хостэйдж

Сначала Ризли думает, что слишком давно в Меропиде было тихо, не возникало никаких бунтов и не предвиделось новых проблем. Потом он себя за эти мысли, конечно же, сильно корит: наученный опытом в три десятка лет, знал же, что словами разбрасываться нельзя. Даже в своей голове. Работы совсем нет, чай не успевает стынуть, книги — кончаться. Мастерски делая вид человека крайне занятого, он спускается на нижний этаж кабинета в спальню и думает о том, что в такой тишине можно и вздремнуть немного. На часах половина пятого вечера, но в Меропиде все ощущается, как бесконечная ночь. Только через огромное окно во всю пятиметровую стену за слабым свечением глубинного моря он улавливает проблески уходящих уже солнечных лучей. Мелькает шальная мысль об отпуске на поверхности. «Да, — подтверждает сам себе Ризли. — Сначала сон на часик-другой, а потом отпуск на поверхности.» Он возвращается наверх только лишь для того, чтобы затворить двери и дать подчиненным понять, что на рабочем месте его сегодня уже не будет, как кто-то с той стороны именно в этот момент дергает за массивную ручку. Если бы не его рост и вес, он бы непременно улетел следом за дверью. Так получилось ее удержать и случайно дернуть несчастного юношу, смотрящего на него во все испуганные глаза. Ризли себя проклинает за свои поспешные выводы и дурной язык и, хмурясь, спрашивает: — Что-то нужно? Юноша кивает, подбирается, резким движением поправляет съехавшую набок шляпу на голове и вытягивается по струнке. — Новый заключенный, господин Герцог. «Господин Герцог» от такого к себе обращения только насмешливо фыркает и вкрадчиво интересуется: — А я — при чем? Юноша-надзиратель снова вздрагивает, когда к нему приближается чужое лицо, и начинает бегать то по нему, то по кабинету позади глазами. — Необычный случай, господин Герцог. Ризли кивает и выдыхает. Он согласен на «необычный случай» в лице мсье Нёвиллета или госпожи Архонта. Вот они были бы случаем действительно необычным. Или дражайшая Клоринда. Или если бы миссис Сиджвин вдруг оказалась не медсестрой, а заключенной. В ином разе все случаи для него совершенно одинаковы. Однако, чтобы не тратить свое время, отложенное на сон, а нервы надзирателя на необходимость перед ним оправдываться, он выдыхает и идет в сторону приемно-пропускного пункта. Ожидает он там увидеть по меньшей мере одного из вышеперечисленных, по большей — заключенного мека. Видит он, однако, только невысокого роста юношу, прижимающего к своей груди огромный шлем для дайвинга двумя руками. — Герцог, — кланяется ему девушка с пропускного и смотрит так устало-отчаянно, что Ризли начинает думать, что случай и впрямь особенный. Но ничего странного в юноше он не видит — совсем обычный, ничем сильно не выделяющийся. В чем заключаются сложности, он спрашивает безмолвно приподнятой бровью и вопросительным кивком в сторону даже не поднявшего в его сторону взгляда человека. Девушка, будто резко вспомнив о его присутствии, быстро кивает и пододвигается по стойке чуть ближе к Ризли. — Дело в том, что он совершенно ничего не говорит, — шепчет она. Ризли жмет плечами и шептать не старается: — А когда у нас заключенные сильно болтливыми были? Та, осознав свою ошибку, снова часто кивает и уточняет: — Нет, не в этом дело. Он — не заключенный. Он попал под прожекторы на запрещенной территории и не уплыл после предупреждения. Ризли переводит на юношу взгляд и внимательно его осматривает: костюм для дайвинга, в спешке — криво и неаккуратно, — натянутая сверху сухая коричневая куртка, старый шлем, который на головах носили еще полвека назад, и высокие тяжелые сапоги с металлической подошвой, предназначенные для того, чтобы крепче держаться под водой. Волосы почти высохли и растрепались — видимо, стоит тут уже прилично. Однако по гладким, лишенным волос ногам с костюма все еще стекают одинокие капли воды. Сначала он думает просто переспросить у того все, на что он не ответил рабочим, а потом плюет на эту затею и просит его в свой кабинет. Сон откладывается в долгий