my cherries and wine, rosemary and thyme and all of my peaches

1

3 сентября

В школьных стенах тошнотворно душно, хочется сбежать, спрятаться и сблевать все чужие липкие взгляды, что срастаются с его кожей. Но Чосо слишком хорошо знает несовершенство системы, чтобы ей поддаться. От него веет нордический спокойствием и флегматичным высокомерием, сигаретами и ментоловой жвачкой. От него веет неприязнью.  Чосо Камо людей не любит. Особенно тех, чьё лицо искажено нарочито-вежливой гримасой, за которой градус паскудства превышает все морально-этические нормы. Его отбор — естественный, под сканом темных глаз и над всеми праведными постулатами; если ты хочешь лощённого друга, с которым будешь есть бигмак в забегаловке и обсуждать счастливые будни, то не смей подходить на пушечный выстрел, не вдыхай кислород с его глубин и даже не думай, что вы имеете что-то общее. Его замкнутое пространство сплошь из острых граней, остаточных эмоций и с запахом дешёвой травы. Это комната на одного человека, сурдокамера, в которой чужому нет места. Все те девушки с блудных квартир незнакомых людей, чьи касания все ещё горят обезображенным грехопадением на его теле, это знали. Все одноклассники, чьи попытки заговорить зудят раздражением на костяшках рук, тоже. Камо длинной чёрной тенью расхаживает по коридорам, смотрит вперёд, не обращая внимания ни на одну пару глаз, игнорируя ретировавшихся с дороги младшеклассников, нащупывает в кармане зажигалку с косяком и направляется к выходу во двор, в специальное место, где десятилетия назад мальчишки пилили стулья и тренировали прочие бесполезные навыки.  Он смотрит на время и думает о том, что биология не такой уж и важный предмет. Можно и прогулять. Все равно сдаст всю работу, попросив у какого-нибудь умника ответы, и получит мнимое равнодушие от преподавателей хотя бы на некоторое время.  Заходя за угол, и раздумывая над тем, куда пойдет шляться на этот раз, он не ожидал увидеть на своем, лично ему выведенном месте, какую-то девчонку, уткнувшуюся в измазанный текстовыделителями учебник, с острыми голыми коленками и россыпью отвратительных веснушек. И с плохим слухом, по всей видимости.  Ничего. Чосо и не таких вытравливал одним своим молчаливым укором. Он достаёт самокрутку, хватает зубами и щелчок зажигалки заставляет незнакомку дернуться, чуть не уронив книжку на сырую землю.  Она застывает, переливаясь оттенками волнения и зыбкого страха. На дне карих глаз плавится заячий испуг с кусочками солнечных вкраплений. Но взгляда не отводит.  А Чосо продолжает пялиться на её лицо, выдыхая горький дым куда-то в сторону, и ждёт, когда до той дойдёт, что лучше бы ей свалить. — Не забывай дышать, — выдыхает он. — Привет, — неуверенно, хрипло и с задержкой. — Я Джун Яманака, новенькая. Мне сказали, сюда никто не приходит. Извини, я не хотела мешать.  — Договорила? — Чосо подходит ближе, скользя пустым взглядом по чертам напротив, и впитывает запах чужого смятения. — Теперь можешь уходить.  — Но.. — Тебе лучше уйти.  Джун удивлённо моргает, приоткрыв рот. Шумно сглатывает, молча собирает вещи и уходит, потупив взгляд в траву под ногами. Чосо не провожает Джун, не разглядывает напряжённую спину, лишь делает ещё одну затяжку и хмурится в ответ палящему над головой солнцу. Вздыхает и садится на освободившееся место.  Ведь Чосо Камо людей не любит. Те вешают на него бледной гирляндой свои ожидания, желания и правила. Пытаются внедрить в подгнившую систему, придать ему глянца, общепринятости, пришить трещину улыбки в треть лица и сложить аккуратное оригами из его помятой натуры. Он не жаждет обидеть, поддеть, исказить, а мог бы. Просто позвольте ему оставаться одинокой тенью на асфальте токийских дорог: он доволен, и с него довольно. Чосо людей не любит, поэтому сидит на школьной скамье в одиночестве, привычном и понятном, вслушиваясь как девичьи шаги отдаляются от его укромного уголка для одиноких перекуров. И запах тимьяна, вишни и спелых персиков оседают эфемерной вуалью на его плечах.

