Лисье сердце

Часть 1. Вступление 1. Здравствуй, Ольга. Я понимаю, что ты меня не знаешь, но наверняка наша общая мама тебе рассказывала в своих письмах об сестренке Иу, что живет в глубине подмосковного леса, близ города М.. Я знаю, что ты не отвернешься от своей сводной сестрицы и выслушаешь ее как на духу. Я хочу покаяться тебе в том, что имею желание стать человеком. Я слушала рассказы мамы Фок о тебе, о том, как ты ужилась с людьми. Она говорила, что это ненадолго. Люди не вечны, как физически, так и морально. Но ты прижилась и вот уже более девяноста лет живешь исключительно в человеческом обществе, пять из которых как настоящий человек. Я недавно встретила Фок, вернувшись сама от людей. Она ничем не изменилась: такая же бурая шкурка, прекрасный мех, мама, как и прежде, следит за чистотой, чего не дождешься от обычных лис; когда она говорит о лесе, о своей охотничьей жизни ее глаза выражают уверенность зверя, в них не таится тяжелых мыслей, как может таиться у человека, ушедшего в отшельники. Она думает только о еде, о своей норе и о скором сезоне гона у лисиц. Она даже не размышляет о том быть ей с каким-нибудь лисом или нет. Она будет, если ее возьмут. Она стала лисой до мозга костей и что велит ей инстинкт тому она и поддается. Но, Фок как будто просыпается, вспоминая о тебе, обо мне и о других четверых наших сестричках, разбросанных где придется по Европе, и говорит, что сожрет того лисенка, в чьих жилах потечет кровь девятихвостой лисы, чтобы не отдать ее людям, которые как известно манят нас своей пагубной человеческой любовью. Когда она рассказывает о них, то тут же превращается в мстительную женщину, готовую выгрызть печень первому попавшемуся ей на пути мужчине. В глазах ее горит огонь, шкурка меняет цвет на серебристый холодный оттенок с чернотой, и она распушает до того спрятанные восемь хвостов. Скалится в бешенстве и даже слюна брызжет у нее из пасти, когда затрагивается тема людей. Она становится такой злющей, что мне страшно описывать это, несмотря на расстояние, которое нас отделяет. Передавая конверт, набитый клочками бумаги твоего письма, Фок сообщала, что ее дочь по имени Ольга умерла, и что теперь у нее нет такой дочери. Я так испугалась за тебя, что у меня выступили слезы. А она только больно укусила меня за ухо, и запретила разводить нюни. А потом, Фок рассказала в немногих словах, что тебе удалось окончательно стать человеком. Я была рада, что ты все еще жива и то же время известие о том, что лиса может стать полноправным человеком, до сих пор оглушает меня своей фантастической возможностью. Мама наша никогда не распространялась о том, что надо предпринять, чтобы осуществить превращение. Более того спрашивать ее об этом, значит быть ею убитой. Я боялась, что она разорвет меня, когда кляла людей всеми чертями. Разве я могла поведать ей историю своей жизни после того, как мы разошлись? Конечно, нет. Но я поведаю ее тебе. Но, давай все по порядку. *** Мама прожила долгую жизнь, если верить ей то, выходит, что она родилась в эпоху ренессанса в четырнадцатом веке в Европе. Видела ли она известных людей того времени, произведения искусства скульптуры и живописи воочию, этого она не описывала. Когда я с ней сошлась впервые как будущая девятихвостая лиса, она повествовала мне только о своих мужчинах, уча как не следует делать, рассказывая о своих ошибках. Думаю, она и тебя поучала. Писала о своих любовниках, как говорила мне. Поэтому не буду упоминать о ее предыдущей жизни, ведь у мамы Фок она слишком длинна, мне не хватит бумаги. Нас касается с тобой только ее жизнь, связанная с нашей судьбой. Мне повезло гораздо больше, я провела со своей матерью все свое детство до зрелости. Но лисье детство, длящееся весну и лето, нечета человеческому. Ты родилась в людском обществе и была полноценным его членом, я же родилась лисицей и жила до определённых моментов в лесу среди зверья и многолетних деревьев. Несмотря на это обе тянемся к людскому обществу. Прости маму за то, что она передавала устно некоторые из твоих писем. Ох, бедная моя сестренка, недолго же мама воспитывала тебя. Она сообщила мне про русского интеллигента, за которого вышла замуж не по любви, а лишь из-за его высокого положения. Спустя десяток лет к ней пришла страсть в виде молодого офицера из Москвы, с которым у них завязалась любовная интрига. Дошло вплоть до того, что они вместе путешествовали с ним по Италии. Общество осуждало их яркую страсть, и мама металась между желанием и честью (что явно странно для девятихвостых лисиц). От этой любви родилась девочка. Слава Богу, мамин официальный муж нашел в себе силы взять ребенка на свое воспитание. Но, тем не менее, Фок не смогла разобраться в своих чувствах и накануне революции после самоубийства любовника под колесами поезда, ушла в лес. На этом моменте, она клялась, что это окончательное решение. Но как показала практика, Фок как всегда плутовала. В лесу Фок почувствовала себя на приволье и вела жизнь обычной лисы, спрятав свои хвосты и окрасившись в рыже-черный цвет. В этом же лесу она и встретила моего отца - обычного рыжего лиса. Думаю, что это был самый короткий роман в ее жизни. Когда папа отбил маму у другого самца, они обнюхались, и он сделал ей лисят без всяких игр и предварительных ухаживай, хотя у многих лисьих пар это бывало нередскостью. Я родилась после тысяча девятьсот семнадцатого года. Но когда именно моя мама назвать не решалась, поскольку в облике лисицы она забывала считать года. Может быть, в тысяча девятьсот двадцатом году, а может и в тысяча девятьсот двадцать пятом. В общем, я была не в первом ее лисьем помете после ухода из общества. Но точно знаю, что пока не встречала в нашем лесу и близ его лисицу с серебристым мехом и с несколькими хвостами, которая бы не являлась моей матерью, впрочем, как не встречала бы человека, вид которого приняла лиса. Когда твоя рассказчица была совсем маленькой, она носилась как зверенок по опушке леса, перескакивая через падалицу и витиеватые корни деревьев, толстыми змеями торчащими из-под земли, вместе со своими братишками и сестрёнками, такими же зверятами, как и она сама. Представляешь, как это охотиться на полевок? Ты сначала прислушиваешься к писку или скрежету того, что таится под землей, а потом резко напрыгиваешь на совсем близкий звук. Этот пушистый легонький мешочек с двумя мазутным глазками-бусинками перекусываешь пополам, так что слышен хруст поломанных косточек и с быстрой съедаешь тушку. Не дай Боже немного помедлить, отберут! И даже не дадут посмаковать кишочками. Знаешь ли, какие проворные были мои братишки, и какие хитрые мои сестренки? Конечно, нет! Ты же родилась одна-одинешенька. И мне кажется, что мое детство прошло куда более веселее. Прости. Может, я горячусь, но не могу теперь вспомнить без умиления и улыбки, что когда-то я была животным в самом прямом смысле этого слова. Как же приятно было шлепать пойманную мышку, если удавалась возможность побыть с ней наедине, катать ее, когда она еще полуживая, тщетно пыталась предпринять попытку бегства, то замирая, то мельтеша маленькими лапками прочь от меня. Смотреть на беспомощных существ, заигрывать их до полусмерти, было ужасно интересно, я не представляла, что такое есть гуманность и милосердие. Я откусывала лягушке лапку, и она, с трудом ковыляя на трех, надеялась спрятаться в луже, откуда я ее вынимала и подбрасывала, чтобы та вновь пыталась доковылять до места. Не всегда я и ела то, с чем игралась, и даже не закапывала на случай, а, казалось бы, тогда еще все человеческое мне было чуждо. Но зачем тогда ради удовольствия мучила животных? Да и после, когда начала осознавать, все равно трудно было удержаться от игры с мелкой едой. Ох, не могу удержаться о том, чтобы не написать, какое тепло испытываешь от маминой шкурки и шкурок своих братиков и сестренок, когда мы спали все вместе в одной, насквозь пропитанной нашим запахом норе. Все семеро мы устремлялись, чтобы испить маминого молока, толкались и ругались, тут же на месте дрались за место у сосца. Мама ворчала на нас за эту возню. И одна хилая сестренка, так и умерла, не выдержав конкуренции. Мама наша, как ты знаешь, не отличается добродушием и вряд ли она дала бы ей издохнуть, если у Фок не был столь слаб материнский инстинкт. Но подобно тому, как привыкла бросать человеческих детей, Фок так же не церемонилась и со своими лисятами. Но все же материнское тепло и забота нам были привычны. Вряд ли бы я испытала азы конкуренции, если бы родилась человеческом обществе. Там я скорее бы появилась на свет одна и не пришлось бы кусаться и драться за место у груди матери. Хотя и человеческим детям не всегда приходится питаться вдосталь. В этом я убедилась потом. Уж лучше детство провести лисой. Мало для этого нужно времени, зато сколько воли и свободы испытываешь будучи животным. Человеческие дети – сами зверята, которых дрессируют родители, но в отличие от лисьих щенков их не держат в клетке морали и принципов. Папа куда более стремился позаботиться о потомстве. Но что с него можно было взять, если он был обычной лисой. Разве он понимал, что его гражданская жена является мигерой? И что всего лишь забывается в своем зверином обличие от прошлой жизни, как иная бы женщина забывалась о своем высоком происхождении в объятьях пастуха. Ей просто надо было острых ощущений, и она их вдоволь получала. Вечное копошение с папой, кусание за шкурку на спине, за ноги и даже за хвост - вот какую благодарность получал за обычную семейную жизнь отец. Он всегда и сам отвечал ей, игрался с ней. Но в ее игре было что-то дикое, противоестественное как для лисы, так и для человека. То была дикость сумасшедшей женщины, и то были первые годы ее в качестве зверя, еще не отошедшего от мира людей. Позже мама стала куда более спокойной и обыкновенной, чем вначале своего существования в лесу. *** Вначале августа нас оставалось четверо. Одну сестренку Туи утащила хищная птица, когда та слишком отдалилась от опушки леса, выйдя на поляну, а другую Ию – волк, когда она не сумела быстро убежать в укрытие. Мы были вполне взрослыми, и папа незаметно стал навещать нас реже, а мама все более злилась за то, что мы совершенно не ведем себя как зрелые лисы, устраивая свары и катаясь колесом друг с другом из-за принесенной живой дичи, которую должны по идеи убить. Однажды, когда мама и папа отсутствовали, странный незнакомый запах чужака послышался вдали. Мы поспешно укрылись в норку, заслышав хруст веток, шуршание листвы, а чуть позже и глухой лай. А после началось какое-то сумасшествие. Появившаяся собака стала разрывать нашу нору. Она скулила, пытаясь пробраться внутрь всем своим со своим прямоугольным телом, но куда ей было до гибкой вытянутой лисы. Выходила и общалась с человеком, который своим игривым голосом подбадривал ее с другого входа у нашей норы, где раньше жили чистоплотные барсуки, но которые ушли из-за того, что папа периодически оставлял им неприятный сюрприз из фекалий на пороге. После мы почувствовали запах горелой листвы и веток, который быстро перешёл в дым. Когда совсем уж стало нечем дышать, и кружилась голова мы опрометью повыскакивали наружу, и тут же двое из нас оказались быстро схвачены за шкирки ловкими сильными руками, которые не боялись укусов и могли увернуться от них. За еще двоими погналась собака. Вскоре она притащила задушенного в зубах братика Чхи. Руки, схватившие нас, пахли сухими поленьями и листвой. Они проворно связали нам лапы кожаными ремнями и запихнули в прочный мешок, издававший запах овса и в котором впоследствии я нашла несколько зерен и проглотила их по дороге. Оба мы с братом Аф ворчали друг на друга из-за тесноты, насколько хватало нам сил, а Чхи прижимался к нашему меху и не шевелился. Ему явно было легче всего пережить эту поездку. Снаружи, как только начиналась грызня нас била тяжелым кулаком одна из рук. Собака скулила и ей говорили что-то вроде: «Успокойся, Трезорушка». Долго и нудно тянулось время. Мешок явно был повешен на спину, и Аф, как только начинал ковырять его острыми когтями, получал по голове. Но вскоре он, как и я поник от практически отсутствия в мешке воздуха. Нас поймал настоящий великан, который позже как я узнала, оказался лесником. Он полумертвых разъединил нас с Аф по двум деревянным клеткам с обгрызенными прутьями и слабо пахнущей другими лисицами подстилкой, предварительно развязав лапы. И тут, несмотря на всю свою зачумленность, я глядела на него прямо, подняв тяжелую голову. Два голубых как небо глаза посреди темного от загара лица уставились в мой испуганный взгляд. Глубокие борозды пролегли на его лбу, хоть сей хлеб. Он гладил жесткую с сединой бороду, всматриваясь в меня, и какая-то электрическая искра пробежала между нами, будто я поняла, что это человек, а человек понял, что лисица, на которую он смотрит, умеет соображать. Раньше глядя на ворону или мышку, я в то же время получала и цель, я знала чего ждать от дичи. Все само выстраивалось в голове, мысли имели вид линии, на конце которой было желание. Теперь же я получила власть над этим желанием, власть делать что-либо в противоречие с собственным инстинктом. -Вотъ какаой махонький, посмотри, - подозвал мужчина собаку. Та, взвизгнув, тут же вперила в меня свои темные круглые глаза и гавкнула. Я была самой маленькой из помета, можно сказать недомерок. Я же прошипела в ответ и гавкнула сама. Забилась, ощетинилась, несмотря на отсутствие сил, и сама не ожидая ругнулась внутри сознания. А собака прыгала и вертелась вокруг своего хозяина от наплыва азарта. -А бойкая лисенка, - и лесник рассмеялся ртом, в котором было еще много крупных желтых зубов. Мужчина ушел вместе с мешком, в котором было тельце Чхи. Он принес нам немного хлебной похлебки, которую впрочем, ни я ни мой брат не захотели есть. Аф долго продолжал лежать без движения, пока совсем не зачах. Должно быть, моральный шок поразил его глубже физического. Уже глубоким вечером, когда луна ярко светила на небе, лесник, решив проведать нас, доставал размякшее тельце Аф из клетки. Я учуяла от его рук запах родного дома – запах меха Чхи, перемешанный с запахом свежего мяса, от которого поворотило, и я отвернула свою мордочку. Должно быть, лесник это заметил, и я почувствовала, как тяжело давя и в то же приятно, поглаживает грубый палец и скребет острым ногтем у меня за ушком. Слабый запах мяса остался на моем мехе. Мужчина сказал мне какое-то ласковое слово и ушел с телом Аф, оставив бедную уставшую лисичку в одиночестве ночи. Я знаю, что девятихвостые лисы обладают силой очаровывать мужчин, порой сами того не понимая. Должно быть, уже тогда силы пробудились во мне и грубый слишком простой и оттого легко поддающейся гипнотической силе, лесник, не понимая и не анализируя, действовал по наитию со мной мягко, будто влюбленный в свою пленницу султан, посадивший ее в клетку, а не охотник, решивший освежить пойманную лису. Я страдала бессонницей. Ранее присутствие моего братца успокаивало, приближало к дому и отгоняло страх одиночества. Но теперь он грыз меня. Слишком резок случился этот переход. Я не могла просто так что-то делать, не зная, что за спиной находится мама или кто-нибудь из родни. Человек проявил ласковость, и, несмотря на то, что я бы все-таки хотела быть свободной, готова была отдать свою шкурку и уйти к своим умершим братьям. Раз человеку так угодно, то чего мне опасаться? Наверное, такое ощущение было первым на пути к тому, что меня покидала звериная натура. Инстинкт самосохранения приглушался, на его место приходила воля. Сон пришел только под утро, когда вокруг стало смеркаться. Он сел тяжело на веки будто накрыл только еще зарождавшееся сознание темной ширмой. Когда я проснулась, мужчина уже стоял надо мной. Казалось, он что-то произнес, но то ушло вместе тяжелой тенью сна. Не знаю, какое-выражение было до того, как я взглянула на его фигуру, но тот хитро прищурился и отвел руку от бороды, которую, может, поглаживал до этого. Будто рябь мыслей пробежала в его ровном взгляде. Хотя я и отказывалась, мужчина принудил меня, уговаривая, и не боясь, грубо гладя по головке. Боже! Меньше суток прошло с нашего знакомства, а он уже начал относиться ко мне, будто к собственной собаке. Воистину девятихвостые лисы обладают магнетической способностью. Он