Фарфоровая кукла.

      На краю стояли двое: тела их соприкасались в танце нежности чувств, большой потери. Потеряли они друг друга в первую же встречу в злополучном баре, куда пришли по схожей причине. Они одиноки. Несчастны.       На краю стояли двое: сжимая друг друга в объятиях прощения. Они прощали друг друга. Прощались... 15 августа. Бар. 20:43.       Копна волос неаккуратно падает на лоб, вызывая еще больший дискомфорт. Запах табака и дешевого пойла вызывают тошноту, но Му Цин специально выбрал это место — отсюда люди выходят счастливыми. Даже если только до утра. Даже если на пару часов до сна. Даже если...       Слишком много «если». Предлогов множество, выбрать бы хотя бы один, самый большой, который выделяется больше всех, который можно назвать настоящей причиной. Тогда Му Цин не чувствовал бы себя столь ущербно и мелко, на ыоне всей той толпы, что рассосалась по помещению, активно употребляя все возможное, которое было выдуманно человеком для «удовлетворения». Здесь люди и вправду забывались. Только сейчас его влекла не вся эта толпа, а один определённый силуэт, который забившись в углу ощущал себя столь же неуютно, как и сам брюнет.       Его шаги нельзя было услышать за гоготом компании, что кричала на весь бар, бурно жестикулируя и кажется, во что-то играя. Такому восторгу Му Цин мог только позавидовать, ведь сейчас, он испытывал лишь отвращение, неторопливо и все более неуверенно предвигаясь к столику, за которым сидел его приятель, хотя, даже таковым назвать того было неправильным. Они были знакомы ровно столько, сколько он ехал до места встречи. Еще есть возможность повернуть назад, но Му Цин не хотел. Но и этой встречи, он тоже не хотел.       — Привет, извини, надеюсь не заставил тебя долго ждать?– улыбаясь натянуто, усаживается напротив, смотря в самое сокровенное, что его знакомый не успел спрятать. Его взгляд и вправду был прожигательным...       — Да, привет, все хорошо, я не так давно пришел,– так же неуверенно и наигранно, делая вид, что рад видеть.       Активного разговора Му Цин и не ждал. Они знакомы от силы часа два. А сейчас, выпивая очередной бокал, они говорили о банальном: кто ты, сколько тебе, кем работаешь? Кажется, интерес читался только на лице его собеседника, но...       — Знаешь, ты будто фарфоровая кукла, которую хранят в серванте с дорогими вещами. Аккуратная, нежная и такая вызывающая интерес,– произнеслось так легко с губ Фен Синя. Обольститель, но этого достаточно.       Му Цин не интересовался тем, как они добрались до квартиры мужчины. Как они промчались через девять этажей. Как они оказались раздетыми... Душа Му Цина была обнажена, он плавился в ласках, плечи его взымались от возбуждения. Казалось одно не правильное движение и он треснет. Его фарфоровая кожа была готова трещать от одного лишь прикосновения Фен Синя, ведь следы его отдавались горечью в груди, а кожа покрывалась бутонами страсти, которая была настолько нежной, настолько желанной...       Лежа в кровати, брюнет вздрагивал от тревоги, душа трепещала, хотелось кричать от боли, страха. Страх поглощал каждый промежуток трещен, которые кололись дальше с каждым прикосновением его... Его убийцы.       На крыше стояли двое: тот, кто был вооружен Гольтом. И тот, кто был вооружен взглядом. Сейчас победил второй. 23 сентября. Горы. 15:42.       — Что мы здесь забыли?– измученно тянет брюнет, с силой цепляясь за руку мужчины.       — Ты говорил, что хочешь в горы, я привез тебя сюда. Ты снова недоволен своими желаниями?– слегка посмеиваясь проговаривает Фен Синь, сжимая ладонь крепче, зная, что причиняет боль.       — Даже такую мелочь ты решил запомнить?– слегка недовольно, устало. Фен Синь запоминал все. Даже то, что не следует.       «— Да, я болен Миалгией. Иначе говоря, все мое тело очень чувствительное. Мне причиняет боль даже несильные нажатия на кожу, ходьба, зачастую сильная жара или ветер, например,– делая очередной глоток, отвечает Му Цин, неохотно оглядывая какое-то кафе, куда его пригласили на повторную встречу.       — Получается, тебе причинили вред мои прикосновения? Почему ты не остановил меня?       — ...знаешь, я всегда хотел побывать в горах.»       Воздух чистый настолько, что дыхание замирает. Тяжело, особенно телу. Му Цин не может встать, подойти к перилам для туристов, чтобы посмотреть на город свысока. Его тело ломит, ноет от тяжести собственных костей. Ветер бьёт по лицу, оставляя ожоги.       Фен Синь запоминал все, даже мелочи. Но, к сожалению, не запомнил самое главное... 15 ноября. Больница. 17:34.       Страшно. Глаза слезились, а руки уже не справлялись с тем, чтобы их утереть. Анализы показали ухудшение. Болезнь прогрессировала. Она желала смерти Му Цину. Его счастью. Рядом сидящая тень, что лишь оставила намек на ранее существующего человека. Фен Синь страдал, кажется даже больше самого брюнета. Его сознание мутнелось с каждым часом, а в глазах почти не осталось и намека на жизнь. Казалось, он давно мертв. Это вызывало смех Му Цина. Не злостный, скорее нервный. Он не хотел этого, он не хотел знакомиться, не хотел.       — Слушай, я хочу сходить на крышу, сегодня говорили, должен быть красивый закат, что думаешь?       Губы сливаются в жалостном поцелуе. Обрываясь и торопливо сжимаясь вновь, мужчина стонал от боли, извиваясь от сильных рук, что крепко его сжимали и от жажды ласки. Фен Синь не прикасался к нему больше месяца, еще до поездки в горы. Сейчас же, Му Цин кусал свой язык, стараясь сдерживать адскую боль, которая мутнила его голову, вставая почти наровне с возбуждением.       Руки блуждали от груди до паха, сжимали остатки того, что ранее можно было назвать телом. Мышцы сжимались, были каменными. Кожа обжигала, давая трещинам ползти дальше, давая осколкам опсыпаться прямо в руки шатена. Он был все так же нежен, правда вот, Му Цин чувствовал лишь сильную боль, будто его тело сжимало сотни цепей.       На крыше и вправду было прекрасно. Тихо, спокойно, красиввй закат. Только вот...       На крыше остались двое: Му Цин сжимающий в руках рубашку возлюбленного. И Фен Синь, оставивший на крыше свою жизнь, отдавший ее своей фарфоровой кукле, которая рассыпалась от множества скол.       Лучше бы он не доставал ее из серванта. Тогда, она бы не разбилась, ведь так?