь в изгиб чужой шеи, одна рука поглаживала спину младшего, водя на ней витиеватые узоры, в то время как другая рука легла на бок юноши. Движения были осторожными, почти ласковыми, — Тебе холодно? — У тебя руки холодные, — прошептал Гавриил, солгавши. Его шепот и теплое дыхание щекотали уши дьявола. — Тогда помоги мне согреть их.       Рука с таза скользнула к пораненному бедру, кожа там ощущалась значительно теплее. Ладонь была прислонена к самой глубокой царапине, кровь там уже успела высохнуть. Гавриил почувствовал облегчение, когда холодная рука остужала его пылающие раны.       Сначала он аккуратно, неторопливо гладил все неровности, выводя каждый шрам пальцем. Но затем, он сильно сжал бедро, пытаясь обхватить все раны разом. Из легких ангела судорожно выбился весь воздух, от неожиданности он чуть ли не взвизгнул, выгибая спину от болезненной хватки дьявола. Секундная агония, а потом все как в тумане, хоть Гавриил и чувствовал себя сейчас намного бодрее.       «Почему?» — мелькнуло в сознании.       Прилив адреналина дарил то самое пьянящее удовольствие, которое ангел вроде и избегал всеми возможными способами, а вроде и ждал. Задыхаясь от экстатического наслаждения, он ощущал, как от ноющей боли из-за когтей дьявола, растворяется его собственное «я».       Действия и мотивы дьявола были абсолютно беспорядочны, лишены всякого смысла. Резкие перепады от нежности к жестокости вызывали в душе ангела тревожное смятение, и все же он принял решение отдаться воле случая, позволив событиям развиваться своим чередом.       Наконец, хватка ослабла, оставляя на бедре красный след горячих прикосновений.        — Так что я могу сделать, чтобы быть полезным для тебя? — тихо спросил ангел. — Просто будь рядом, — ответил Лукавый, поправляя выбившуюся прядь из прически ангела, смотря на него несвойственно нежно, — А что тогда я могу сделать для тебя?       Прошло некоторое время, Гавриил молчал. Ему самому было невмоготу понять, чего же он желает сейчас. — Сделай это… Снова.

***

Может быть, цветок, когда-то свежий и ароматный, уже высох; может быть, он потерял свою былую форму, но по сути своей он до сих пор остаётся самим собой, он все еще хранит свою красоту как напоминание о уже минувших счастливых и беззаботных деньках.