оставил меня в клетке, хоть я и надеялась на скорейшее разрешение своего одиночества. И ему суждено было продлиться недолго. Несколько дней прошло, и картофельная похлебка уже притягивала к себе, поскольку проснулся голод. Я грустила в клетке, и новое чувство просыпалось в виде тоски по обществу. Понимая, что это общество может составить человек или его собака, я тосковала по тому, чтобы увидеть первого, и радовалась при малейшем признаке близости мужчины, пускай он ко мне даже не подходил. Мне была отрадна то тень человека, которая падала на частокол из молодых сосен вокруг его территории, либо же хлопанье входной калитки, и лай Трезора на громкий окрик. Сердце замирало, и я надеялась, что ко мне подойдут. Только иногда мужчина подходил и заглядывал своими голубыми глазами в мои открытые и внимающие его взгляду глаза. Он чесал свою бороду, что-то обдумывая, и как бы не найдя у себя ответа, схаркивал на землю, поднимая обратно лицо полного негодования. Три ночи провела я под навесом, рядом с горой поленьев для топления печи. На утро четвертого дня ко мне пришел человек. В руках у мужчины был мешок, и сознание подсказало, что сегодня освежуют и мое тело. Это было странно. С одной стороны хотелось выбежать, когда сильные руки только тянулись к шкирке, с другой поддаться, ведь лесник как бы оставался единственным, кого я знала поблизости, но в любом случае, я бы не смогла убежать, слишком силен был этот великан. Он связывал мои лапки, надавивши на шею коленом, хотя я и не думала дергаться. Полупонимая, не зная чему верить: инстинкту ли или желанию остаться с человеком, я просто дала делать то, что от меня требовали, а именно не сопротивляться. И вновь погрузилась в тот же мешок, в котором слабо читался запах моей родни, а, следовательно, запах дома. Это придало какую-то силу, и инстинкт вновь заговорил. Лапы сами начали делать копающие движения, человек, стиснул меня, прижал к телу, и я почувствовала его совершенную власть. Казнить или миловать – я мысленно разрешала сделать ему выбор. Слишком долго нес он меня в мешке, так, что даже тело затекло, а после я очутилась на все еще зеленой и лоснящейся от августовского солнца поляне. Лесник, развязав свою добычу, выпустил ее на свободу, и я увидела на его лице что-то наподобие улыбки недалекого человека, но эта улыбка была настолько простодушна, что я улыбнулась бы ему в ответ, если бы могла. Некоторое время мы стояли молча. Я не бежала, будто разочарованная таким поворотом событий, а он все смотрел и через несколько секунд топнул на меня огромной ножищей. Лапы сами понеслись вперед, но в скором времени я приостановила их и, обернувшись, посмотрела на мужчину, вытянув голову, поскольку успела отойти ниже. Он же, схаркнув и громко выругавшись, послал меня к черту, а потом неспешно пошел от поляны. Позже, прочитав Тургенева, я поняла, что сцена из моей жизни оказалась похожа на то, если бы этот лесник был Герасимом, а я - Муму. Но отличия между книгой и нашей ситуацией было в том, что Герасим не мог отпустить свою собачку, поскольку слишком к ней привязался. А мы с моим человеком общались мало, поэтому он решил, видимо, что лучше послать меня к черту, чем связываться с лисой с человеческим взглядом. 2. «Неужели, я люблю? Неужели, я любима?» - вот первые осознанные вопросы, возникшие в моем дурацком сознании. Некоторое бродящие внутри чувство придавало духу жить. Везде мерещился его образ. Казалось, вот-вот выскочит из кустов собака, ее окликнут, и следом за ней появится мой Герасим. Большой, складный, с длинными как у мельницы крылья руками и начнет зазывать к себе обратно. Но этого не случилось, более того, он отнес меня по другую сторону реки, так что даже запах его следа пропал. И я постепенно успокаивалась. Когда выпал первый снег, не до того уже было. Поиск хорошей норы волновал в первую очередь. Не вижу чего-то ценного в том, чтобы уделить место описанию лисьей жизни в сосновом бору. В ней не было ничего сверхъестественного. Я жила в дремоте зверька, забывая во время бодрствования о зародившемся огоньке сознания, а во сне он будто вспыхивал, и хриплый лай Трезора раздавался в ушах, а Герасим гладил меня за ушком. В лесу в то время было не спокойно. Даже в такой глуши как у нас отдавалось эхом гражданская война. То и дело слышались отдалённые запахи человеческой одежды, смешанные с запахом пороха и грязи. На первом снегу иногда можно было встретить след от ноги, петлявший между молодыми сосенками, а иногда даже следы от пуль на них. Но только тень людей я встречала. Самого человека – крайне редко. То обычно было далекое пятно или множество пятен. Бывало, отдаленно слышался гул выстрелов. И только через лет десять утихло это брожение человеческих дрожжей. А потом мимолетной оглушительной волной Великой Отечественной войны началось вновь, чтобы окончательно оставить наши лесные края. Но я забегаю вперед. А сейчас хотела бы рассказать о забавном случае, произошедшем по моей вине и который заставил держаться на расстояние от полюбившегося лесника. В марте началась линька, и шкурка за пару месяцев с рыже-черной сменилась на черно-серебристую, как была у мамы Фок. К тому времени уже прошел период гона, и лисицы начали выращивать потомство. Я же, не чувствуя все еще зрелости уклонялась от спаривания с самцами, что сделать было не так-то просто: какой-нибудь молодой лис, забегая на мою территорию, мог долго шарить вокруг норки, отчего приходилось поспешно ретироваться, ведь я не любила драки, которой могло окончиться его ухаживания. Постепенно, исследуя местность вдоль реки, спускаясь против ее течения, я уловила слабый знакомый душок, то был дух Трезора, который пометил дерево. Скорее двигаясь по интуиции, нежели по запаху через недели две я уже подобралась к сторожке лесника, которая могла показаться целой крепостью, поскольку была огорожена вокруг острым частоколом из тонких сосенок. Всего лишь в нескольких километрах уже имело начало небольшая деревенька Ч., примыкавшая к такому же небольшому городишку, который уже после разросся и осовременился. Одновременно ощущая ностальгию былого страха перед одиночеством и опасностью, я все равно стремилась к сторожке. Казалось, я за тем и иду, чтобы меня освежевали. Не пытаясь разобраться в чувствах, одни из которых благоразумно под тяжелым действием инстинкта кричали «Беги!», а другие вызывали желание вновь почувствовать сердечное тепло, я все же решилась просто побыть рядом с забором, хорошенько обнюхать его и попытаться уловить новые встревоженные во мне ощущения. Осадок, улегшейся за почти год отсутствия, вновь был взбудоражен, нечто невыразимо интересное совершалось в голове и душе. Процесс сознания возобновился, но то уже было сознание взрослого животного, а не только оформившегося лисенка. Одной фразы лесника по ту сторону забора хватило, чтобы душа заныла, будто я встретила давнего своего приятеля, которого долга ждала. Настолько родным и привычным стал этот человек для меня за год только лишь потому, что приходил во сне. Придерживаясь на расстояние, я следила, как он выходил в лес с собакой. Мужчина нес с собой запахи меха, кожи, куриного помета (видимо, на дворе разводил куриц) и пота. Герасим был несколько небрежен в соблюдение чистоты одежды и тела, но, тем не менее, я полюбила его и таким, этот запах не казался лисе таким уж неприятным, как мог показаться человеку. Лесник ничем не изменился за прошедший год. Во всяком случае, в фигуре. Я старалась держаться на расстояние, не оставляя следов. Трезор являлся хорошим охотником, и чтобы не дать себя обнаружить пришлось найти нору в нескольких километрах от жилища полюбившегося мне человека. Потомства я не имела, жила исключительно ради себя, не маясь при этом неудовлетворенным инстинктом к воспроизводству – еще одна человеческая черта. Была как студентка на период летних каникул. Делала, что хотела, но понимала, что так или иначе этому придет конец через несколько месяцев. Почему придет конец? Наверное, потому, что я все-таки, считала, что второй раз лесник меня не помилует. Воля приглушала страх смерти. Чего мне было бояться в случае ее исхода, Ада ли Рая? Я была только неопытным зверьком, жизнь которого всего лишь эпизод в жизни человека. Именно то, что я блуждала возле места, где меня спокойно могли убить, наверное, было первым проявлением мазохизма чувств. Много противоречий испытывала в себе, но в одном была уверена, что когда, заслышав, как мой лесник идет на охоту и грубым голосом общается с собакой, хотелось быть на месте Трезора, чтобы просто побыть рядом с Герасимом. Я ревновала к собаке. Что еще больше заочно усиливало привязанность. Но эта ревность была ничем в сравнение с тем, которую испытала я, когда Герасим по другую сторону забора со своей грубоватой лаской, принадлежащей только мне, говорил что-то в приветливом тоне существу по имени Муся. Прямо мурашки пошли по спине, когда интуиция подсказала, что у меня появилась соперница. И действительно, после увидела небольшое, гибкое серенькое существо с маленькой головкой и круглой мордочкой, аккуратно ступающее по частоколу. То была кошка, даже скорее котенок. Сейчас легко называть вещи своими именами, а тогда, это было необъяснимое существо, я не знала кусачее ли оно, и необходимо было присмотреться, чтобы понять к кому я так жестоко ревную. Только тогда мои чувства заставили окончательно покинуть инстинкт, и я начала активные действия. Под забор подкопаться было непросто - слишком глубоко сидел частокол, а вот перескочить через него, пользуясь поваленной рядом сосной, было намного легче. Тем более, поваленное дерево находилось на той стороне, где не стояла будка Трезора. Пользуясь этим моментом, и перепрыгнув через частокол, я подошла к дому, разыскала нужное место для обзора. Опираясь передними лапками на поленья, через засаленное стеклышко маленького оконца я увидела Герасима, сидевшего в тяжелом самодельном кресле за столом и задумавшись, смотрящего в одну точку. Позже я узнала, что то, были часы в виде резного домика с кукушкой и двумя висящими снизу на цепочке железными шишками (странная роскошь в этакой бедной холупке). На тонкой лавке, протянутой вдоль стены сидела Муся, зажмурив маленькие глазки, будто улыбаясь своему уютному положению. На ее лице читалось довольное выражение. А когда она открыла глаза и посмотрела на мой наблюдающий сквозь замутненную лужицу стекла глаз (поскольку лавка находилась напротив окна), ее выражение приобрело настороженный характер. Сидящий человек обернулся в мою сторону. И снова электрическая искра прошла по шкурке и ударила в сознание, когда на полсекунды я встретилась с голубыми глазами лесника, метнувшими нервный испуг в мою сторону. Дыхание сперло, и я только успела отойти от окошка, заметив, что Герасим вскочил. Как ненормальная, не думая найду ли выход со двора, побежала прямо к будке Трезора, не боясь охваченную азартом собаку. Я очень страшно прошипела на нее, вскочив одновременно на крышу будки, стоящей вплотную к частоколу. И слыша за собой ругань лесника, каким-то невероятным образом забралась наверх по совершенно отлогой стене и утекла в лес. Позже на воротах появились нарисованные углем кресты. Должно быть, Герасим принял меня за нечистую силу. Преследования не наблюдалось, но страх был настолько велик, что я несколько дней не выходила к сторожке. А ревность настолько усилилась, что сама пинала меня под зад. Кошка не казалось мне уже такой страшной, она явно была не сильнее хорька, с которым я обычно не соперничала, когда видела, что тот поймал какую-то дичь. И как такое слабосильное существо могло привязать к себе моего человека? Негодованию не было предела. Герасима я прощала, а кошку – нет. Я с чуткостью смотрела, когда Муся вновь, будто рисуясь, спокойно прохаживалась по частоколу, обходя вмененные ей по какой-то нелепости судьбы владения (наверное, по той же самой, что и сделала именно из меня девятихвостую лисицу). Она не успела заметить лисы, когда я достигла места, где лежала поваленная сосна. Не понимая, что делаю, всего лишь поддавшись сильному порыву ненависти, я вскочила по дереву и пролетела через частокол, всего лишь на долю секунды задержав лапки между торчащими кольями. Прыгнув на землю, я уже держала кошку в стиснутых намертво зубах. И точно это была мышь, еще раз сжала их на шее Муси, услышав знакомый хруст. Тельце кошки повисло бурдюком, больше она не шевелилась. Более спокойная, чем в прошлый раз, я решила не рисковать с собакой и метнулась туда, откуда слышался запах куриного помета. На противоположной от собачьей конуры стороне дома клевали и расчесывали землю лапками несколько белых куриц. Они переполошились: визгливо закудахтали, забегали, когда мимо них промчалась лисица с зажатой добычей, которая быстро прыгнув на куриный домик, а после, перескочив через частокол, будто и не появлялась во дворе. Такое легкое, беззащитное существо я чувствовала в своих зубах. И чего Муся мне сделала, что я с ней так обошлась? Было в этом убийстве что-то стыдное, ведь не из-за голода поплатилась жизнью бедная кошка. И к ней по-прежнему ревновали, будто не было вины этого создания в том, что лесник говорил с ней приветливо и позволял сидеть у себя на лавке. Я не представляла, что делать с тушкой, принесенной к норе, и чувствовала, что совершила очень нехорошее дело. Даже раскаивались - и снова человеческая черта. Буду считать их, это уже вторая. Легче не стало. Муму была уже не нужна своему Герасиму, он считал ее чертом в лисьем обличии. Тяжесть на сердце ушла, если бы я сама стала кошкой. Обнюхав трупик, запечатлев в памяти беленькие мраморные разводы на шкурке, молочные лапки и усики, я впервые решила похоронить добытое без цели затем откопать и съесть, как в случае с обычной едой. Ложась спать все прокручивала в уме образ Муси и представляла как хорошо было бы под ее личиной проникнуть в дом, чтобы так же от удовольствия жмурится, глядя на хозяина. Девятихвостые лисы двуличны. Я, наверное, тогда знала, что могу принимать образы просто не давала в этом себе отчет. И зачем? Наверное, затем, чтобы потом сказать: «ах, какая ты молодец, лисонька, все у тебя получается само собой», т.