ящик до самой ночи, а об отпуске он думает уже не с таким явным энтузиазмом: если подчиненные как рыбу вылавливают со дна какого-то мальчишку, тащат его в крепость и умудряются еще и его к этому приплести, об отпуске не может идти и речи. По крайней мере до тех пор, когда они не научатся различать, для кого освещенная прожекторами территория запретная, а для кого — нет. В этот раз он все же закрывает за собой засов на двери, даже не подумав ни о чем плохом; юноша все же оглядывается на замок и оглядывает его взглядом холодным, отстраненным и по виду совершенно незаинтересованным. Плечи у него, однако, вздрагивают как в испуге. Ризли, у которого язык по обычаю подвешен и по долгу службы, и просто потому что он сам немного беспокойный, — как пережиток старых детских болячек, — сейчас даже не знает, что ему стоит говорить. Мальчишка не просто молчит, он будто вовсе не с ним. Он покорно поднимается по лестнице следом, металлической подошвой громко стуча по заржавевшим железным ступеням, и смотрит будто сквозь: сквозь Ризли, сквозь стены, сквозь целое пространство. Взгляд у него пустой до пугающего вкупе с его леднисто-голубыми глазами. Как только Ризли садится за свой стол и указывает юноше на диван взглядом, тот, словно робот, включается: поднимает осознанный взгляд, берет шлем одной рукой и встает в более естественную, чем по струнке прямо, позу. Ризли думает начать со знакомства, но тот его неожиданно перебивает: — Выдра, — говорит он. Голос у него оказывается низким, совсем не подходящим под его аккуратную, почти нежную внешность. Ризли ловит себя на мысли, что, несмотря на это, теперь другим его тембр представить не может. Он переспрашивает: — Что? — и насмешливо заламывает брови. Юноша повторяет: — Выдра, — и, видимо осознав, что одного слова мало для понимания ситуации — или ему об этом говорят все еще вопросительно вздернутые брови и интерес на лице Ризли, — уточняет: — В водорослях запуталась выдра. — И ты освобождал выдру? Тот кивает и снова так же тихо и бесцветно спрашивает: — Узнайте, пожалуйста, освободили ли они выдру. Я не успел и попросил их. Мальчишка игнорировал предупреждения, чтобы спасти запутавшуюся в водорослях выдру. Ризли фыркает и не верит своим ушам. — Ты не побоялся оказаться в Меропиде из-за какого-то зверька? Тот кивает и, будто не осознавая всего абсурда, говорит: — Она запуталась. Ризли кивает и смеется чуть громче. Поразительно! — Я спрошу, — говорит он, все еще негромко посмеиваясь. — Иди в пропускной пункт и сообщи, что я тебя отпустил. Вот, — он протягивает подписанный пропуск, но юноша не торопится его брать. Ризли пробует еще раз, и мальчишка, словно в испуге, делает шаг назад, снова ухватившись за свой шлем. В лице он, однако, совершенно не меняется. Видеть человека, добровольно отказывающегося выйти из Меропида, ему еще не доводилось — исключая, конечно, тех, кто давно нашел здесь свой дом. Этот же не успел толком осмотреться по сторонам и выглядел слишком юным, чтобы хотеть жить в грязи и сырости среди отбросов общества, укравших чьи-то дорогие сердцу сережки или погубивших жизни семей и незнакомцев. — Не возьмешь? Он снова молчит. Кажется, будто он и не человек вовсе: кукла, робот, высокотехнологичный, обтянутый человеческой кожей или ее подобием мек. И он странный. Ризли многих людей повидал на своем жизненном пути, и не все из них были ничем не примечательной серой массой — были и те, с кем этот не сравнится. Однако он все же сильно выделялся. Безэмоциональный и до странного пугливый, но пугливость прячет и сдерживает. Держится ровно, как манекен. — Как тебя зовут? — Ризли не встает со своего места и впредь не делает резких движений. Хоть юнец и скрывает испуг за маской отстраненности, его видно насквозь. Больше в его лице прочитать ничего не удается. Мальчишка молчит с полминуты и все же отвечает: — Фремине. Ризли кивает и продолжает: — Где твои родители, Фремине? Тот остаётся холодным и отстраненным, как каменная стена, когда отзывается: — Их нет. Вот оно как, думает