2

7 сентября

— Он странный, даже не обращай на него внимания, — шепчет одноклассница за столиком, насаживая салат на вилку и замечая, как Джун боязливо поднимает глаза на высокого юношу. Чосо заходит в столовую, проходит мимо, и никотиновый шлейф ощущается почти физическим грузом. — Я не обращаю, просто.. кажется, мы с ним не поладили, вот и все. Джун хватает с подноса приборы, пытается вытащить из супа грибы и переложить на салфетку. Она утыкается взглядом в пищу и старательно избегает чужие лица. — Да, — Маки морщится, закидывая в рот кусочки зелени. — Он ни с кем не ладит. Может, только с Фушигуро. У Чосо социальный интеллект на уровне червей. У второго, кстати, тоже. Так что, дело не в тебе, уверяю. Джун неуверенно пожимает плечами; ей нет никакого дела до чужих странностей. Она новенькая в выпускном классе, ничего страннее девушка тут уже не найдёт. А парни с холодным взглядом, красными белками глаз и закостенелым равнодушием — это не её типаж. Девушка вновь поднимает глаза, надеясь последний раз мазнуть ими по чужой фигуре и забыть инцидент вместе с чрезмерно загадочным одноклассником, как сталкивается с холодным свечением янтарной радужки, на дне которой кристаллизация из беспорядка и абсолютной незаинтересованности, помноженная на хронический недосып. Чосо выглядит скучающим и отстранённым, но смотрит прямо на Яманаку и аккуратно затягивается электронной сигаретой, что выглядывает из-под рукава длинной кофты. Почти не моргает, сидит себе на другом конце столовой, и пялится, будто она музейный экспонат, по которому его заставили писать эссе. Джун не выдерживает этого внимания, стряхивает напряжение и утыкается в свою тарелку; колупает остатки супа, закусывает щеки, скрещивает ноги и пытается вслушиваться в беседу Маки с Нобарой под боком. Через пятнадцать минут начнётся физика, а она так и не прочла предстоящий параграф. Может, ознакомиться сейчас, пока есть время? Джун вновь поднимает взгляд на Чосо, но тот уже относил поднос, шарясь в карманах кожаной куртки. На неё он больше не смотрел.