е. чтобы не требовать с себя то, что должна уметь делать, а просто радоваться своему случайному везению. Третья человеческая черта Во сне мне виделось, как я уменьшаюсь, становлюсь легче. Острая мордочка втягивается, а на животе растет белое пятно, переходящее на лапы. Казалось, моя душа перелетает в новое тело, и этот полет был бесконечно приятен, поскольку освобождал от муки совести за совершенное зло из корысти. Проснувшись, я потянулась и почувствовала, как моя норка внезапно стала намного больше. А после, выйдя на свет божий, поняла, что я сама уменьшилась и превратилась в Мусю. Точнее мне показалось, что превратилась. Но после как проверила, что похороненный трупик так и остался на месте, поняла, что просто неизвестным образом приняла вид Муси. И даже этого хватило, чтобы обрадоваться. Много ли надо понимать зверьку все процессы, происходящие с ним? Подобно Алисе в стране чудес, которой, чтобы достать ключик на столике, необходимо было снова увеличиться, я столкнулась с той же проблемой. Став маленькой, я не могла уже добраться до частокола. Да и не мала была опасность расшибиться на слабосильных по сравнению с лисьими кошачьих ножках. Сначала я не подумала, что могла уже воспользоваться законным входом, а не пробираться в дом словно вор, а после сообразила, что надо подождать возле ворот, на которых появились нарисованные углем кресты после моего первого визита. Как же приятно было понять, что счастье, наконец, пришло. Несмотря на то, что Трезор чуть не загрыз меня, ведь кошачья шкура издавала по-прежнему лисий запах, лесник его обругал и взял самозванку на руки, выговаривая собаке за то, что тот не узнал Мусю. -Малявочка, - называл он меня и в то же время несколько раз, гладя, придавил большой ладонью голову, - выпала… Человек сам впустил лисий дух к себе. А я, пока, никого не было дома, воспользовалась случаем обнюхать все кругом. Особенно мне приглянулись куры на заднем дворе. Они чинно вышагивали по своей маленькой территории, резкими движениями, то осматривались по сторонам, то на время вперяли в меня свои крошечные глазки, опасаясь всякого движения. Мне ужасно хотелось поймать одну из них. Не ради голода, нет, ради приключения, чтобы знали: теперь здесь новые порядки. Начинается тот отрезок моего пребывания в доме у лесника, который стыдно описать. Надеюсь, ты не будешь негодовать на мою глупость, ведь я думала, что осталась кошкой на всю жизнь. Ан-нет. Моя привязанность не смогла удержать такой привычный Герасиму образ. Уже вечером того же дня осуществилось вожделенное – я сидела на лавке и довольно посматривала на человека, который думал, что накормил свое домашнее животное остатками от ужина и рыбными очистками. Молча стояла почерневшая печка в углу. За стеклышком окна смеркалось в летнем воздухе. И хоть в комнате было душновато, все равно я очаровывалась спокойствием и внимательно изучала лицо человека: по-прежнему смуглое с глубокими бороздами на лбу, точно замершими с прошлого года, оно казалось не старым. Голубые глаза смотрели внимательно на часы с кукушкой, нос был, словно неловко слеплен из глины, а губы, запавшие в проволочную бороду, иногда шевелись, будто считали движения секундной стрелки. Не бойся, я не напишу тебе, что после сна я обратно превратилась в лису. Если бы это случилось, то я думаю, Герасим точно прибил лисичку, ведь он встал гораздо раньше, а я уснула на видном месте. Судьба распорядилась так, что мне дана была попытка убежать. Я еще была в чудесном полудремотном состоянии, когда лесник уже сидел на своем нескладном, но с виду очень прочном кресле с высокой спинкой, видимо, задремав. Ничего не нарушала с вечера тишину в доме, кроме противно верещащей каждый час кукушки. Пробило девятый час, и маленькая черная птичка на шесте высунулась, конвульсивно и неестественно резко. Как удары колокола, раздалось ее пение на всю черненькую комнатку. Мужчина на стуле встрепенулся, будто готовился к этому моменту. Он протер глаза и уже хотел было что-то сказать, обернувшись к своей кошке, как замер. Его светлый заспанный взгляд тут же протрезвился. По-прежнему меня скрывал кошачий вид, и хоть не видя себя в зеркало, я чувствовала, что все такая же маленькая и юркая. Наверное, если бы не висевшая надо мной икона, то вряд ли бы лесник дал время на то, чтобы уйти. Герасим начал творить крестные знамения в мою сторону, говоря: «Сгинь, гадина, сгинь нечисть». При этом одновременно стараясь обращаться и к деве Марии за помощью с тем, чтобы меня перекосило на месте. Я же, как настоящая нечистая сила встала на дыбы и прошипела, пытаясь поднять непомерно тяжелый хвост вверх. И тут, поняв, что этот проказник принял обратно первоначальный образ, я без промедления кинулась в дверь. А представляешь, чтобы было случись это вечером, когда дверь закрывали на ночь? Мой Герасим, сообразив, что длань Божья не собирается карать нечистую силу, схватил валявшееся рядом с печкой полено и тут же швырнул его в сторону двери, когда я собиралась выбежать. Полено без остановки пролетело прямо у меня над головой в открытую щель, и даже быстрее добралось до улицы, чем я, вылетев из «предбанника» первым. Я резко увеличилась в объеме, приняв снова лисье обличье. Убегая, подалась на курятник, обратно распугав всех кур и даже поддев одну за лапку. Пользуясь моментом того, что лесник замешкался со своими проклятьями, я хорошенько устроила курочку у себя в зубах и по-прежнему своему ходу – прыгнув по крыше домика, удачно миновала частокол, несмотря на грохот под моим хвостом. Позже я поняла, что человек захотел подстрелить лисичку. Случай взволновал моего Герасима не на шутку, с ружьем и собакой тот вышел на охоту. Тем более я утащила у него ненароком курицу, идея воровства которой, что уж лукавить, обозначилась еще тогда, когда я следила за птицами во дворе. И, до сих пор не понимаю, то ли чувства мои к Герасиму притупились, то ли я просто испугалась его по-настоящему, но одно точно, убежав на другую сторону реки, я еще долго не хотела возвращаться. А если и возникало влечение подойти к его сторожке, то только под действием желания поесть вожделенной курятинки, которая очень пришлась мне по вкусу. *** В этом же году, осенью я встретила маму Фок. Думаю, если бы не ушла так далеко, боясь человека, то свидание наше могло и не состояться. Она жила совсем далеко, так, что казалось, хочет запереться от всего мира за соснами. Встретила она свою дочь не приветливо. Мне показалось даже, что задумала убить продолжательницу рода девятихвостых лисиц. Поэтому подойдя к ней и позволив себя обнюхать, я решила удалиться на почтительное расстояние. До того страшен был ее взгляд. Мама сама отыскала меня, и тут начинается история наших ссор. Я бы даже сказала скорее моих личных обид за ее слова. Еще помня о ласке и небольшой любви, которую подарил нашей семье ее материнский инстинкт, я рассказала вкратце, что произошло с оставшимися братишками и сестренками. Но маме это было совершенно безразлично. Ее интерес привлек исключительно мой рассказ о том, как бедная Муму потянулась к своему Герасиму. Правда, тогда я еще не называла его так. Это был просто человек. Первая фраза мамы Фок на мой рассказ была: «Дура, это лесник!». Как ты сама понимаешь, так звучала ее негодование, я же тогда не умела пользоваться человеческим языком, да и в лисьем обличии это невозможно, но я хорошо, как и по сей день разумею то, что она говорит. Тогда, я не поняла, за что меня так окрестили. То ли за то, что я действительно поступила глупо, стараясь быть ближе к человеку. То ли за то, что не знала, что этот человек был лесником. Да и до сих не факт, что он им является. Но так назвала его мама, поэтому я всегда в голове держала, что это «лесник». Вина моя в этом случае преуменьшалась до размеров незнания общечеловеческих понятий. А как ты знаешь, мама не любила ничего разъяснять. И в принципе, все разговоры Фок со мной о моем же поведении сводились к тому, что плохая была я, никогда не объясняя, чем вызвано такое решение. Она просто рычала на меня и говорила, что у нее очень глупая дочь. Боюсь, что тем самым мама старалась поставить преграду между нами, наверное, не хотела думать, что я могу принять образ человека и при этом, понимала, что рано или поздно я его все-таки примерю. Она желала, чтобы я больше ни на шаг не подходила к людям, и рассказывала мне истории о своих мужчинах. В них, наверное, есть очень большая доля выдумки. В этих рассказах мама постоянно любила кого-то, а ее не любили и бросали, либо любили, но в итоге все-равно умирали, и даже так случалось, что от ее зубов. В общем, вся ее жизнь была овеяна трагической любовью. Причем в одном рассказе, я узнала сюжет из романа «Идиот», с неожиданной концовкой, Настасья Филипповна решила съесть печень у своего потенциального убийцы. А другой сюжет касался «Госпожи Бовари», только здесь муж пытался задушить ее за измену, поэтому Фок выгрызла ему печень. Даже история, связанная с твоим происхождением и уходом в лес показалась мне виденной у Льва Толстого. Но из уважения я не противоречила маме, понимая, что большая часть сюжетов, которые она рассказывала были неупорядоченно понахватаны ей из известных романов. Во многих сюжетах она выгрызала печень мужчинам, причем порой без явного обоснования. И я задалась вопросом: -Мама, а разве это вкусно, что ты так часто это делаешь? – наивно спрашивала ее я, действительно полагая, что человеческая печень очень вкусна, либо это самое больное, что можно причинить мужчине. -Дура! – рычала она, - как ты не понимаешь? И тут же останавливалась на полуслове, в очередной раз, скрывая от меня свои знания. Сейчас я понимаю, что съедание печени почему-то идет по бессознательной линии у лисиц. Фок настолько уже завиралась со своими рассказами, что получалось, она была Шарлоттой из «Страданий юного Вертера», которому выгрызла печень, потому что он сам просил сделать это, до того ему надоело чахнуть по ней или Наташей Ростовой, съевшей печень у князя Волконского и заодно у Пьера Безухова, которого любила, но ревновала к его жене (необязательно, что она вела свою историю до конца сюжета романа). Она могла бы стать Пенелопой, выгрызя печени у всей своры непрошенных гостей, дожидаясь Одиссея или и того хуже - Еленой Троянской, кусачей и дикой, но до этого дело не дошло. Нечто грустное было в этих рассказах, мне и сейчас жалко маму. Но слушая ее, я не отдалялась от людского общества, а наоборот приближалась к нему. Было безумно интересно, почему из-за любви к какому-то мужчине можно так сойти с ума, чтобы выгрызть ему печень или же выгрызть кому-то другому печень за него. Мама тихо опускала в каком образе она представала перед своими мужами (гражданскими и официальными), но я не сомневалась, что уж точно не в лисьем обличии, только никак не могла сопоставить то, что она все время проклинала людей и при этом говорила о своей безмерной любви, за которую ее мало кто благодарил. Мы встречались с ней всю зиму, хотя и не ночевали в одной норке. О, ты не представляешь, как это тяжко жить с озлобленной на весь свет и недовольной своей жизнью матерью, которая решила отыграться на своей дочери за прошедшее. Она и о тебе упоминала мельком, как бы невзначай. Вы тогда уже с ней переписывались, и ты до сих пор посылаешь ей письма то к одной, то к другой знакомой, а она, как ни в чем не бывало ходит, забирает их и паспорт у кого-то свой хранит. Разве не курьезно? Сама говорит о ненависти, и в то же время все равно принимает образ человека, и переписывается с тобой? Надеюсь, ты будешь ко мне благосклонна, ведь мы совсем не знакомы, и я только могу предполагать твои интересы и характер, и то очень скверно, поскольку мама Фок всегда искажает обстоятельства в свою пользу. Ты, наверное, как и я все равно любишь Фок, хоть она и притворяется такой злой. Если бы она услышала, что я жалею ее за попытку скрыть тайные привязанности к дочерям, то больно бы укусила за ухо. Есть такие матери, которые не питают столь сильной любви к своим детям, когда те еще малы, в то время как к уже повзрослевшим они оказывают огромное предпочтение. Возможно, эти матери начинают уважать свое потомство только, когда оно повзрослеет. Вот мама Фок такая. Я никогда не слышала, чтобы она отзывалась плохо о самой старшей нашей сестричке Лала. Она любит нас, и просто не хочет в этом сознаться даже самой себе. После зимы, вновь начался период спаривания, и мы расстались. Мама хотела завести семью, а я – нет. Поэтому блуждала по разным территориям, то приближаясь, то отдаляясь от местности, где жила Фок. К сторожке лесника я рискнула прийти только через несколько лет, и там никого не оказалось: ворота открыты, частокол порушен, в доме пусто, печка разобрана, от часов с кукушкой осталась лишь дырка от гвоздя, на котором они висели. Куры не вспахивали лапками землю. В общем, грустно. И поживиться нечем. 3. Как я уже говорила, в лесу периодически попахивало людским духом, но кроме Герасима, я не общалась так близко с человеком. Через десяток лет или около того лес будто наводнили люди, они полезли как тараканы. Тогда подходила к концу Великая Отечественная. Я практически одичала, затаив глубоко свои не звериные чувства и мысли. Если раньше, не имея связи с лисами, я пугалась, что у меня будет потомство, то теперь спокойно отдавалась инстинкту. Щенков я приносила раз в пять-семь лет, и не сильно волновалась, когда приходила пора расставаться с семьей. Теперь я поняла маму Фок, которая не слишком была привязана к своим лисятам. Я чувствовала себя инструментом дикой природы. Все что происходило, воспринималось естественно, как может восприниматься взросление. Инстинкт сам показывал как мне обращаться с лисятами. Привязанности я к ним не имела, как в случае с человеком, и даже возможно, не узнавала многих из них, повстречавшихся в лесу. Хотя, думаю, что если бы я родила девятихвостого лисенка, то, наверное, полюбила бы его как может любить человек свое дитя. Но, скорее всего, девятихвостая лиса рождается среди лисьего потомства не так уж часто, иначе б людское общество давно бы пополнилось девятихвостыми лисицами. Только когда загудела машина мировой войны, я вновь очнулась. Шумные далекие хлопки снарядов, стрельба в лесу - пугали, заставляли все больше перемещаться. И так нечаянно я оказалась ближе к человеку. Стояла осень, когда я учуяла в лесу запах дыма и горелых веток. Двое людей разожгли костер среди чащи, печеным картофелем веяло с их стороны. Интерес взял верх, и я провела целую ночь недалеко, прислушиваясь к редким волнительными разговорам, которые оставляли впечатление чего-то тяжелого, но безумно интересного. Наверное, с этого момента я и потянулась к людям снова, а после уже никогда могла забыться так, как прежде в своей звериной сущности. Не буду описывать, как подобралась я к деревне и постепенно из месяца в месяц выясняла обстановку. Время тогда шло очень тяжелое. В деревне легче было перебиться, чем в городе, где расположился штаб немецкой полиции. Только начиналась по-настоящему голодная ревущая пора. Кошки и собаки с улиц пропадали быстро. К концу зимы стало уже нестерпимо. Пищи не хватало. Нередки были и случаи людоедства. Но все это отдельные наблюдения. Я рисковала тогда осматривать избы в образе серо-белой кошечки Муси – единственное существо, в которое умела превращаться. Лазая по пустым сараям и в подполах с разной утварью и ловя последних мышей, которые еще питались засохшей древесиной стен, кусками веревок и другими не совсем удобоваримым для человека предметами, я изучала быт и нравы хозяев дома. Не без волнения могу сообщить, что пару раз попала в такую ситуацию, когда в образе кошки меня хотели поймать и съесть, но помогало знание всех входов и выходов из избы, а иногда и просто судьба хранила меня. Время тогда было дикое. В один день увидишь кота, возле дома какой-нибудь голодающей семьи, а на другой уже кота нет, зато в доме витает легкий мясной дух. Безумно интересное время шло. Трагедия одной семьи особенно глубоко нашла во мне сочувствие и чуть не привела к собственной трагедии. Как-то я повадилась ловить мышей в пустой избе, хозяина которой забрали полицаи, а рядом жили две девочки семи и девяти лет со своим отцом. Изба их была более убога, чем соседская: крыша покосилась (на ней даже росла тоненькая березка), фундамент провалился в землю. Прямо не изба - землянка. Не раз я замечала, как отец ругался на девочек, а те лишь молчали на его проклятья. Старшая была как бы за мать семейства: готовила, стирала, убирала худое жилище, и мужчина периодически срывал на ней злобу. Девочка – Лена, не стесняясь, говорила сестре, что их мать была забита отцом до смерти еще год назад. Она таким жалостливым голоском произносила: «И меня он забьет…, но боюсь, что тебя раньше», что невольно могла вырваться слеза даже из звериных глаз. Правдивая была девчонка и откровенная, но трепетала, когда рассказывала уже мне наедине, что сестрица ее совсем не прячется от отца, а стоит столбом. Она боялась за нее. Мы познакомились с девочками под домом их соседа, когда те выбегали из своей избы, видимо, заслышав как возвращается озлобленный отец. Он всегда ругался, если был не в не хорошем расположении духа, и его хриплый голос ясно различался в холодном воздухе еще в конце улицы. Эти девочки нагрянули внезапно, минут через пять, как только раздался гул, напоминающий приближения отца. Они и раньше там прятались, умело пролезая через дырку в ветхом заборе в соседний огород. Правда, я старалась сразу же убежать, как только приходилось делить одно место с людьми, но в этот раз от них так вкусно веяло картошкой, что я не смогла заставить себя повернуть. Более того, притворяясь кошкой, я могла и забыться в ее обличии. Глядя как они отламывают крошечки от одной картофелины и кладут себя в рот, я сначала жалобно мяукнула, а потом аккуратно приблизилась на тонкий позыв старшей девочки. И все-таки я не подошла. Даже не задумываясь, девочка бросила мне крошку картофеля. «Лена, что ты делаешь? - разочарованно спросила сестра, и сама было полезла за крошкой. «Дай киска поест» - был ей наставительный ответ. А я схватила крошку, пользуясь этим разговором, но не ушла, слушая дальше. «Киска сама себе найдет» - сказала младшая. «А вот если бы ты сидела и хотела кушать, а рядом с тобой ели, разве тебе не хотелось бы, чтобы поделились? Вот будет так, а с тобой не поделятся. А если ты поделишься, то это