Ризли. Сирота? Живет один на улице, в приюте, с кем-то? Мальчишка — Фремине, поправляет себя Ризли, — будит в нем интерес. Возможно, зря: в нем наверняка нет совершенно ничего необычного, кроме поведения, но и то объяснить можно легко и самыми разными способами. Зашуганный? Просто неэмоциональный? Больной? Такие болячки лечить не умеют и по обычаю считают их носителей недалекими и безнадежными. Ризли видел множество людей с отклонениями, но как с ними справляться не знал, потому что не интересовался — не было необходимости и желания. Сейчас интересно. Просто потому, что никто не станет после предупреждения об аресте распутывать водоросли с несчастной выдрой, а потом молчать, словно набравшая в рот воды рыба. — Почему не хочешь уходить? — после затянувшегося — некомфортного, — молчания спрашивает Ризли. Так и не севший на предложенное место Фремине до побелевших костяшек пальцев цепляется в старомодный шлем и молчит, не меняясь в лице. Ризли выдыхает и опускает голову лбом на упертые в стол локтями руки. — У меня нет никаких оснований держать тебя тут. Я буду вынужден найти твоего опекуна, чтобы он тебя забрал. Возиться с этим он не хочет. Выходить на поверхность ради работы — тем более. Воспоминаний о надземном Фонтейне у него мало, и все из сохранившихся в основном положительные, давно затмившие подростковое прошлое, что выслало его вниз. По работе он туда никогда не поднимался, а предпочитал брать отпуск на неделю раз в год, чтобы пройтись по улицам, снять номер в гостинице и навестить старых знакомых. Никаких поисков опекунов настырных юнцов и никакой волокиты, связанной с попытками выслать заключенного из-под заключения. Это — феномен, это — сюрреалистично, Ризли — устал. Фремине молчит и снова будто замыкается в себе. Хотя, признаться, Ризли не уверен, что за эти недолгие пять минут он хоть раз показал себя настоящего из-под панциря. Или это и был он настоящий, но тогда все выглядело совсем печально и безысходно. — Давай так, — крепко подумав, говорит Ризли, — ты возьмешь пропуск, вернёшься на поверхность, — можешь проверить выдру, если хочешь, — и я сделаю вид, что никогда тебя здесь не видел. Сойдет? Фремине отрицательно машет головой и пальцев не разжимает. Напряжен, чего-то боится. Ризли не детский психолог и не альтруист. — Я не предлагаю, — он меняется в тоне голоса даже для себя неожиданно. — Я говорю, как мы поступим, и это не оспаривается. Иначе я вытащу тебя отсюда за шкирку. Применять силу он не хочет. Тащить мальчишку за отвороты несуразного пальто — тем более. Но вытолкать его за пределы куда-нибудь к Эпиклезу придется. — Вытаскивайте, — бесцветно низко отзывается Фремине. Ризли начинает казаться, что все совсем безнадежно. Когда на следующий день после странного инцидента, закончившегося неожиданным гостевым визитом Клоринды с последующим выпроваживанием юнца наружу, его снова зовут в приемно-пропускной, Ризли почему-то заранее угадывает, кого он там увидит. Клоринде не пришлось никого уговаривать и не предстало применять привычную на ринге в Меропиде и на арене в суде силу. Она тихо сказала Фремине что-то, чего Ризли не расслышал, и тот молча, сгорбившись, ушел сам. Что она ему сказала, Ризли не слышал и не стал переспрашивать. Обращаться к ней снова он не хотел. В этот раз Фремине казался чуть менее отстраненным, но бледнее, чем вчера. Он уставшим пустым взглядом посмотрел ему в глаза, через секунду отвел взгляд и сгорбился. Без приглашения присел на диван и устроил шлем на своих бедрах. В этот раз он был без пальто и даже без мешка, в котором его хранил, а с водолазного костюма градом текла вода, окрашивая светлую обивку в темный мокрый. Ризли спросил: — Снова выдра? — в голове вопросив у высших сил, почему его подчиненные вообще его притащили после вчерашнего. Да пусть он бы час проторчал перед прожектором, можно было понять — нет от него угрозы. Пусть бы и плавал. Фремине кивнул и будто бы сам понял, что сделал глупость. Выдр в водорослях больше не было, и это было очевидно. Ризли негромко фыркнул и