3

16 сентября

— Вам нужно разбиться на пары, в которых одна сторона будет продвигать эпикурейский идеал государственности, а вторая стоический. Каждый из вас должен доказать своему оппоненту, что ваша позиция эффективнее, если рассматривать её в долгосрочной перспективе, — преподаватель истории лениво растягивает слова, облокотившись на свой стол, и наслаждается внемлющим взглядам. — Задание идёт на дом. Не смейте разочаровывать меня своими навыками в полемике: докажите, что не зря прошли естественный отбор, — на мужском лице сияет ухмылка и легкое ехидство. — Приступайте. Джун неловко мнётся, оглядывается и видит как все стремительно разделяются на пары, светят белозубой улыбкой, предлагают друг другу карандаши и спорят о выбранной стороне. А она сидит одиноким хлебным комком и пытается найти хоть кого-то, кто проявил бы к ней вежливый интерес. Маки в паре с Ютой, и этот негласный тандем был слишком ожидаем, чтобы обижаться. Ей не в первой заниматься проектами самостоятельно. Не в новинку есть одной на переменах и делать домашку в углу кабинета, пока остальные отходят во двор повеселиться и перекурить. У неё одиночество вросло в скелет, оно уже как родное. И больше времени на реализацию академических стремлений. И даже почти не обидно. — Чосо Камо! Я-то думал, куда подевался мой любимейший ученик, — преподаватель издевательски приподнимает одну бровь, глядя исподлобья на только что вошедшего парня, который надеятся тихо пройти к своему месту и слиться с интерьером. Чосо хочет промямлить извинения за опоздание, за своё отсутствие на предыдущих двух уроках, за потрепанный видок и забытый дома (наверное) учебник, но взмах чужой властной руки останавливает эти никчемные попытки выкрутиться, до того, как они начались: — Не открывай рот, опозоришься, — Сукуна подавляет вздох, абстрактно кивнув в сторону класса. — У нас парные задания. Найди себе кого-то, кто остался один и приступай. Побыстрее, Камо, побыстрее. «Кто остался один». Одна осталась только Джун, и ей не так уж тягостно, чтобы делить свою зону комфорта с кем-то настолько огрубевшим, кислым и отчуждённым. У Яманаки скованность множится на волнение, когда парень находится в зоне её досягаемости. Потому что с некоторыми людьми пространство съёживается, покрывается трещинами и пульсирует. Потому что это у них утробное, родное. И в этом помещении теперь целых два любителя наэлектризовывать воздух: пугающий одним своим видом преподаватель и старшеклассник с железным ореолом неприязни ко всему, что имеет пульс. Слишком много на этот спичечный коробок с панорамными окнами. Чосо равнодушной походкой направляется к её столу и чхать ему на то, что ей хочется. Он плюхается тяжелым камнем на сиденье и копошится в помятом рюкзаке. Брелоки в виде электро-гитары и пиксельной пачки сигарет. Значок с Rolling Stones и запах сладких яблок. Чосо достаёт карандаш со сгрызенным концом и пялится на Джун отрешенным взглядом. — Ну и что надо делать? Наглость. Звенящая и льдистая. Заиндевелая, отдающая холодом в пальцах и кровью от ранки на губе. Джун вздыхает, стараясь не смотреть на него дольше двух секунд и поясняет задание. Видит в глазах напротив концентрированный пофигизм и желание уйти подальше. Видит, что ему это все, как корове седло, а её персона — ненужная декорация в театре одного актёра. — Я могу все сделать сама и сделать так, что Сукуна этого не поймёт. Но тебе придётся хотя бы списать. — И я ничего не буду должен? — Ничего. — Клёво. Напиши потом, когда будет готово. И скинь, — он откидывается на спинку стула и утыкается в телефон, игнорируя оживлённость и шум со стороны тех, кто активно обсуждает задание. Только их парта была погружена в полушепот из девичьей скованности и отчужденности мужского голоса. — Спасибо. А