тебе зачтется», - поясняла старшая «На небесах?» «И на земле». «За что же маме зачлось, что ее папа забил?» «Мама хорошая, она в Раю, ей за ее муку это зачлось. Бывает так, что одни люди творят зло, а другие ее терпят. Так уж надо. Так Бог велел» «Папа не верит в Бога, как же он ему велел?» - все не унималась младшая. «Бог велел терпеть, а не творить. Это уже папа просто так хочет сам, потому что в нем злоба сидит». «Если Бог всемогущий, то почему он не прикажет папе так не делать?» «Потому, что он смотрит, кто вытерпит, а кто нет». «Мама не вытерпела…» «Вытерпела, она ведь не разлюбила его. И ты не разлюби, и я не разлюблю» - так рассуждала старшая девочка. На последней фразе у нее неосознанно уже текли слезы, но Лена тут же успокоилась, видя, что ее сестра тоже начинает всхлипывать. «Если буем плакать у нас быстрее кончаться силы, и то, что мы сейчас поели уйдет», а потом добавила: «Вот папа сейчас тоже картошку дома съест и успокоится. Ты если что не стой столбом, а сюда беги». И Лена начала поучать сестричку. Она выговаривала ей, что не надо стоять и смотреть на папу разинув рот – он этого не любит, что надо прятаться в какой-нибудь уголок, а самое главное, что необходимо понимать, что папа их любит, просто забывает это. Они ушли, а я, оставшись, задумалась о своей матери, которую не видала уже больше года. Девочки были худенькие. Ножки и ручки как тростиночки. Лица, обтянутые кожей, из-под которой у младшей сильно проступали скулы (старшая скорее походила на отца, чем ее сестра). У обоих русые серенькие волосы, только у Лены глаза цвета размоченного пепла, а у ее сестры - карие как лесной орех. Сестру свою она называла Тася. Ходили они в каких-то тряпках, которые было сложно назвать одеждой. Лена и того хуже: спасая сестру, сама мерзла в рваном поношенном тряпье. Постепенно я начала к ним привыкать и, не найдя ничего опасного в том, что Лена все зовет меня, я однажды подалась на уговоры и дала себя приласкать. «Милая киска,» - говорила она мне, - «ну разве хорошо, что наш папа так позволяет играть в себе злобе? Разве от того, что он побил меня что-то измениться? Ведь не стану больше его любить. Он все злобится на то, что мы не приносим еды. А никто уже и не дает. Нас может и покормит тетя Даша, а домой не велит нести. Если бы она только знала, что отец скоро пришибет нас…» - Лена говорила это с каким-то пророческим спокойствием, подготовленная к собственной смерти и в то же время печальная от мысли, что придется уйти так скоро. Она и боялась, в то же время благоразумно понимая, что лучше бы впереди пошла Тася, ведь кто же тогда будет ухаживать за младшей сестрой в случае смерти старшей? Лена по какой-то своей причине не имела надежды, что переживет голодную пору. Да и казалось, что она не хотела дальше ее переживать. Некое отсутствие тяги к жизни было мне понятно. Девочка любила отца, несмотря ни на что, и она не пожелала бы расстаться с ним, а когда все устраивало - необходимо было лишь смирение с собственным безвыходным положением. Как проходили побои я не видела, но лицо девочек мужчина не трогал, только однажды у Тоси распухло ухо до невероятных размеров. Вообще, она была намного слабее Лены и чаще ее хотела есть. Видно, что сестра старалась кормить ее, но один смирившейся организм не мог накормить тем же смирением другой. И Тоси однажды не стало. Нечем была помянуть смерть маленькой истлевшей скорее от голода, чем от побоев девочки. Отец их видел меня и захотел поймать. Он, прежде чем отнести на кладбище маленький плохо сколоченный гробик, расставил ловко сети под домом, откуда периодически выползала кошка. Тогда я была еще внутри, и не зная о ловушке, попалась в нее как дурочка, и в панике так запуталась, что была похожа на кокон. Пришлось обратно принимать образ лисы, отчего стало совсем тесно. Тщетно старалась я прогрызть сетку, намотанная несколькими слоями, она не подавалась, сковав мою мордочку. К тому же сеть сдавила все тело из-за увеличения в объеме. Я попалась. Даже не могу описать все смятение, которое обуяло тогда. Ведь теперь казалось, что место мое будет в горшке с супом. Но все же я уповала на то, что выскачу, когда начнут разматывать сеть. Придя домой под вечер вместе с Леной, мужчина ловкими движениями сам вытащил сеть с добычей. Представляешь, какого было его изумление, когда кошка оказалась в разы больше, чем была? Человек тут же оглушил то, что находилось в коконе, жестко ударив по голове какой-то палкой. А после я проснулась уже в небольшой деревянной клетушке, стоявшей в избе. Когда я открыла глаза, то на меня уставился взгляд Лены полный изумления. Она сидела на корточках и гладила один из трех хвостов, резко отдернув руку, когда увидела, что лисица смотрит на нее. «Бедняжка» - сказала она, будто я по-прежнему была кошкой, - «папа тебя тоже убьет» - констатировала девочка со своим привычным спокойным видом, словно ставила диагноз. И мне стало обидно за то, что я сама попалась на удочку к этому мужчине, в то время как предпочитала быть только наблюдателем. Сначала отец Лены хотел сварить меня для поминок, но поскольку пойманная им жертва имела весьма необычный вид, мужчина придумал иной план для получения выгоды. Он решил показывать, ходя по улицам, странную лису с тремя хвостами за копейку взрослым и за полкопейки детям. Очень небрежно таскался с накрытой тряпкой клеткой отец Лены по всем дворам, аккуратно призывая посмотреть на «чудовище-лисище». Санки тут же обеспокоенно сворачивали, чуть ли не падая на бок, в случае, если мужчина чуял, что может встретить полицаев или того, кто на него донесет. В общем, он собрал, видимо, совсем мало, поскольку на меня смотрели и без платы. Какой-нибудь шаловливый мальчуган из шайки подростков сдирал тряпку с клетки и отбегал, мужчина кричал в злобе на ребят, «босяками», те в свою очередь закидывали его снегом. В общем, его идея не увенчалась успехом. Три дня прошло после поимки. Если бы Лена не подсовывала мне изо дня в день какую-нибудь зачерствелую корочку или мисочку с водичкой, то думаю я бы совсем угасла как Тася. «Папа сказал, что если тебя не съесть сейчас, то весь жир пропадет» - мудро делилась отцовскими соображениями Лена. А я про себя думала: «Ну, какой там может быть жир?». Я была такая худенькая. «С трех хвостов, сказал он, меха больше» - продолжила она, бубня себе в нос. После этого сообщения, я поняла, что несдобровать лисичке. А Лена продолжала общаться со мной и начала рассказывать про свою сестру. «Я, надеюсь, она попала в Рай. И мама там с ней. Хорошо им сейчас» - делилась она грустно, будто сама хотела попасть к ним. Девочку было безумно жаль. В ее темных пепельных глазах читалась безысходность. Вот-вот должны были потечь слезы, которые никогда не позволяла себе Лена, чтобы не тратить силы, и мне захотелось сказать, как говорила она: «Терпи, и тебе воздастся». Но разве она бы поняла лисий язык? Ее могла утешить только сестра или мать. Я вспомнила две жидкие косички Тоси, ее землистую тонкую кожу, из-под которой виднелись на руках и шеи голубые вены, маленькие ушки, одно из которых было в последнее время темнее и больше другого. Весь ее худой тщедушный образ, замотанный в тряпки, предстал передо мной, и, я почувствовала, что увеличиваюсь в размерах. Лена отпрянула от клетки, увидев там сгорбленно сидящую сестру. Я же попыталась разломать ее, но сил совсем не хватало. Мы молча смотрели друг на друга. Она – испуганно, я же с мольбой о помощи. И, колеблясь, Лена встала, подошла к печке и, пошарив на полатях, нашла там осколок стекла, замотанный у широкого основания тряпкой. Подойдя ко мне она начала резать пеньковую веревку, которой была обмотана клетка. Сначала неловко, а потом рьяно и с нажимом, стараясь перерезать непослушный материал. Не поднимая глаз, девочка все резала и резала, точно пилила, а через четверть часа, размотав узелки, выпустила лжесестру наружу. До того не видимые под тряпкой платья хвосты распушились – уже трое шутников выдавали меня, но я тут же спрятала их обратно. Лена ощупывала мое лицо, тянула за щеку, дергала за косы, за знакомое ухо. Не церемонясь, посмотрела под платье, проведя рукой по одному из хвостов. Видимо, она никак не могла решить, сестра я ей или нет. «Бедняжка – с обычным своим спокойствием сказала Лена, - я так и знала, что тебя не пустят в Рай» - сделала грустно вывод она. «Все-таки ты не любила папу». И она обняла мнимую сестру. Я же не могла выговорить ни слова, от того непривычна была новая способность к изъявлению мыслей. Невероятная сила появилась в теле, и я выговорила, как сейчас помню: «Здравствуй», странным тонким голоском, голоском явно не принадлежащим Тосе. Тогда я не сумела подстроиться. Люди не так сильно различают голоса животных, как голоса родных, друзей, знакомых. Но Лена, видимо имея свои соображения, не проявила реакции на изменивший голос сестры. Она похлопала меня по обоим плечам и подвела к двери, а после, вывела на улицу. Когда мы зашли за дом, она сказала: «Не стоит тебе быть больше девочкой, папа увидит и заколотит до смерти во второй раз, лучше иди в лес и живи там, а когда полюбишь отца, то возвращайся назад. Может тогда будет лучше». Она смотрела на меня грустными глазами, и на этот раз я обняла, чтобы утешить. Это было ужасно приятно. Такая сильная могучая любовь, проявленная ко мне, пускай даже которую я вывела обманом наружу, так и опьянила разум. Разве были силы у лисички уйти от столь сытной пищи, как любовь? Нет, я не хотела уходить, я желала остаться с Леной, но та сама отправила меня через дырку в соседний огород, сказав, как и прежде «Когда полюбишь, приходи…» Только сейчас понимаю, что я не любила, я всего лишь хотела насытиться чужой любовью. То же самое я хотела и от лесника. Я быстро обернулась лисой, но не намерена была оставлять Лену одну. Все решила судьба. Немцы узнали, что отец Лены возил по дворам необычную лису с тремя хвостами, и полицаи нагрянули к нему в дом в вечер того дня, когда Лена выпустила меня на волю. Они взяли раздраженного мужчину с собой, невнятно бормотавшего от злости. Сама девочка благоразумно спряталась у одной из своих знакомых. Я знаю это, поскольку следила за ней. Ну, а потом она пошла проведать отца в город. В образе все той же кошки я хотела было догнать ее – девочка шла медленно, как маленькая вдова с опущенной головой и в черном платочке, видимо, данном ей знакомой, совсем ничего не замечая вокруг. Невозможно было следовать за ней прямо по дороге, а через чужие огороды - слишком медленно, я не поспевала. Вдобавок меня заметил какой-то мальчик и решил изловить. Он начал кидаться камнями и загнал кошку под дом. Пока я обежала избу, выпрыгнув с противоположной стороны, мальчуган уж снова поджидал меня. Около двух часов он гонял свою добычу, пока ей все-таки не представился подходящий случай улизнуть. Но, увы, Лены уж и след простыл. Хата, в которой жила девочка опустела, никто не возвращался обратно. Мыши доедали последние крохи тряпья, лежащего на полатях и рылись в печи. Всех крыс давно уже поели. Я осталась охранять дом отца Лены, поскольку еще надеялась встретить ее. Пытаясь подслушать разговоры соседей, улавливая слухи слободы, я поняла, что ничего тем самым не добьюсь. Лена со своим папой исчезла и не появлялась целый месяц, а потом и второй, третий. Немцы ушли из города. Люди шумно праздновали победу и в этой суматохе все забыли о пережитых невзгодах, как и о двух девочках с их отцом. Только сердце мое изнывало от горя. Почувствовав внезапно обжигающую волну любви, тем более такую светлую и бескорыстную, я не находила себе места и все корила за что-то. Корила судьбу, только вот Бога Лены не корила. Я знала, что если та умерла, то ей воздалось. Впоследствии, могу сказать, что Лена снилась мне, но уже взрослой, она жила где-то очень далеко от деревушки Ч., где мы повстречались. И во сне, представ женщиной с все такими же грустными пепельными глазами, говорила, что не стоит и вспоминать утраченного временем горя, я ничем не виновата, и Лена рада, что спасла мне жизнь. Она знала еще тогда, что я не ее сестра, просто детское наивное милосердие само ждало повода выпустить зверушку на свободу. *** В соседнем доме стоял кусок разбитого зеркала, который даже и не замечала, когда была кошкой. Став лисой обратно я однажды присмотрелась к своему нынешнему виду: темный серебристый мех с чернотой, острая мордочка напоминает скорее маму, а взгляд – совершенно человека, будто кто-то спрятался в лисьей шкуре. Вообще, я давно замечаю, что у многих людей бывает и лисий взгляд. Но под человеческим взглядом я имею в виду то, что тогда на меня смотрела девочка, полная печали, оставшийся один одинешенек ребенок. То была Тася. И я постаралась вспомнить ее черты, одежду и главное – голос, который окончательно потерялся в комнатках памяти. Постепенно, но очень быстро вокруг меня будто нарастали слои, и, не успев понять, что это за такой чудесный процесс превращение, я уже выглядела как младшая сестра Лены с тремя торчащими позади хвостами, висевшими уже не под платьем, а почему-то лежащими над ним. После недолгого похлопывания по хвостам, эти проказники исчезли. Я называю свои хвостики так, потому что, порой мне кажется, что они живут своей жизнью и иногда желают надо мной подшутить, вылезая в самый неподходящий момент, не важно волнуясь, я или нет. Как будто читают мои мысли. Таким образом, я приобрела еще один образ, который и позволил в дальнейшем ходить спокойно по улицам, правда уже не по тем, где жила печальная семья. Теперь остановлюсь для передышки, ведь начался новый этап в моей жизни, не главный, в котором опять же не было никакой любви с моей стороны, но, тем не менее, важный этап. 4. Лисы всеядны. Как оказалось девятихвостые лисы еще всеяднее. Я была маленьким энергетическим вампиром, старавшимся выпить хоть капельку человеческого внимания к своей персоне, то был наркотик, приятный, будораживший тело и разум. После войны легче всего было слиться с толпой. Все перемешалось в обществе, и еще долго не могло устаканиться. Научившись сначала превращаться в маленькую девочку, я долго искала другой образ, который бы позволил претендовать на самостоятельность в перемещениях. Вид взрослой женщины требовал опытности в умение вертеть языком, тем более из меня сосали энергию товарки, закидывая вопросами и сплетничая, добиваясь тем самым реакции. С женщинами вообще было страшно общаться, слишком мало в них было доброты и много меркантильности. Они будто чуяли во мне лису и недолюбливали за некую отстраненность. Зато мужчины тянулись. Даже чересчур. Много раз приходилось бывать в такой ситуации, когда приняв образ девушки, ко мне приставали не просто с ласками, а старались добиться всеми силами взаимности, а некоторым даже и взаимность не была нужна, они просто хотели физической близости. Но, тем не менее, я всегда имела возможность ускользнуть от компрометирующей ситуации, не доводя ее до безысходности. Возьму период хождения по колхозам. Я покидала один колхоз в образе девушки, и приходила в другой – уже на двадцать лет старее, поскольку до этого испугалась приставаний одного из крестьян. Но неизбежно я попадала в любовные объятия какого-нибудь пастуха. Слабохарактерность меня туда сама заносила. Больше всего, конечно, раздражало, когда от меня требовали отдавать тепло и любовь, сетуя на холодность в отношении. Я же не хотела никакой физической близости, которая требовала растраты энергии. Но мужчины, особенно живущие в колхозе, быстро озлоблялись, если им не предоставлялось желаемого. Романы текли там очень скоро, особенно в весенне-летний период. Прямо как у лис, только в этом случае лисицы поступали без присутствия порочных чувств, они просто соблюдали свой долг. А вот люди - шли на поводу у своей похоти. И инстинкта у них порой хватало только на то, чтобы возжелать, а не воспроизвести. К сожалению, я попадала всегда не в ту среду, где приветствовалось постоянство. Все, что случалось со мной было банально и очень краткосрочно, не более чем на весенне-летний сезон я останавливалась в очередном колхозе. Летом всегда требовались руки, а осенью я уходила в лес, не видя никакого смысла пребывать в порой гнетущей обстановки зимней жизни крестьян. Зимой основной работой был уход за скотом. Будь то корова или лошадь - они