молча налил продрогшему юнцу горячего чая, щедро сдобрив его сливками и сахаром, вопреки своим установкам о том, что вкус его должен быть свеж и ничем не перебит. Фремине выглядел как тот, кто любит сладкое и ест его нечасто. В этот раз он решил, что спрашивать больше ни о чем не будет. Пусть себе сидит, если так нравится, но к вечеру придется вывести его наружу. Не хотелось проблем с его опекуном, а еще хотелось одиночества и отдыха. Ризли принялся за скудную работу, лишь бы чем-то себя занять, и когда закончил, понял, что чужое присутствие ему ничуть не мешает. Так и ощущается — как одиночество. Фремине молча сидит в углу дивана, сняв сапоги и поджав под себя ноги. Держит в руках механическую игрушку, смотрит на нее будто бы потеплевшим в сравнении с уже привычным взглядом и молчит. Он даже дышит тихо, так, будто его тут нет, а его тело — иллюзия или разыгравшееся воображение уставшего мозга. Ризли встает с места, пересаживается на диван на небольшом расстоянии, снова заваривает чай и позволяет себе немного вздремнуть, полностью игнорируя факт, что они в его кабинете. Даже если мальчишка окажется чьим-то агентом, его это вдруг не пугает. Когда он просыпается, шея болит, а на бедрах ощущается чужой вес. Легкий совсем, едва ощутимый Фремине спит, щекой прижавшись к отворотам кожаных сапог, и сопит так же тихо, как дышит. В мертвенной тишине металлических стен его присутствие ощущается совсем незаметным и ни капли не волнующим. Ризли засыпает снова, подложив между головой и стеной подушку, и для удобства притягивает Фремине ближе к себе, чтобы во сне не свалился. Когда он просыпается во второй раз, никого нет рядом, а все шкафы и полки как были нетронутыми, так и остались. В третий раз Фремине приходит сам по выданному ему пропуску и просит разрешить посидеть на его диване. Ризли удивляется странной просьбе, но разрешает, и позже они снова просыпаются в той же позе, что и в прошлый раз. В четвертый раз Ризли отводит его на этаж ниже, туда, где стоит кровать побольше, помягче и поудобнее, и выключает свет. Теперь комнату освещает лишь бескрайнее море и прожекторы, направленные на недостроенный корабль за широким стеклом во всю стену. В голубоватом свете Фремине выглядит еще бледнее и почти ненастоящим. Их встречи странные. Ризли о Фремине совсем ничего не знает, лишь догадывается сам. Неразговорчивый и отстраненный, он поначалу вызывает много вопросов, но ни на один не отвечает. Скорее всего, думает Ризли, он вовсе не холоден. Не умеет проявлять эмоции, не любит их проявлять, боится или просто с отклонениями. Любой вариант подходит и ни один из них ему не нравится. Из поведенческого — дергается на резкие выпады и, хоть и не меняется в лице, очевидно боится. Со временем — встрече к шестой, — будто успокаивается и словно бы начинает Ризли доверять. К восьмой или девятой наконец рассказывает о том, что живет в приюте, у него есть брат и сестра, опекун и он увлекается починкой всего сломанного и сборкой всего металлического. Шлем ему достался от почившего отца, любовь к реставрации — от всегда отсутствовавшей когда-то живой матери. Почти одержимую тягу ко всему, чем он увлекается, Ризли списывает на отклонения и понимает, что не от хорошей жизни он заболел. Или родился таким. Почему он продолжает приходить изо дня в день под самый вечер, догадок у Ризли нет. Уходит Фремине всегда к ночи, по утрам они никогда не видятся, днем тот заявился лишь единожды и выглядел тогда взволнованным и совсем на себя непохожим. — Сколько тебе? — спрашивает Ризли, когда не выходит из спальни и, сидя на краю кровати, засматривается на величественно-огромный корабль за стеклянной стеной. Фремине, сжав в руках подушку, тихо выдыхает и отвечает: — Семнадцать. Ризли кивает сам себе в подтверждение своих недавних догадок и зачем-то отсчитывает их разницу. Почти вдвое старше, он чувствует себя на фоне подростка совсем стариком. И, при первой же всплывшей мысли о том, что этот подросток стал ему совсем привычен — первый за последнее десятилетие после