Джун кусает губы и борется с желанием забрать этот гаджет из его шершавых ладоней; чтобы смотрел на неё, чтобы разговаривал уважительно. Чтобы ядро его безразличия раскололось надвое. — У меня нет твоих контактов. Парень что-то недовольно мычит себе под нос и молча пишет свой аккаунт на потрепанном клочке бумаги: @chossssssssssssssso Как прозаично. Быстрым движением пальцев она находит его в инстаграмме, разглядывая полупустой профиль социальной сети. У Чосо Камо два фото: с цитрусовым закатом на фоне жилых домов и бродячая собака, лижущая его руку. Ни друзей, ни семьи, ни пьяных тусовок со вкусом вишнёвого пива. Только стерильное уединение. — Твоя собака? — из вежливости. — Нет, — не оценил.

4

25 сентября

— Завтра планируется тусовка, — Нобара накручивает пируэты перед зеркалом, разглядывая своё новое платье; она с ног до головы леденцовая конфетка с ежевичным вкусом и шипучкой внутри — щекотка на языке. — Слышала, — Джун нарочито закатывает глаза, перелистывая глянцевые страницы модного журнала; её уши уже зудят от разговоров про предстоящую вечеринку из всякого открытого рта. — Ты же придёшь, кошка моя? — Кугисаки поворачивается к ней лицом, сощурив взгляд: у девушки глаза-карабины — цепкие, с плавленной медью на дне зрачков. — Мать скорее позволит мне на неделю отправиться в Антарктиду совершенно одной, чем в дом, заваленный алкоголем, травой и оравой парней, — Яманака откидывает скучный журнал куда-то на край кровати, игнорируя помятую Кейт Мосс на обложке, и смиренно складывает руки на животе. — Милая, отказы существуют для тех, кто спрашивает. — Скажешь ей это, когда она заявится на тусовку с целой армией копов, — Яманака кривится, и Нобара тихо смеётся, присаживаясь рядом. Джун не знала, отчего конкретно чувство скользкого разочарования окропляет внутренности: от перманентной родительской опеки или от собственных забитых желаний? Потому что эти вечеринки и холодная дешевая выпивка в ней вызывали лишь ощущение льда в желудке: скука помноженная на почти лондонский снобизм. Ну, или джинсовые мальчишки с соседних улиц старого города были правы: Джун — лишняя тарелка на праздничном столе жизни. — Там будут все, — Нобара тычет куда-то в выпирающие ребра подруги, двигая бровями. — И тебе тоже нужно там быть. Её шутливое заигрывание звенит в ушах маленькими колокольчиками, а скрытое давление перекрывает пути к отступлению. — Да не хочу я. Там скучно. О чем мне с ними говорить? — Когда ты пьян, то темы возникают сами собой. Чудеса текилы, знаешь такую? — Я ненавижу вкус алкоголя. — Я намешаю тебе сладкий коктейль. Ты даже не почувствуешь спирта, — Кугисаки ложится рядом, игнорируя попытки Джун перевернуться на другой бок. — Яманака, не душни! Я обещаю, будет весело. Ты даже не была на наших вечеринках. — Да, и это меня несказанно радует. — Ты пойдёшь. — Не пойду. — Пойдешь. Джун поворачивается лицом к подруге и старается смотреть с претензией на серьезность, но нобаровским непробиваемым напором можно стены громить. — Да черт с тобой. Но на два часа, а потом домой. И пить я не буду. — Ты кошмарная зануда. — Выбираю быть счастливой, — кивает Джун самой себе, глядя на чужой столик с косметикой. У Кугисаки все пахнет цветами и сладкой жвачкой, пестрит солнечными лучами и россыпью цветных страз. Если макияж, то яркий (но со вкусом), если парень, то капитан команды и с мешком амбиций за широкими плечами, если отдых, то на море в красивом бикини. Ей при рождении будто выдали брошюру по тому, как быть клёвой. Классной. Крутой. Джун же уродилась с неловкостью от собственных рук и статичной нервозностью на дне желудка. Если Нобара — розарий, то Джун — поле из одуванчиков. Но только у первых шиповидные доспехи, а вторые всегда обречены на погибель от капризных детских рук.