шарахались запаха лисы, и у меня совсем не ладилось дело с одомашненной скотиной. *** Позже устаканившееся советское время постепенно завлекало в город. Тогда я еще находилась в Тверской области и избегала совсем больших городов, но и маленькие начинали развиваться и щеголять блестящими витринами магазинов. Дело было в городе Лихове, располагавшемся в пятидесяти километрах от Твери. Принимая облик женщины, я, неловко вышагивая на каблуках, ходила по тротуарам города с чувством, будто исследую музей. Привыкшая к деревенской непосредственности во внешнем виде, меня волновали покрашенные фасады домов с гребешками лепнины, маленький фонтан на площади, извергающий струйки воды, будто какой родник, пробившийся посреди площади (что я действительно стачала и думала), памятники Ленину в виде как монументов из коричневого мрамора, так и белых бюстов возле здания администрации, и такие ухоженные елочки, деревья, растущие как по струнки в одну линию, обкорнанные кустики. Но, конечно больше всего волновали люди, особенно то, в чем они ходили. Эти модные вельветовые пальтишки и кожаная сверкающая обувь! Как же все было тогда завлекательно. Даже в провинциальном городишке слышался культ моды. Эти меховые шапочки, даже из лисы, не смущали моего воображения. «Хочу», - стояло гулом в голове. Впервые я познакомилась с городским континентом осенью, уже и не припомню какого года. Могу сказать, что это было довольно поздновато, ведь мне предоставлялась данная возможность намного раньше, но я так боялась города, что и нос свой не показывала там. Когда же я все-таки заявилась, была мода на вязаные свитера с высоким воротником, густые челки и группу Битлз, песни и стиль которой только-только просачивались в провинцию. Эта странная манера подражать кому-то поражала меня. Одеваться красиво в соответствии с каким-то стилем и как бы отдаваться душой этому направлению были настолько необычны, что я сочла это за театральность, разыгрывание некоего спектакля. Жизнь в городе напоминала игру в куклы. Не было полей, люди, чтобы найти пищу шли в магазин; приходили домой и поворачивали ручку крана, чтобы пошла вода. Не стоило прилагать огромные усилия и волю, чтобы прокормить себя и в то же время держать в чистоте дом. В мгновение ока забылась у меня тяжелая колхозная жизнь. У многих были свои личные дачи и садовые участки, куда ездили по выходным, чтобы приобщиться к работе на земле. Мне нравилась эта культурность и свобода своих действий, когда можно было не думать о том, как бы натащить с вечера воду, чтобы умыться с утра. Не буду я рассказывать, как удивлялась всем новшествам и постигала казавшееся в то время чудом присущие этой культуре принципы жизни. Луше поделюсь впечатлениями от нового источника энергии, который испытывала впервые в городе. И раньше песни и кое-какие другие виды творчества, например, живопись тоже могли напитать, если рядом их воспроизводил человек, от которого исходила энергия. В деревне и колхозе творческая деятельность поддерживала силы, но не всегда было возможно петь песни да плясать. В городе же, отсутствие тяжелого труда и будто привозимые из другого мира: мира телевизора и радио источники вдохновения забили с новой силой. Изголодавшиеся люди сердцем тянулись к кинематографу и музыке. И меня охватила эта страсть. Только еще в самом начале своего знакомства с городом я гуляла в кампании двух друзей, у одного из которых была гитара. И в скверике на лавочке, он пел песни про любовь, про расставание и про то, что никогда не забудет друга, если с ним повстречался в Москве (правда мы тогда совсем не в Москве находились). И я забывала про свой убогий внешний вид, которого стеснялась, не зная еще тогда, как правильно выглядеть. Забывала про тяжёлые времена и пила эту вдохновенную энергию творчества, не помня ничего более приятного. Кинематограф давал меньше энергии, но я никогда не отказывалась посетить фильм, если меня приглашали. Но, Боже мой, сколько требовало от человека современное общество. Необходимо было уметь читать, писать, иметь в багаже знания элементарных наук, а самое главное с рождения иметь при себе свидетельство. Документов, у меня, естественно, не было, и я ужасно боялась милиционеров, как никогда не боялась полицаев в сороковых годах (поскольку этих было гораздо меньше). Бывало так, что девушку с рассеянным видом, в тонком пальто, из-под которого торчали две худые ноги в колготках цвета жареной курицы и калошах останавливали у витрины магазина, в которую она вперяла свой взор, и спрашивали с нее паспорт. Она же, хлопая глазами, врала, что забыла его дома. Ее тогда просили пройти в отделении, но по пути девушка всеми правдами и неправдами освобождалась от конвоя и, обещав, впредь не забывать документов уходила домой, а на самом деле - в другую часть города к витрине обувного магазина. Городские магазины, с чистенькими прилавками и порой нагловатыми продавщицами в белых халатиках и высоко уложенными прическами были нечета деревенским. Из продуктовых так завлекательно пахло, что я не могла не остановиться, боясь войти внутрь, словно то был музей или банк. А если и входила, то только когда в магазине было достаточно народу, чтобы слиться с толпой. В этом отношении городские ярмарки и рынки куда более заставляли чувствовать себя расслабленно. Иногда я не следила за руками и маленькая цепочка из сосисок или палка колбасы могла попасть в мой карман. Но то были единичные случаи. Я не собиралась в тюрьму, там бы точно зачахла. А что за чудо были магазины одежды и обуви! Туда всего страшнее было входить, чем в продуктовый, поскольку народ не толпился в помещении, и девушка-продавщица была куда более предупредительнее, отчего становилось не по себе. Но жертва стыдливости от того, что я выходила ничего не купив с лихвой, потом вознаграждалась. Я могла проецировать на себе запомненную одежду и обувь, и вскоре, поборов робость, ходила уже более прилично одетой по городским тротуарам. *** До того как я начала прилично выглядеть ко мне почему-то так и липли цыгане, они как будто караулили меня на рынках. То ли думали, что я одна из своих, то ли чувствовали своей кровью родственность хитрой натуры, что пытались завлечь к себе. Цыганки бессовестно смотрели на меня и выпрашивали подачки, дети тянули руку, чуть ли не дергая за подол юбки. При этом привычка цыган фамильярно обращаться ко всякому на «ты», особенно действовала на психику, как будто они врывались в жизнь и мысли, нагло, без стука, забывая прикрывать за собой дверь. Словно у них были ключи от чужого сознания, и любая цыганка норовила залезть именно вовнутрь, чтобы вынуть из тебя свою выгоду. Поскольку я была достаточно робка, да и вообще боялась этот контингент из-за того, что ожидала своего похищения с их стороны, то не могла дать нужного отпора. Однажды женщина отвела меня в уголок между двумя большими павильонами на колхозном рынке и, сначала показав фокус с ниточкой, а потом, начав гадать, сразу начала допрос, касавшийся денежных вопросов. «Муж, у тебя есть, дорогая?» - спрашивала она глядя на меня своими черными с желтоватыми белками глазами, пальцы ее быстро двигались по линиям на моей руке. «Нет» - будто глотала камень, еле выговаривала я. «Ох, вижу беду. Есть у тебя деньги? Или серебро-золото?» «Нету» - совсем задубевши, отвечала ей бедная лиса, готовая отдать последнее, если бы у нее хоть что-нибудь было. Чувствуя, что если бы эта цыганка пшыкнула на меня (для того, чтобы разморозить) и сказала попрыгать на месте на одной ноге или даже на голове, я бы тут же подчинилась. «Будут, только дай мне на молитву за тебя. Чтобы все хорошо было, чтобы муж будущий не пил». Она продолжала в таком тоне, словно не глядя вынимала из мешка свои фразы, какие попадались ей на язык. Я отвечала, что не собираюсь жениться. Она же, ухватившись цепко за какое-нибудь слово, шла по цепочке к выяснению моей личности. Быстро пришли мы к тому, где жила лиса. «В доме на окраине города», «Одна», «Мать в другом городе» - шли ответы, будто щелкались семечки. Они ничего конкретного не давали, и цыганка будто плыла, не нащупывая дна. На вопрос есть ли у меня ценное имущество, я отвечала, что там совсем ничего нету. Цыганка была нагла и хотела выяснить, чем же я живу. Ей, наверное, было очень странно, что молодую девушку устраивало положение бомжички. Но для человека без определенного места жительства я казалась ухоженной, вполне сытой и выглядела, несмотря на потрепавшийся вид – все то же пальтишко и галоши, домашней. Фамильярное «дорогая», «золотая», «бесценная» заставляли меня быть еще более откровенной, как будто это моя мать учиняла мне распрос. «Чем, же ты кормишься, дорогая?» «Мышами» «Как же ты ешь их?» - «Ловлю» И что-то взывало во мне, чтобы объяснить женщине всю историю, иначе бы она так и осталась при мнение о моей ненормальности. Когда я отвечала ей, то видела себя в новом свете. «Вам, это не совсем ясно» - начинала я трясущимися от волнения губами, - «но все нормально, я же лиса. Мне не много нужно». «Ох, шутница, ты красавица. Приходи к тете Земфире, когда будут деньги, я за тебя помолюсь». «А вы, можете-е, помолиться за меня без денег?» «Отчего же нет. Чтоб у тебя все хорошо было. Чтобы жизнь стала богатой» - как всегда понеслись на меня потоком фразы, - «только не забывай о Земфире» «Мне это очень нужно. Я боюсь, что Бог совсем не видит меня, надо чтобы кто-то сказал ему, что есть Иу, которая запуталась. Пусть даст мне ангела, чтобы меня вывел… Иу, вы слышите? Пожалуйста, повторите это имя, ведь я боюсь, что вы его потеряете». Но цыганка не повторила, вынимать из меня деньги было бесполезно, поэтому махнув на девушку рукой, она пошла за другой добычей. Я же так и стояла остолбеневшая, чувствуя, как под пальтом встали волосы дыбом на всех четырех хвостах. Я еле дошла до конца рынка, и тут же миновав забор, отделяющей его от железной дороги. Выбралась через дырку в бетонном забое и уже в качестве лисы пересекла шпалы по безлюдной местности, дворами побежала к себе. Домой я вернулась энергетически истощенная, вся какая-то размякшая и долго не могшая опять принять человеческий вид. Видимо, цыганка распространилась о своем опыте со мной с другими своими товарками, и те уже потихоньку перестали ко мне подходить с пластиковым стаканчиком за подаянием. Несколько раз они хотели перетянуть было меня к себе, но я все время дубела от страха быть пойманной с поличным. Отчего-то мне казалось, что если цыгане поймают и разоблачат меня, то обязательно заставят принимать вид различных животных затем чтобы после продажи, я возвращалась обратно. Прямо как в сказке. Но сейчас, я понимаю, что реальные рыночные цыгане ничего не имеют общего со сказочными и даже книжными. В них слишком много попрошайничества, это люди имеют дар ловко занимать людей, не стесняться общепринятой морали и обращаться к человеку, будто к близкому другу, отчего такие наивные существа как я легко попадали к ним под гипноз. Денег у меня совсем не было, я и не держала их толком. Набрав однажды целую горстку монеток, найденных за несколько лет, я отдала их продавщице в мясном отделе, застенчиво попросив свесить на это мне докторской колбасы. И та отрезала небольшой ломоть, которого хватило бы на два с половиной бутерброда. *** Считать я не совсем умела, письменно могла сообразить, какое число за каким идет, а вот в вслух проговаривала с трудом. То, что шло после двадцати и до ста намного проще было сказать, чем то, что шло от десяти и до двадцати. Начиналось утомительное вспоминание. Читать я научилась еще с колхозного времени. Мне досталась целая библиотеке в наследство, когда я заняла заброшенный дом на окраине Лихова. Книги были запрятаны в какие-то облезлые сундуки с прохудившимися стенками и хранились под полом, оттого очень отсырели и покрылись плесенью. Но я обрадовалась и такому кладу: Пушкину, Лермонтову, Толстому, Чехову и множеству авторов из советских времен и кое-каким зарубежным авторам. Я усердно читала классическую и не очень литературу, стараясь аккуратно разлеплять склеившиеся страницы. Читала, не открывая полностью книгу, читала отдельные страницы. Не думаю, что я смогла бы усидеть за одной полной книгой, но чтение отрывками интриговало. Я откладывала непонятные кусочки в уголок, а потом перечитывала их, вдумываясь в каждое слово. Вот некоторые из них: «Там, растянувшись на необозримое пространство, под сумрачным небом лежал Лондон, скорбящий о потере своей дочери, скорбящий вместе с этими людьми, столь дорогими ее сердцу, о потере той, кто была для них матерью и защитницей. Тысячи шпилей и домов, смутно видневшихся сквозь серую мглу, затянувшую паутиной эту твердыню собственности, благоговейно склонялись перед могилой, где лежала старейшая представительница рода Форсайтов.» Собственник, Сага о Форсайтах Голсуорси. Я не могла понять, как целый город мог скорбеть, ведь он был явно неодушевленным существом или же люди в нем скорбели, но тогда какая разница была горожанам до смерти тети Энн? Если бы меня не стало, то вряд ли бы можно было написать, что лес скорбел о представительнице рода девятихвостых лисиц, и уж вряд ли бы скорбел Лихов. Многое из книг, словно противоречило истине. Герой у классиков казался мне чувствительным и с романтической направленностью. Он всегда анализировал свои чувства, но почему-то не казался уж таким умным. Зато, я прекрасно его понимала, когда тот точно преследовал мысленно девушку, вспоминая о минувшей встрече. Вообще художественность слога и отсутствие матных слов, так часто слышимых в жизни делали из меня культурную особу. А анализ мыслей, оглашение причины, помогали больше понять людей, нежели в жизни, когда некоторые поступки вообще позволяли усомниться в человеческой натуре их хозяина. 5. В порыве чувств я написала мамочке письмо, где пламенно излагала свои соображения насчет того, чтобы официально поселиться в людском обществе. Пусть приезжает в Лихов, или же я приеду к ней в Московскую область в М., откуда родом, и стану маленькой девочкой. Буду ходить в школу и выучусь всему необходимому, а после - пойду работать, чтобы занять приличное место в обществе и стать полноправным его членом. Без нее мне было бы трудно это сделать, поскольку мама Фок была опытна в этом деле и знала все подводные камни, я же могла наделать кучу ошибок, как не раз уже бывало. Я послала письмо на спрошенный у нее заранее при отъезде адрес, и уже через месяц Фок приехала в человеческом обличии, но отнюдь не для того, чтобы последовать моему плану. Она сразу же превратилась в лису и погналась за мной по кругу в гостиной, казалось для того, чтобы разорвать на кучу маленьких хвостиков. Я же заперлась от бешеной лисы в комнатке с выходом под пол и окном. Та же, не пытаясь пройти через окно, все издавала неудобообозначаемые на письме звуки лисьего озлобления. Она скреблась когтями в дверь; в попытке прорваться, грызла ручку, и подкапывалась через дверную щель. Казалось, что мама готова рвать на себе мех, лишь бы вытащить меня из укрытия. Это была истинная животная буря. Будто мы дрались за территорию, точнее Фок выгоняла непрошенную гостью из своих мест. Когда вроде бы возня заканчивалась, я начинала излагать мысли по-человечески, поскуливая, как лисица, чтобы не разочаровать мамочку. И тогда вновь продолжались скребки по хлипкой двери и рычание. Но все же мама Фок начинала говорить по-людски вперемежку с лисьем наречием. Ужасно было и то, что она говорила, и как она говорила. Мама была словно безудержная в ненависти, что дочь могла так ее подставить. Фок произносила вслух, что я совсем не имею ума, и вопрошала в воздух, где ее дочь понабралась такой смелости. Ох, сестренка тебе такое и не приснится. Фок, видимо, думала, что тебя ей уже не спасти и, оставив окончательно мысль воспитать дочь Ольгу по-своему, она решила вложить двойную силу в мое воспитание. Это же и касалось двойных проклятий, несмотря на то, что она бы могла и разделить их между нами. Не пойми меня неправильно. Я не хочу высказать свою обиженность за то, что мама ласкала меня мало, зная, что тебя она ласкала еще меньше. Просто в отношении тебя Фок выказывала более уважения, впрочем, как и холодности. И бранила она обычно меня горячо, а тебя – отстраненно, с точки зрения не своего дела. Точно глядя на соседку, засаживающую