Сиджвин, — хочет ударить себя по лбу. Он оборачивается назад и зачем-то осматривает Фремине от босых пят до скрытой водолазным костюмом шеи внимательным взглядом. Вглядывается в него, сам понимая, как при этом выглядит, но хочет утолить свое любопытство, родившееся еще несколько встреч назад. Когда он стал привыкать к Фремине, он не сразу осознал, но зато то, с какой завидной регулярностью стал на него смотреть, приметил за собой сразу же. Странным образом его, окруженного со всех сторон вниманием, отстраненный Фремине стал привлекать. Это не случилось неожиданно. Более того, он с первых встреч осознал, что Фремине ему привлекателен. Просто не развивал эту мысль и счел ее одной из тех, что возникают просто потому что. Потому что — красивый, тоненький, как осина, бледнокожий и острый. Потому что — молчаливый, по-странному комфортный, не надоедливый. Потому что — сам проявил интерес, возможно, даже не до конца это осознав. Фремине смотрел на него из-под длинных светлых ресниц, не вкладывая ничего постыдного или запретного в свой взгляд. Он просто смотрел, возможно даже любовался, может быть, не желал ответного взгляда. Но Ризли сразу понял, что его интерес не односторонний, и, когда протянул руку назад и положил на тонкую безволосую ногу широкую ладонь, не встретил сопротивления. Их разделяло расстояние в одну третью метра, и тянуться было слегка неудобно. Но Ризли не пересаживался, чтобы не пугать, и рукой заскользил ниже к лодыжке. Фремине продолжал смотреть на него спокойно и доверчиво. Интересно, думал Ризли, зачем он тут? Почему не хочет уходить и почему возвращается. Почему не вздрагивает так же, как вздрагивал поначалу, и о чем он, молчаливый, думает и не может рассказать. Думал и все же пересел. Залез с коленями на постель, пересел удобнее, а после, подумав с секунду, лег рядом на бок и оперся на локоть, чтобы чуть нависнуть над ничего не выражающим лицом. Он приблизился так, что на лице чувствовалось чужое дыхание, ставшее теперь прерывистым и неспокойным. Рукой, до того лежащей на лодыжке и скользнувшей к колену, двинул выше и сжал тонкую кожу со внутренней стороны бедра. Фремине слегка раздвинул ноги и позволил ему касаться. И смотрел все так же — в глаза. По заалевшим щекам Ризли окончательно понял, что совсем он не безэмоционален. По дрогнувшему дыханию и тихому-тихому полустону догадался, что делает все правильно. Фремине прикрыл глаза и потянулся вверх, чтобы поцеловать. Ризли вложил в поцелуй всю нежность, на которую был способен, и притянул его ближе, чтобы после навалиться и замереть от разъехавшихся в стороны коленок и доверчиво расставленных рук. Фремине безмолвно просил его обнять, и Ризли ему почему-то подчинился. Ризли поднял голову на тихий скрип двери и дождался, когда зазвучит громкий стук металлических подошв о проржавевшее железо. Неспешные шаги не заставили себя долго ждать, и через мгновение в пролете показалась растрепанная светлая макушка. Фремине в этот раз был сухим. На нем не было ни привычного водолазного костюма, ни несуразного коричневого пальто. Одет он был серо и блекло — в черные брюки, серую водолазку и выцветший вязаный свитер. Смотрел привычно пустым, ничего не выражающим взглядом. Ризли ему тепло улыбнулся — не мог не. Все свое раздражение он давно выплеснул на ринге и, хоть работы значительно прибавилось в предпраздничный квартал, он на удивление омягчал. Вместо угла дивана Фремине прошел ближе к нему и нерешительно остановился чуть в стороне. Все не мог привыкнуть, что можно было подойти. Ризли встал и подошел сам, невесомо поцеловал в лоб и отвел на диван. Всучил в заледеневшие пальцы чашку горячего чая с молоком и сахаром и в этот раз поставил рядом пирожное, купленное Клориндой по его личной просьбе. Почему Фремине не хотел уходить, он так и не узнал. Почему стал возвращаться — тоже. Он и не спрашивал, надеясь, что тот сам когда-то расскажет. А если нет, то не страшно. В конце концов, совсем скоро он пойдет в долгожданный отпуск, выйдет на поверхность, а там будь что будет.