5

26 сентября

Чосо валяется на старом диване, пялится в потолок и выдыхает табачный дым, игнорируя банку из-под кофе, что служит пепельницей в доме Фушигуро. Закусывает щеки и прикрывает глаза от покалывающего расслабления — сигарета была первой, утренней, с запахом ментола и онемением в ногах. Дом Мегуми ощущался почти родным: он здесь отлеживался чаще, чем в собственном. Эти стены хранят его смех, горсть позорных историй и несколько рассказов о том, кем он хотел стать, да не стал. Эти стены его охраняют. — Попробуй, — Мегуми достает электронную одноразку и кидает на грудь парня. — Вчера купил, пока ты дрых. — Чё за вкус? — Корица. Чосо затягивается, прикрывая черным отросшим ногтем зелёную лампочку на другом конце пластика: — На вкус как клопы. — Значит, не показалось. Мегуми трет глаза, стараясь не смотреть на бардак, что валяется под ногами: банки из-под пива, пустые бутылки колы, провода от зарядок, грязное шмотьё и мокрое полотенце, что Камо швырнул перед сном под кровать. 'Ну, что за дикарь..'. — Тебе пора валить, — парень вздыхает, поправляя чёрную майку и садится рядом, двигая недовольного Чосо. Тот приподнимает бровь, пытаясь проморгаться от резко накатившей слепоты. — С хера ли? — Скоро отец явится, — Мегуми забирает сигарету, невзначай красуясь новой татуировкой на предплечье: волчья пасть размером с ладонь — осязаемый акт бунтарства на бледной молочной коже. Делает затяжку и прикрывает глаза. — Я думал, он смирился с моей очаровательной персоной в этом доме. — Только когда от тебя не несет алкоголем, травой и незащищенным сексом. — Все у меня защищенное, — Чосо встаёт, потирая спину: на позвонки будто навесили гири. — А ты не завидуй. — Было б чему. Имя-то хоть помнишь? — Помню пирсинг на языке и черные волосы, этого достаточно? — Боже, впади в кому, животное, — Мегуми закатывает глаза, докуривая сигарету и протягивая руку к той, что отдает клопами. С Чосо всегда так: приходит, когда захочет, и уходит, когда уже совсем охренел. Рассказывает что-то, если есть хорошее настроение, а настроение у него бывает редко. Обычно он давится отрешенным видом и плюётся словесной изощренностью. Включает свой плейлист и никогда не спрашивает разрешения перед тем, как стащить отцовские сигареты. Мегуми привык и даже не перечит, потому что знает — только этот полудохлый оборванец будет готов сорваться ради него на другой конец города и помочь с чем бы то ни было. Знает, потому что уже было, проходили. С Чосо Камо просто не бывает. Он вытащит из тебя все секреты и плаксивые истории, найдет лучшие односложные ответы, соскребет понимание со стенок своей гортани и выблюет тебе слова на ладони холодной венозной кровью. Зато все честно, реалистично и без прикрас. Он дает мало, потому что давать нечего и никогда не просит того же взамен. Чосо Камо от людей ничего не ждёт: он сам себе Бог, Иуда и терновый венец. Поэтому Фушигуро молча благодарен за то, что ему нет нужды вырезать из себя снежинку, когда он — помятый кусок картона. Тоджи к единственному близкому другу сына долго привыкал. Высматривал, скалил клыкастую пасть и вышвыривал того за дверь как только зрачки обнаруживали бледное постное лицо, обвешанное металлом. Ему насрать с высокой колокольни, как живет Мегуми и чем он дышит, ведь тот в пубертатно-язвительном коконе и непокорность — его новый язык любви, но это патлатое недоразумение уже совсем крайняя стадия. Потому что у Чосо на лбу написано «мудазвон и плохая компания». Вот только эту плохую компанию Мегуми сам основал. Они столкнулись в каком-то обшарпанном клубе, куда пускают несовершеннолетних: знакомые Фушигуро попросили поиграть на басу, пока их группа будет давать концерт пьяным малолеткам. Группа начинающая, концерт убогий. Но для Мегуми это лишний повод не забыть как управляться со струнами и зажимать аккорды. В тот вечер Чосо обблевал ему кеды и дал скурить первый косяк в жизни парня. Они сидели на лавочке какого-то внутреннего двора, дышали весной, табачным дымом и слезливыми историями о том, какое у каждого из них побитое «дано» при рождении. Потому что делиться личным с незнакомцем просто. Потому что ты его больше никогда не увидишь. Потому что больше, блять, и не с кем. А потом они встретились снова. В собственной школе на перемене возле мужского туалета. И поняли, что когда ходишь, нужно чаще смотреть на людей, ведь тогда узнаёшь, что они не безлики. Первое, что пришло на ум Мегуми — пригласить покурить. А следующее, что пришло на ум Чосо — обязательно травы. Они пошли в укромное место, что Чосо уже успел облюбовать, и молча скурили его самокрутку. Молча пялились друг на друга, стараясь не думать, сколько наговорили о том, что исказило их до уровня мрачных теней при свете неоновых вывесок на холодных токийских улицах. Молча обменялись контактами и стали видеться в два раза чаще, чем с собственной семьей. Поэтому сейчас, глядя на то, как Чосо пытается скрутить из черных волос подобие модной прически, параллельно жуя подсохшую вафлю с черничной начинкой вместо полноценного завтрака, Мегуми думает, что отцу придётся смириться с выбором своего сына. — Идешь сегодня на вечеринку? — Фушигуро лениво смотрит исподлобья, придерживая голову кулаком. — Какую еще вечеринку? — Её, блять, буквально твой класс устраивает, — Камо кривится от упоминания одноклассников, подкрашивая глаза чёрным карандашом. — Будут все. — И что с того? Я не лажу со всеми. — Плевать. Там выпивка за чужой счёт и бассейн. — Какой бассейн, мелкий? — беззлобный смешок ударяется о зеркальную поверхность напротив бледного лица. — Нарукавники не забудь. Чосо старше Мегуми на два месяца, но это не мешает ему отхватить карт-бланш на мудацкое поведение. — Рот забетонируй, дядя, — Фушигуро выдыхает облако дыма вместе со сгустком язвительности; видимо, словесная грязь передаётся через горлышко бутылки. — Я собираюсь пойти, но торчать со своими нет никакого желания. — Это ты так завуалировано приглашаешь меня составить тебе компанию? — Это я так прямо говорю, что у тебя нет выбора. Старший тянется к кожаной куртке, что висит на спинке стула, поправляет ремень на чёрных джинсах, вертит в руках пачку сигарет и с многозначительным видом не отрывает глаз от Мегуми. А у того взгляд кинжальный, со сталью в зрачках, отдающий звоном гвоздей и напоминающий старшего Фушигуро. От воспоминаний о втором поясница покрывается мурашками: стрёмный мужик, всегда смотрит не «на», а «в». И видимо, это фамильная черта. Мегуми, вообще-то, парень хороший: много не болтает, в душу не лезет, мозги не ебёт. В его молчаливом уединении сочится искренность и все задушевные беседы распадаются на удобную тишину — можешь вдохнуть самого Мегуми вместе с табачным дымом. С Фушигуро всегда просто, а с Камо — нет, и он это знает, поэтому благодарен. Поэтому кивает в немом согласии на предложение и назначает время скорой встречи, перед тем как покинуть чужой-родной дом.