грядку не тем, чем ей самой хотелось бы. Но, к сожалению, она считала, что выращивает меня на своем огороде, поэтому так усиленно и поливала. «Да знаешь ли ты это как жить в людском обличие круглый год? Изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц!? - кричала она за дверью, - А я знаю. Все сосут из тебя силы, и ни один человек просто так не отдаст себя». «Ну, а что если отдаст?» – сопротивлялась я (эта была уже более спокойная стадия переговоров). «Помрет». И после глубокий паузы окончила: «Я знаю». В более спокойном тоне мама продолжала: «я думаю, что ты не раз оборачивалась человеком, но все это ерунда, когда возвращаешься обратно в тело лисы. Тяжелее принимать постоянную форму, тебе самой это надоест. А не иметь постоянной формы, то же самое, что ходить в открытую с хвостом по городу. Дело даже не в том, что можно попасться, а в том, что лисьи повадки всегда возьмут верх. Может, ты и сама не захочешь, чтобы человек умер, но разве я такая кровопийца, что специально выгрызала печень у своих мужчин! Нет, это порой происходило даже тогда, когда я об этом и не помышляла. Когда человек любит тебя всем сердцем и готов отдать жизнь ради тебя, то выходит, что лиса ее забирает, даже не нарочно. Это ужасно! Ну, разве можно это вытерпеть?» Фок заплакала за дверью – впервые я видела ее такой. И стало очень грустно. Я сняла щеколду и вышла. Прижавшись к матери маму, начала ее утешать: «Ты, наверное, права. Я часто за собой замечала, что лисья душа не дает мне покоя, мои руки сами стремятся что-нибудь утащить, – но сообразив, что это совсем не то, что хотела сказать, простодушно добавила - мама, я еще никого не любила, прости, что не понимаю тебя». «Лисонька моя - впервые проявила она ко мне ласковость, - будь благоразумной, не трать свои силы впустую, и забудь о людях. Жить обычной лисой гораздо счастливее уже по тому, что испытываешь меньше горя. В человеческом обличии счастье будет не равно той печали, которую ты получишь. Разочарования намного больше, нежели радости. Ты никогда не сможешь быть обычным человеком, уже потому что лисьи повадки будут заставлять тебя мучиться. Это будет похоже на болезнь, которую поначалу замечаешь мельком, но которая будет делать тебя все слабее, и к концу «болезни» ты обратно станешь животным. Твоя лисья душа сожрет весь человеческий вид. Скажи мне, доченька, сколько ты дней прожила, не возвращаясь обратно в облик лисы?» Я показала ей большой и указательный палец, поскольку было лень вспоминать названия чисел. «Но я всего лишь часик провела лисой между этими днями, ведь это не считается?» А был ли хоть один день, когда твои хвосты не норовили вылезти из-под юбки?» Я помотала головой. «Ох, как же ты все-таки неопытна и жутко наивна. Родись, ты человеком все было гораздо проще. А если бы твой муж в этот часик увидел тебя? Разве он бы это не засчитал? Или может быть кто-нибудь другой?» Она глубоко вздохнула. Мы сидели почти у самого окна на пыльном и почерневшем от времени полу, который все еще сдерживался от того, чтобы превратиться в труху. По раме без стекол ползла муха. Тяготимая молчанием, которое повисло между нами (ведь дочь не собиралась отвечать на вопрос матери), я вскочила на окно и с особой прыткостью поймала эту муху. Мама, не понимая сначала в чем дело, а потом, взглянув на кинутую добычу перед ней, расхохоталась. И я расхохоталась за компанию. То был нервический хохот от пережитого стресса, будто луч света, пронзивший нас обоих после тьмы лет недомолвок. «Дитя, разве Оле понять это? Разве она ловила бы мух? Вот в чем разница между нами. Если бы я пришла к ней, то мы бы обе стояли в человеческих обличиях, и перепалка бы началась со слов. Но я, как и ты родилась лисой и во мне больше животного. Прошу не забывайся и слушай свою мамочку». Я изначально колебалась, но разнеженная ее лаской, впервые не проявила устойчивости к упрекам и соглашалась во всем с матерью. «Я сделаю все, что ты попросишь, ты заслужила, чтобы тебя слушались». И я положилась на ее опыт и сказанные слова в порыве откровения. Фок же заклинала меня вернуться в лес и не соваться в человеческое общество более никогда в жизни. Скорее всего, я лгала не только ей, но и самой себе. Я решила послушаться маму из уважения к ней самой, но не из собственного влечения, которое все-таки было направлено к людям. А потом мы начали с ней играться, как маленькие лисята. Снова бегали друг за другом по гостиной, но отнюдь не в ярости. Азарт и воодушевление от понимания друг друга играли в нас словно пузырьки. Мы кусались и валялись, поднимая пыль, прыгали и легонько дрались, так что под нашими толчками прогибался пол. Игра была прервана оглушительным треском, и мы вместе с мамой свалились под пол. Я и Фок ничуть не перепугались, по-прежнему сохраняя веселое настроение. Это было полное перемирие, и более никогда я так не сближалась с мамой как в тот день. Жаль было только оставлять свою библиотеку. Все кусочки вырванные мной из страниц с непонятными местами я тоже оставила, как то, чего мне и знать не положено. Думая, что последний раз я принимаю человеческий образ, я превратилась в Лену (правда, не такую худую, как та была на самом деле). Мама же приняла вид актрисы - Лидии Штыкан в образе Веры Иосифовны Туркиной из фильма «В городе С.» , снятом по рассказу Чехова «Ионыч», только слегка принаряженный по современной моде. Казалось бы, когда она успела его посмотреть, будучи лисой? Но я ей ничего не сказала, поскольку была во власти дочернего послушания. И получалось что я, как Котик в фильме, возвращалась в родные места после долгого отсутствия. Мы вернулись в М., где разошлись в лесу в хороших отношениях. И я на несколько десятков лет действительно старалась держаться человеческого общества подальше, хотя и частенько скучала, слоняясь по лесу как выгнанная из института студентка. *** Маму я встречала не часто, но периодически хотя бы раз в полгода видела ее. Казалось, так она проверяла сохранность моего слова. Иногда Фок пропадала на два-три года, а потом вновь начинала за мной наблюдать. Мы уже мало разговаривали и держались на расстояние, но все равно я чувствовала, что связана ее убеждениями, пока постепенно, как это со мной бывало не раз, начинала забывать их. Были случаи, когда я подходила к людям вплотную и случаи, когда оборачивалась кошкой или собакой, чтобы посмотреть в окошко какого-нибудь дома. Мама не могла оградить меня от полного невмешательства в человеческую жизнь, как и я сама не в состоянии была совладать с собой, чтобы не подходить близко к деревням. Но так или иначе больше не выкидывала шуток с оборачиванием, а скромно держала себя в животных образах, ничем не привлекая внимания и не вступая в контакт с людьми. Часть 2. Остывший дар Он кружил вокруг алтаря, на котором пылало пламя его любви, преклонял перед ним колена, бережно поддерживал и питал это пламя, ибо хотел быть верным. Но прошло еще немного времени,– и священный огонь, без вспышек и треска, неприметно угас. А Тонио Крёгер продолжал стоять перед остывшим жертвенником, изумленный и разочарованный тем, что верности на земле не бывает. Затем он пожал плечами и пошел своей дорогой. Тонио Крегер. Томас Манн 1. В светлый погожий денек, когда прекрасно видно, как мошкара тучками кружит в золотистом от заката воздухе, и проносится далекое эхо кукушки, в атмосфере спокойствия и благообразия я внезапно почувствовала запашок гнили. Он издавался со стороны трассы, идя вдоль обочины, которой можно было частенько видеть трупы ежей и даже зайцев и лис. Возможно, что на этой дороге и какой-нибудь заблудившийся лось нашел свое последнее пристанище. Но какого же мое удивление было, когда вместо зайца или другого лесного животного, я обнаружила скрытую в лохматых зарослях ракитника тело золотистой собаки с потрепавшейся и испачканной в пыли шерстью. Желтые цветки нависали над ним будто полог, но это не спасло от зноя, который стоял днем, и собака уже начинала издавать характерный трупный запах. Ухо и глаз животного были полностью залиты почерневшей от запекания кровью. Видимо, она ударилась головой об машину. Следов того, как тело приволокли под рактиник уже не было видно. Ее кинули в неестественной позе, и так получалось что собака, закинув голову, смотрела через кусты на трассу, где ее убили, скорее всего, нечаянно. Она будто все еще пыталась увидеть, кто это сделал. Никогда я не бросала тело ежика или зайца, который умер на дороге. Если труп был годен для съедение, то пользовалась этим, а нет – хоронила. Гуманность и невозможность оставить мертвое тело осталась у меня с того самого дня, как я похоронила кошку Мусю, а в прошлом, приобретая вид человека, она еще более укоренилась во мне. За шкирку я потащила мертвое животное к лесу. Неся в зубах эту собаку ощущала, что от нее по-прежнему пахнет чем-то похожим на домашнюю заботу и уход, и становилось ужасно завидно, что у меня нет человека, который бы переживал за меня после смерти. Мама Фок вообще могла и не узнать, в случае, если бы ее дочь сбила машина. Я нашла ямку и положила туда тело, насыпав небольшой холмик, таким образом, схоронив животное, о могиле которого никогда не узнает хозяин. Но все-таки не удержалась и прежде чем придать собаку земле, сгрызла матерчатый ошейник, который понравился мне кулончиком в виде кости. Несмотря на то, что синяя ткань была запачкана кровью, на самом кулоне вся кровь слезла и на обратной его стороне в маленьком окошечке под пластиковой пленкой была бумажка, на которой синими чернилами было что-то написано. Эти записи я разбирала уже сидя рядом с норкой. Совсем отучаясь читать, буквы в почерке показались мне незнакомыми иероглифами, к тому же в потемках слабо разбирался текст, сколько я ни старалась. Проснувшись с кулоном под боком, выйдя из норки, я снова сделала попытку прочитать запись. И память более благосклонно, чем до этого, отнеслась к моим попыткам, она разрешила распознать надпись в кулоне, которая значила: «ДЭЙЗИ. М-ий р-н, д. Растяково, ул. Сиреневая, д.3» «О, эту собачку бы хотели видеть дома - подумала я, – но хозяин вряд ли мог предположить, что тому кто ее сбил будет на это все равно». В том, что водитель просто оттащил труп тем более такой явно ухоженной собаки не было ничего удивительного, но если бы на этом месте был обычный заяц, то этот поступок выглядел куда более приличней, чем в данной ситуации. Все-таки мне показалось это преступлением против нравственности, ведь в этой собаке была заключено особое сознание - сознание которое действовало в союзе с человеческим. У меня возникло желание посмотреть, как будет грустить хозяин собаки по своей питомице – должно быть он, проснувшись, он начнет грустить о ее потере. Я и раньше наблюдала за людьми на расстояние, бродя по деревне ночью, правда это было очень редко. Растяково находилось всего лишь в пяти километрах от того места, где был найден мною труп, и я решила стать неким вестником, сообщившим о смерти, и принести к указанному дому ошейник с глубоко впитавшейся кровью. Аккуратно придерживаясь обочины в двадцати метрах от дороги, рысью бежала между елей, пока звук вдалеке не заставил лапы остановиться, а уши навостриться. Далеко и заунывно, точно аукала кукушка, кричали: «Дэ-э-й-зи-и, дэ-э-э-й-зи-и-и». Тот, кто кричал сам шел на меня, но вскоре крики прекратились, а я плавно двинулась вперед, опасаясь как бы не напороться на зовущего. Из-за сосен мне представилась такая картина: полосатая в красную с белыми полосками майка обтягивала худенькую спину. Загорелые плечи подергивались от всхлипываний, а голова уткнулась в руки, которые закрывали длинные каштановые волосы, свесившиеся с обеих сторон. Потом человек отвел руки от своего лица, и уставился в сторону дороги. Я же обойдя аккуратно с другой стороны, увидела заплаканное лицо девушки-подростка, которая все терла свои глаза тыльной стороной ладони и запястьем, пытаясь стереть набежавшие слезы. Я не могла разглядеть хорошо ее лица, но видела, что оно было загорело и с тонкими грубоватыми чертами. Что притянуло меня к ней: то ли искренность, с которой она от безысходности села на поваленную елку и заплакала, то ли грубоватость движений, с которыми она вытирала слезы, не знаю, одно было точно – я, завидев человека, не возымела желание убежать. Внезапно девушка повернулась боком и призывно заголосила: «Дэ-э-э-й-зи». Я находилась в той стороне и тут же встала как вкопанная, поскольку, не заметив, подошла ближе, чем следовало бы. Голос девушки так и пронесся у меня в ушах, словно то был дождь стеной свалившийся на голову. Я испытала безумную жалость, которая так и заставила сердце проскрипеть. Хотелось завыть, забиться, убежать. Но я стояла столбом. Девушка направилась прямо на меня, и сердце тяжело забилось. Но, так и не заметив лисы, она свернула в сторону дороги. «Не уходи, постой, я знаю, где Дэйзи» - пронеслось в голове, но я не могла вымолвить и слова. Тем более не имея человеческого языка, это было невозможно. Иногда доносилось эхо похожего окликания, и сердце снова начинало биться тяжелее, хотелось идти к ней. Но я разумно повернула назад. *** Абстрагировавшись от человеческого мира, я в тот момент будто забыла о всех тех смертях, о которых знала или слышала раньше. Понравившееся мне собака и еще более понравившееся девушка заставили принять положение этой ситуации, как свое собственное, будто я тоже изнывала от того, что пропала домашнее животное. Я подозреваю от чего столько чувств вызвала эта девушка. От нее так и веяло в тот момент жизненной силой, целым коктейлем эмоций, которые всосались в меня будто в марлю и растеклись, меняя белое бесцветное настроение на бардовое с желтыми пятнами. Долго, не имевшая близкого контакта с людьми я внезапно повстречала сильного донора, расточавшего себя в горе. Голова моя кружилась как от градуса. Пьяная я не находила себе места, чтобы забыться, но при этом не выпускала ошейник из зубов. Есть не хотелось. Будто любовная тоска завладела мною и сверлила несколько дней. А когда на пятый день, отпустило, в душе осталась одна пустота. Я сильно жалела, что вообще встретила эту собаку, но о ее хозяйке я боялась пожалеть – ведь я хотела встретить ее вновь, и страшилась мысленно отогнать эту возможность. Ах, это чувство сиротства, когда о тебе некому даже подумать. Одно из недостатков положения лесного животного. Я и сама не понимаю, зачем хочу, чтобы обо мне думали и вспоминали, ведь мне-то от этого лучше или хуже не будет. Но возможность как-то бодрит и кажется, то я живу для того человека, который меня знает. Я могу рассказать ему что-нибудь, что делала без него. Но мама Фок была бы неинтересна моя история. С одной стороны она вознегодовала, если бы я превратилась в человека, с другой – охлаждалась когда я прибывала в лесу. Так кому мне тогда рассказывать, как однажды ловко я поймала птичку, сидящую очень высоко на ветке? Как и сейчас я не умею запирать в себе печаль. Не могу переносить тоскливое состояние души, от которого ужасно воротит. Это и есть одна из причин, по которой я так изливаюсь тебе в письме. Мама Фок не появлялась вот уже два года, и искать ее не было сил. Чтобы развеять пасмурное настроение я решила сходить туда, куда меня влекло – в Ростяково, чтобы увидеть, что горе печальной девушке постепенно проходит. 2. Уже был поздний вечер. Моросил неприятно холодный дождик, и окна домов по обе стороны дороги, светились от включенного света. За тюлями с витиеватым рисунком скрывалось домашнее тепло и ют. Очень приятно было смотреть на теплые окна в такую промозглую погоду и в то же время, понимать, что по ту сторону сетчатого навеса вряд ли предстоит побывать. Расятково - маленькая деревенька всего лишь в две улицы, расположенные буквой «Г», находилась в четырех километрах от М., так что за полчаса можно было дойти до станции быстрым шагом. Но любая деревня – это свой мир. Городские публичные улицы не отличаются такой узостью мирка, как маленькие деревеньки, где каждый знает своего соседа, поскольку не так часто они и меняются. Чем дальше и меньше деревня, тем ходить по ней опаснее, а тем более часто: мало ли могут заметить, а там и поднять слух не долго. Сплетни разлетаются мгновенно. Два единственных фонаря стоящие на этой улице, хорошо выполняли свою работу – освещая серый влажный щебень и мошкару капель, кружащихся в воздухе. Свет слегка касался тропинки, по которой я, пригнув уши к гуаве пробиралась, боясь издать малейший шорох и даже дышать. Но все равно иногда собака за забором начинала отчаянно лаять почуяв лису, если я остановилась, чтобы присмотреться к номеру дома. Никогда бы не решилась бежать с лицевой стороны домов, но никто не писал с огорода номер, поэтому приходилось рисковать. Думаю, я не стала бы идти к середине деревни, поскольку то было чересчур опасно, если бы не нашла нужного дома ближе к окраине буквы Г.– такой уютный небольшой домик с шифером на крыше и табличкой «Дом хорошего содержания». Со светящимися окнами, за которыми через плотную тюль была видна синяя подсветка телевизора. У меня душа заныла, когда я вспомнила, как ходила в кинематограф, и долго удивлялась, когда один знакомый пояснял мне, что теперь может смотреть кино дома, а потом еще и показал у себя коричневый с темными полосками на древесине телевизор с вдутым серым животом-экраном. Техника стремилась вперед и не раз я замечала, заглядывая в окна черные коробки с выпячивающимися задами, в которых шла цветная картинка. Пролезая, под забором, все сердце обивалось кровью, что в очередной раз придется оставить место, где было бы так хорошо. Сколько я уже жертв принесла своему обещанию, и сколько должна была мучиться еще понапрасну? В лесу мне было одиноко. Придерживаясь угла дома, я услышала шорох, который перерос в звук. Внезапно дверь низкого длинного здания явно хозяйственного назначения, стоящего напротив жилого дома, отворилась. Полоска света ударила в лицо, и я скрылась от нее за углом. -Нечего было туда ходить, все теперь, поздно искать, - проговорил быстро женский голос наставительным тоном. Тонкий и немного писклявый, отчего доля вредности звучала в его интонации. -Я еще поищу Дэйзи - наперекор шел другой знакомый мне уже голос, но не печальный, а скорее обиженный. -Нет. Я тебе запрещаю. Все. Убежала собака. Лучше следить надо было, а не таскаться» - продолжал тонкий голос. В ответ на фразу раздались приглушенные рыдания. При этом шло непрерывное шебуршание какими-то предметами, а после плеск вылитой воды. -Ну, ма-а-а-м - обиженно пробурчало будто из колодца. Когда свет погас, и я краем глаза посмотрела на сарай, то там стояли две фигуры, высокая и чуть ниже, у обоих на голове возвышались пирамиды из полотенец, а у низкой фигуры был таз в руке. Они направились в дом, до которого было всего несколько шагов, оставив позади себя влажный шлейф из мыльного нагретого паром воздуха. В высокой немного согнутой фигуре я узнала девушку, которую повстречала в лесу. «Теперь» - подумала я, - «могу и не увидеть ее вновь». И тут я решила, что так не может больше продолжаться. Пусть мама Фок подумает обо мне плохо, но я давала ей обещание не становиться человеком. Я закопала ошейник в клумбе с цветами, которая возвышалась пирамидкой в три яруса, каждый из которых был обложен галькой по кайме. Не без робости подошла к входной деревянной двери и начала всеми силами скрестись, скуля, как собака. А когда, через несколько минут послышались шаги и звук отворяемой внутри двери, входная дверь быстро распахнулась и передо мной предстала девушка с распущенными слипшимися волосами в белой маечке и полотенце, обернутом вокруг талии. Она взвизгнула, ошеломленная этой встречей и тут же обняв меня за шею, прокричала: «Дэйзи!». Спустя несколько секунд, уже прислоняя мое лицо к мокрым волосам говорила – «Милая, ты вернулась, как же я тебя люблю!» А я лизалась и старалась задеть шершавым языком ее щеки, но только сладковатого запаха волосы, мне попадали в рот. Никому не нужная в целом свете лисичка Иу решила обернуться нужной, и ни одной, а нескольким живым душам, собакой Дэйзи, и те были рады, что их питомица вернулась. Меня отвели в дом, в просторную светлую кухню. В уголке возле железной печке стояли две пустые металлические миски, одна из которых тут же наполнилась водой, а вторая – собачьим кормом. Девушку звали Катя, так к ней обращалась стоящая тут же мать в черной шелковой комбинации. Она все выговаривала дочери, что не следует приставать к усталой собаке и одновременно указывала на то, что питомица вернулась бы в любом случае. -Я же говорила тебе, что Дэйзи придет. Она же умная собака – погуляла и обратно вернулась. Посмотри, как ест, бедная, наверное ничего не кушала все пять дней. А ты не липни к ней, только что вымылась, сейчас вся вонять будешь…» - говорила мама Кати, - ну отпусти ты ее, не мешай, дай поест. Иди лучше смени майку». Девушка обхватила мне шею и все время гладила по спине, в то время как я уминала уготованное кушанье. В тоске у меня совсем пропало желание есть и с той встречи с лесу, только пила воду из ручья. Катя шептала мне на ухо казавшейся приятным вздор: «Милая, небесная. Прекрасная моя. Я знала, что ты придешь». И даже нюхала шерсть на боку, которая, скорее всего, отдавалась лесным духом. -Я хочу ее помыть - заявила Катя. -Ну не сейчас же. Завтра помоешь - ответила строго мама. -Как же тогда она будет спать со мной? -Ну, вот еще вздумала, Дэйзи ляжет в прихожей. -Ну мамочка, можно, она хотя бы ляжет здесь? В прихожей холодно,- выпрашивала Катя с жалостливым видом, словно притворяясь выпрашивающей собакой. Но мама Кати не согласилась оставить меня в теплой кухне, ведь будет пахнуть «собочатиной», и меня отправили вместе с подстилкой Дэйзи, принесенной Катей в предбанник. Там я сытая и в благодушной состоянии осталась наедине лишь через четверть часа после ухода моей благодетельницы, которая все ласкалась и плакалась с каким-то отдающимся чувством искренности. В ней так и сидела особенная жизненная сила, дающая вдохновение видеть в обычных событиях свою неподражаемую прелесть. С увлечением ребенка, Катя отдавалась тому, к чему питала интерес. Такая черта резко гармонировала со строгостью матери. Чем с можно поделиться с тобой еще, кроме счастья, окрыляющего тело? В первую же ночь я насытившаяся быстро уснула, как будто никуда и не уходив. Но кое-что все-таки смущало. К животным я относилась не так серьезно как к человеку. Я знала, что любую кошку или собаку могу заменить собой, и это не будет преступлением против нравственности, поскольку привыкла видеть, как люди держат мышелова или охранника дома из практических целей. Но в настоящем случае я внезапно столкнулась с каким-то особенным отношением, в котором главное была личность собаки, а не ее свойства охранника. Откуда мне было знать, что эта семья держит животное дома, а не на улице? Я полагала, что возможно смогу как-нибудь ночью уйти с цепи, если наскучит, не подозревая, что впуталась в куда более крепкие отношения между хозяином и собакой. *** Я была неспособна на тягостный обман, и когда превращалась в животное или человека, то не старалась вести себя в соответствии с оригиналом. Просто исходила из ситуации и подбирала нужное поведение, впрочем, ничем особенным похвастаться не могла. У меня не было ни к чему таланта, будь то пение, танцы или живопись. Пожалуй, в спортивном отношении немного превышала общечеловеческую прыткость, да и то только благодаря лисьему духу к движению. В любом другом теле я не была слишком ловка именно потому, что со своими руками и ногами приходилось знакомиться заново. Принять вид собаки Дэйзи не состояло труда. Но я немного волновалось из-за того, что не знала ее голоса. Но как показывает практика, люди не слишком-то удивлялись новым чертам или привычкам знакомого животного и быстро смирялись с изменившимся поведением, если оно ничем плохим не грозило для них. В этом отношении я зря волновалась - никто не проявил сомнений в личности вернувшегося домашнего животного. Только Катя заметила мне вслух: «Как же ты, Дэйзи, охрипла в лесу». 3. Катина семья состояла из мамы Светы или Светланы Алексеевна Золотниковой, старшей сестры Сони, уже вышедшей замуж, и не жившей с ними, и отчима Кати, Игоря Петровича Золотникова или просто Лысого, как она его называла. Сама же Катя гордилась фамилией «Облонская», доставшейся от отца, который жил где-то в Ленинграде, хорошо зарабатывал, но имея черную заработную плату, скрывал свои доходы, совсем не перечисляя алиментов несовершеннолетней дочери, как говорила Светлана Алексеевна. Была и бабушка, которая не приезжала и жила в какой-то деревеньки близ М., с ней лишь перезванивались и возможно, мама Кати сама ездила к своей матери, иногда беря с собой мужа. Мама Света являла собою строгость и разумность, в то же время, сосредотачивая в себе все черты блондинки. Она, уходя на работу рано утром, много времени проводила перед зеркалом-трюмо в общей комнате. Накрашиваясь, надушиваясь и начесываясь, старалась приобрести естественный вид, будто совсем и не приукрашивалась перед зеркалом. И в целом, Светлане Алексеевне, еще стройной тридцати восьмилетней женщине, это хорошо удавалось. Мои глаза следили за тем, как мама Кати бегает по всем комнатам в одной комбинации, приговаривая «где моя кофта?». За тем, как спешно ищет другие потерянные вещи, приготовленные с вечера: джинсы, пиджак, брошку с искусственными камнями в виде стрекозы, которая висела на трюмо. Своим тонким голосом Светлана, будто жалуясь, кричала, не успевая поесть, в Катину комнату: «Всю учебу проспишь, дорогая». А одеяло, накинутое горой на постели бурчало ей что-то в ответ. И тут же Света приходила в комнату и резким порывистым движением, сдирая одеяло, обнажала теплое заспанное тело в трусиках и маечке, которое совсем не хотело идти на учебу. Вся взлохмаченная, с закрытыми глазами, девушка с медленным движениями приподнималась сначала на одном локте, вытянув левую руку вперед, и согнув ноги в коленах. Казалось, что в такой позе она вот-вот должна упасть обратно на спину, но Катя хватала невидимый стержень и подтягивала себя до сидячего положения. Наверное, в тот момент ей хотелось сказать маме: «Отворите мне веки», поскольку сами они отворяться не желали. Глубоко вздохнув, Катя все же открывала слипшиеся глаза и бессмысленным взглядом уставлялась на того, кто содрал с нее одеяло, и не видя его. Света как по сигналу, заметив, что дочь смотрит на нее, но игнорируя то, что она сосем не обращает на мать внимание, кидала одеяло в ноги и быстрыми шагами удалялась из комнаты, оставляя наставление: «Давай скорее. Катя в школу опоздаешь». Катя же повалилась обратно на кровать. А я, как оказалось, должна была выполнить в этот момент свой долг и прыгнув на кровать, поскулить и полизать лицо девушки, отчего та просыпалась больше, чем от действий матери. Но та, кто притворялась Дэйзи, порой забывала об этой традиции, заглядевшись на снующую туда и сюда маму Кати. Светлана, одетая уже в пальто и на каблуках, отдающая строгим несладким запахом, так и не найдя свою стрекозу, убежала, оставив звук хлопнутой двери, даже не позаботившись о том, что дочь так и не вышла из комнаты. Светлана работала бухгалтером в коммерческой фирме по продаже соков, алкогольной продукции и мороженого известной марки. В Городе М. располагался завод по производству слабоалкогольных коктейлей этой фирмы, использующий в рекламных целях битву 1812 года. Через час, когда из не выключенного телевизора полилась игривая мелодия заставки иностранного сериала, Катя пробудилась, открыла глаза и свесила ноги с постели. Она потянулась, вытягивая руки и глубоко зевая. Ее зевок, перерос в улыбку, когда девушка увидела на полу собаку: «Ой, Дэйзи, ты совсем забыла разбудить меня. Пожалуйста, сделай это завтра», и она почесала у меня за ушком, слыша, что заставка «Дикого ангела» еще не кончилась. Но как только начался сериал, и голоса с резкой выразительной интонацией начали о чем-то спор и крики, Катя тут же соскочила с кровати будто и не спала. С бодростью дошла до кресла, где и нашла себе пристанище на ближайшие полчаса. И я устроилась подле нее. Серию, которую показывали по телевизору, мы с Катей смотрели еще вчера, но это не мешало посмотреть ее и сегодня. Девушка вообще не слишком-то серьёзно относилась к школе. Она явно была не озабочена уроками. Училась сносно. Принося домой тройки по русскому языку, литературе, истории и биологии, не получала от матери, как и от отчима наказания, поскольку их сводили к равновесию пятёрки и четверки по алгебре, геометрии, физике, жаль только все портила химия, по которой у Кати было стабильное два с плюсом, округленное до трех. В девятом классе девушку уже интересовало совсем другое, то чего на находила в сериалах и то чего искала, гуляя по улицам с подругой Алиной – некрасивой бледной с молочными веснушками девчонкой, у которой были близко посажены круглые глаза, так что ее лицо походило на оленье. Вскоре после Катиного приземления в кресло из двери ближней к кухне комнате вышел низкий подтянутый мужчина в одних шортах. Почёсывая затылок лысой головы, он подошел к креслу и произнес: -В школу не собираемся? -Собираемся - резво ответила Катя – дай только сериал досмотрю. -Еще посмотришь, потом, - сказал глухим заспанным голосом мужчина, явно не намереваясь спорить. Катя надулась. Ей не хотелось слушать Игоря Петровича или Лысого, он ей был не отец. И, несмотря на то, что девушка уважала его, все равно чувствовала протест против того, кто не являлся изначальным членом семьи и вошёл в нее только два года назад. Имея сначала возможность им помыкать, Катя чувствовала, что теперь он начинает помыкать ей, хотя бы и в лучших побуждениях. Все это можно было заключить из слов девушки, сказанных мне наедине в минуты отчаяния и радости или просто во время прогулки, и еще кое из какого места. Но верь, моя сестренка, все было так, позже я объясню, откуда узнала Катю лучше нее самой. Лысый (именно в такие минуты будем звать так Игоря Петровича) взял пульт, находящийся на журнальном столике подле кресла и, уже ничего не спрашивая с Кати, переключил на футбол, и, облокотившись о спинку кресла рукой, выжидал, пока Катя сойдет с его законного места. -Три дня не смотрел, а тебе в школу пора, - сделал вывод он. Игорь Петрович работал водителем на холодильном заводе, расположившимся в двадцати километрах от М., три дня находясь дома, а три дня работая с десяти утра до двенадцати ночи. Он немного привирал, что не смотрел спортивного канала, поскольку смотрел его одним глазом, когда собирался на работу, но все же его можно было понять. И Катя поняла, и отступила. Вообще дни, когда отчим был дома казались ей не очень приятными – приходилось соперничать за большой телевизор и за кресло перед ним, несмотря на то, что рядом стоял удобный диван. Маленький телевизор стоял в кухне, и он не ловил спортивный канал, как и тот, что стоял в комнате у родителей. Катя пошла в свою комнату и принялась за одевание: схватив со спинки стула немного измятую кофту с серо-черным квадратом с сидящей Бритни Спирс, одела ее поверх лифчика, который выпирал пустыми чашечками на чуть сформировавшейся груди, закрыв родимое пятно на лопатке, в виде большой кляксы, натянула темные джинсы-трубы, и распустив волосы босиком пошла расчесываться к трюмо. Я тут же, виляя хвостом, пошла за ней, не упуская из виду девушку. Подойдя к трюмо, Катя расчесывала жидкие коричневые волосы, выгоревшие в нескольких местах светлыми пшеничными полосами и, закончив, собрала их в пучок, и, просунув конец хвоста в резинку, сделала петлю. Она аккуратно открыла шкафчик за зеркалом, немного побаиваясь, что Лысый мог бы это увидеть, ведь мама столько раз жаловалась, ему, что дочь берет без спроса ее вещи. Но тот смотрел телевизор и ни сказал ничего. Она взяла одну баночку с тональным кремом и две темные коробочки и еще кое-какие вытянутые и квадратные предметы: первым тут же замазала несколько прыщиков, несмотря на то, что он был светел для ее смуглой кожи и оставлял белые пятна, одновременно поглядывая на красивую брошку, спрятавшуюся на петле зеркала. Коробочку с румянами она только приоткрыла и понюхала, положив на тумбу, А из пластикового ларчика теней достала кисточку с подушечкой на конце. Чуть потерев ее о синей круг, приблизила кисточка к своему глазу и провела еле заметно голубоватую полоску, разинув при этом рот. Нанесся немного туши на ресницы, она аккуратно спрятала все выложенные на тумбочку вещи обратно в шкаф, кроме бардового лака, который потом оказался в ее сумке с несколькими тетрадями, дневником и журналом «COOL». Учебников в небольшой сумочке не оказалось. И, пощупав камни на брошке, желая ее взять, все же Катя дальше побежала по своим, зная, что мама и без того прицепится, что дочь опять касалась ее косметики. Я не буду распространяться о том, что Катя обычно ничего не ела с утра. Как и ее мама, могла только выпить чаю или перехватить какое-то печенье. Но поскольку девушка поторапливалась, то она и этого не сделала, даже не умывалась и не чистила зубов. Только лишь выбежала ненадолго, чтобы добежать до туалета. В самый последний момент Катя натянула белые носки и пошла в прихожую, где одев теплую вельветовую куртку и обернув шею тонким шарфом, она только потом застегивала кожаные сапоги на грубой толстой подошве, доходившие ей до щиколотки, все не сводя глаз с черных маминых туфель на шпильке, стоящих в глубине тумбы. Я проводила ее до точки соприкосновения двух улиц, где находилась остановка. Автобусы ходили не часто, и может Катя, не собираясь бежать на тот, что шел пораньше, планировала, сидя у сериала, что поедет на том, что попозже? Этого она мне не сказала. Мы молча подождали на остановке, и благополучно посадив свою хозяйку на транспорт, я как умная собака вернулась домой. По утрам, чтобы я сделала свое собачье дело, со мной не гуляли, а просто выпускали на улицу, если я скреблась в дверь. Дэйзи была умная собака и не бегала за пределами забора, ходила только в отведенное ей место – ямку возле туалета. Она не выполняла функций охранника и поэтому не лаяла на редкого прохожего. На машину ей тем более лаять не надо было. Катин дом располагался за три дома до окраины и смотрел сзади на лысое поле, стоящее грустно под свинцовым небом. Дорога от леса совсем заплыла грязью. До конца деревни она была еще посыпана галькой, но как только выходила в поле, вся расплылась от дождя, и по ней не было охотников ездить собирать грибы. Дэйзи и встречала свою хозяйку в назначенный час. Только вот я поначалу забывала это делать, либо ошибалась временем. И прожидая на остановке по два часа, порой уходила не с чем. Но я постепенно вникала в распорядок дня по времени. И уже видела закономерности, от которых зависели сдвижения в этом распорядке. В отсутствии Кати я лежала на полу рядом с диваном, на котором валялся Игорь Петрович. Иногда он вставал, брал из холодильника сыр и резал хлеб, чтобы сделать себе бутерброд, и снова ложился на диван с тарелочкой в три слоя хлеба и сыра, сменяющего один другим. Так обычно протекал его первый день трех выходных. На следующий день он обыкновенно капался под капотом своей иномарки, или же занимался отделкой второго этажа дома, где первым этажом служил гараж. Это был спокойный человек. Упрямый и в то же время рассудительный. Конфликта с ним можно всегда было избежать, хотя не всегда найдя для себя компромисс. Он никогда не любил конфликтных ситуаций, но под влиянием своего упрямства не молчал, а старался пересилить жену, не раздумывая над тем права она или нет. Иногда выходило, что он сам делал что-то назло, но потом очнувшись быстро все исправлял. Такова была сцена, когда Светлана долго пыталась принудить мужа настроить лучше антенну, но у Игоря все как-то не доходили руки. А когда Света окончательно достала его, то он, просто перерезал кабель, и вся семья на день осталась без телевидения, пока Игорь не купил новый кабель. Катей у него были какие-то выстроенные на взаимном недоверии взаимоотношения. Она не хотела подчиняться ему, но в то же время признавала все растущую власть Игоря как родителя. В полвторого я вновь пошла к автобусной остановке и прождала там около часа, пропустив один автобус. А потом решила идти навстречу, и, добежав до начала деревни, встала перед домом Алины – немного покоцанным строением с облезлой бардовой краской и некрашеными обветшалыми окнами. Меня заметил Барбос – маленькая собачонка, привязанная к цепи за забором, сипло начал лаять, с завываниями, задрав голову к небу. Я же, забывшись прошипела на него как лиса, насколько это было возможно в собачьем обличии, желая укусить (до того, этот потрепанный грязный песик меня раздражал), и тут же снова придя в себя, завиляла хвостом, завидев Катю. Она шла навстречу вместе с Алиной, бледной, но, тем не менее, не имеющей подростковых прыщей и серьезных проблем с кожей, как ее подруга; с хорошими ровными зубами, со светлыми волосами, которые недавно были милированы, и никогда не казались жирными даже в сырую погоду, с узким белым лбом, но некрасивой в своих правильных чертах, соединившихся на ее лице таким образом, что она напоминала травоядное животное. Что-то монгольское было в чертах Алины. Катина смуглость и Алинина бледность естественно гармонировали друг с другом. И если в грубоватых чертах первой, в ее маленьких темных глазах и выпирающих скулах было что-то неправильное, а в жирной коже с прыщиками на лбу и носу, которые девушка неумело начала замазывать - неприятное, чтобы обращать на это внимание, то все равно правильные бледные черты и ухоженный вид второй не источали нечто притягательное, что делало подругу Алины милой, заинтересованной собеседницей, а ее саму чем-то ехидным подковыристым и отрицательным. Две девочки, различные во внешнем виде: одна представляющая собой будущую роковую и горячую леди, а другая – нимфу, русалку, млекопитающие, не имеющее человеческого сердца, дополняли друг друга. Ссорились и мирились, молча обижались из-за девических пустяков и подростковой ревности, но в то же время не могли не общаться ни дня без подруги. Алина предоставляла Кати информацию, а Катя ловко ее использовала. Один был донором, другой - реципиентом. Две девчонки-подростка шли по тропинки к калитке, перешептывались и пересмеивались. Алина похлопывала Катю журналом, свернутым трубкой по плечу. -Я тебе еще позвоню, - мурлыкая сказала она, обнажив ровные зубы. -Давай-давай, - проговорила Катя, поправив сумку на плече, и они расстались как двое пройдох-друзей, за которыми числилось много грешков, сотворенных обоюдным желанием поразвратничать. Не отошли мы и пяти шагов, как Катя быстро повернула обратно с криком: «Журнал!». «Я его тебе сегодня вечером одам», - сказала она развернувшейся Алине, та согласилась добавила, передавая трубку: «Не забудь». И мы наконец-то пошли: Катя в добродушнейшем настроении, я – так же в приятном расположении духа, оттого что все-таки нашла девушку, хоть и не в совсем приятной мне компании. В те дни, когда отчим был на работе или просто не мешался в комнате, Катя, раздевшись, сразу включала телевизор и садилась в кресло за просмотр «Дикого ангела», начинающегося, как раз тогда, когда она приходила из школы после пятого урока. В день, который я тебе описываю, скорее всего Катя посмотрела сериал у Алины, поэтому она со спокойной душой обошла кресло Лысого, который и не думал с него слезать. Пройдя в свою комнату, девушка, кинув сумку на вертящийся стул тут же в подставке для кассет нашла необходимую запись, и, вставив ее в магнитофон, нажала на пластиковую кнопку. Из колонок полилась задорная иностранная мелодия с голосом в электронной обработке. Под эту мелодию Катя и переодевалась. Чуть позже открыв купленный, видимо, сегодня новый журнал, поскольку еще один валялся в сумке, Катя развернула его на середине и короткими окрашенными в бардовый цвет ногтями подцепила скрепки. Сняла с их поднятых рук две страницы с постерами по обеим сторонам листов, расправив и попытавшись стереть разъединительную пополам черточку путем складывания листов пополам в другую сторону, присмотрелась к уже завешенной над столом стенке с плакатами «Руки вверх», «Иванушки Интрнешенал», «Тату», вперемежку делившими площадь с «Бритни Спирс», «Рики Мартином», «Энрике Иглесиасом» и многими незнакомыми мне персонажами из сериалов и просто милыми котиками в травке. Но Катя все-же нашла место куда приткнуть «Друзей» и «Дэвида Духовны», предпочитая их вместо «Hi-fi» и «Светы» на другой. И поместила эти плакаты прямо над кроватью, выше всех остальных постеров, которые успели загромоздить и эту стену. Девушка залюбовалась своим богатством, но не теряла времени. Из сумки Катя достала несколько календариков с кошками и тут же поместила их под стекло письменного стола, где уже находился десяток котов, кошек и котят на разных матерчатых фонах, в корзинках, в траве и на столе. Запивая маленький бутерброд с сыром чаем из красной кружки в горошек в своей комнате девушка, наконец, под звуки радио, в котором играли «Рук вверх», села за уроки. Когда настал вечер и в семь часов болтавшую по телефону Катю, позвали к ужину, она ответила, что занята. С препинаниями все же повесила трубку. За едой делились немногочисленными делами. Инициатором разговоров всегда была Света. Она, будто пулеметной пальбой голоса расстреливала то мужа, то дочь: «Чем сегодня занимался? «Что в школе было?», «Какие оценки?» «Уроки все сделала? Приду проверю», «Обои поклеил?». Но как-то быстро это проходило и тогда ели молча. Что-то недоверчивое теперь было для Светы в отношении Кати, тем более с тех пор, когда она перешагнула порог тринадцатилетия. А Катя же в свою очередь мало ела пригибала к столу голову видимо, стараясь увернуться от пуль и отвечала очень коротко. Хотя порой ее прорывало, и она вываливала для матери всякий хлам в виде рассказов о своих школьных интересах, увлечениях и даже рассказывала ей о понравившемся мальчике, но это было когда, уже ушел отчим. Она не стеснялась говорить об их проделках с Алиной, но все-таки многое утаивала, и тем более не говорила, что давно уже как пробует на прогулках слабоалкогольную продукцию и курит сигареты. Смех Катин был немного странен. Она откидывала голову и нервически смеялась, когда мама начинала расспрашивать о личной жизни дочери во время прогулок, о парне, который недавно ущипнул ее за грудь, а точнее – за поролон лифчика. Этот смех сначала выливался в взвизг ребенка, увидевшего вещь в коробке открытого подарка, которую он и не мечтал получить, а потом наступала волна хохота, что-то похожее на горловое издавала смущенная девушка. Рассказывала, улыбаясь и мигая глазками, будто и не про себя говорила. Работающий телевизор иногда прерывал интерес Светы к Катиному повествованию, она отвлекалась, забывалась и уже не переспрашивала заметя голубой цвет на веках дочери, ругала ее за то, что краситься, за то, что нельзя брать чужое. А точнее попросту мамино. В Свете сидел эгоист, который хотел до всего докопаться, пронырливый чертик, сам бы пожелавшей быть на месте юной дочери. -Ну, все, я пошла к Алине, - заявляла Катя, тут же соскочив с места. -А не поздно. За окном темень такая, - желала остановить ее Света, но, не планируя не отпускать. Она не верила, что может случится что-то плохое в их деревне. – Что вы делать будете? -Я ненадолго – привирала Катя, - возьму Дэйзи. А потом она шла собираться. Мать ворчала, заходила в комнату девушки, проверяя, что та одевает под низ и, советуя взять кофту потеплее. Стояла за ней, когда Катя одевала серьги, глядя в трюмо, и спрашивала: «Куда так принаряжаешься?». Недовольно покачиваясь, следила, как Катя уже одетая обувается, и напоследок выкрикивала: «Только недолго…» На самом же деле и она, и Катя знали, что на недолго не получится. Это была битва темпераментов: нервозного и уверенного и нервозного и игривого. Никто не собирался останавливать Катю – ей доверяли. Как могли доверять морской свинке, ползающий в пределах огорода. Отчим вполне разделял спокойствие матери. Редкие фонари, сгорбившись, стояли над нами, не все работали. В темноте мы дошли до дома Алины, даже тюль у нее на окнах была какая-то старая, с слишком большими дырочками на сетке, и от окна ее не веяло уютом, а только небрежностью. Я ждала на улице Катю, пока они с подругой собирались. После по первым впечатлениям о ее доме мысли о том, что от обстановки внутри скорее всего веет стариной и бедной простотой оправдались. Алина жила с бабушкой, мамой и младшей сестрой – таким же зверьком, но с крашеными каштановыми волосами, и меньшей русальей холодностью в глазах, наверное потому, что они были у нее карие, а не голубые, как у старшей сестры. Две подруги вынырнули из неуютного старого дома, щебеча будто влюбленные голубки, они направились к остановке, недалеко от дома Алины, держа друг друга под ручки. -Они сказали, что придут с сюрпризом! – игриво проговорила Алина. -Да! Интересно будет посмотреть! – так же игриво отрезала Катя. В целом их разговор не нес ничего интересного, девочки обсуждали парней, с которыми познакомились летом, и которые были не прочь зависти более серьезные отношения. В городе было намного теплее, и моя шкурка сохла под светом фонаря. Двое парней: один белобрысый с вытянутой головой, бессмысленными глазами - Андрей, но в тоже время с более гладкой кожей, чем второй, который имел не слишком привлекательную с эстетической точки зрения, но довольно располагающую внешность – Сережа или Серега, обладатель плохой прыщавой кожи на лице какого-то красно-бурого оттенка, которая от смеха становилась еще более краснее. Он имел черные глаза и кудрявые темные волосы, несмотря на робость вначале вечера вошел в колею и приобрел довольно уверенности, чтобы остроумно шутить и всячески развлекать девушек. Только вначале прогулки я смогла хорошо разглядеть под фонарями лица мальчишек, которые выражали лукавый интерес, какой бывает у всех - подростков пубертатного периода, гуляющих с противоположным полом, находящемся в том же периоде. Я не могла бы сказать, какие именно эмоции отражались на лице Сереги и Андрея, но Катя была немного смущена, а Алина наобортот шутила и подбадривала Серегу. Парни действительно сделали Кате и Алине сюрприз, принеся с собой бутылку шампанского, которая была распита в беседке. На мое присутствие мало кто обращал внимание. Были темы для разговора: бессмысленные пустые, о кино, о музыки, под которыми скрывались более физические интересы. В темной беседки молодые люди развеселились. Прошло около часа, как Алина уже отдалилась с Сережей в уголок. Андрей мог поддержать, но сам не любил разговаривать, поэтому в отсутствии друга он достал свой сотовый телефон и начал его мучить, с быстротой нажимая на кнопки. Катя, не желавшая скучать, спросила, что он делает, и парень показал ей серый светящийся экран, добавив: «Змейка». И так они вместе с Катей начали смотреть в телефон, в то время, как из угла были слышны тихие звуки, похожие на касание губ. Позже Алина и Серега вернулись в компанию. Купили еще одну бутылку шампанского. У меня было ощущение, что празднуется какая-то сговоренность о свадьбе, до того, чем-то необычным повеяло в воздухе. За что я и люблю юность - в ней все ново и необычно. Если бы я не впитывала в себя чужие характеры и энергию, то вряд ли бы сама чувствовала робость и новизну дозволенных возрастом слабостей. Андрей курил и пока они ждали двоих голубков, Катя тоже выкурила сигарету. Если бы увидела бы сейчас Света свою дочь, вряд ли она удивилась. Ведь она знала, что Катя с Алиной уже пробовали сигареты. Она сама нашла пачку у Кати в письменном столе. Вообще, Света, казалось, умаляла все вредные слабости дочери, понимая ее возраст и то же время, зорко следила за Катей, чтобы та не переступила известную черту. Мне не было скучно наблюдать за лепетом подростков, но все же к десяти я утомилась. Да и холодно стало лежать на полу под лавкой. Вечер был темен, и мы прогуляли с Катей больше положенного на полтора часа. Расстались с парнями в половине двенадцатого и на такси за их счет приехали полпервого, потратив лишних полчаса на поиски шофера, что согласился бы взять к себе салон собаку. Я чувствовала в себе усталость, как бывало не раз после такого вечера. Катя тоже уже не порхала, а плелась, свесив на изгибе локтя сумку, так воодушевленно которую несла на плече вначале. Как только входная дверь была приоткрыта два строгих глаза вперились в Катино уставшее, но довольное лицо. Света встретила нас, сидя в кухне и попивая кофе, посматривая телевизор. Она молча смотрела, как входит дочь, кладет сумку на тумбочку, снимает куртку и шарф, разувается. Каждое движение Кати, казалось, переваривается в душе у матери, как кролик внутри у удава. Казалось, она ждет чего-то бурного, внезапного как фейерверк, чтобы подскочить и побежать, схватить Катю за плечи и вытрясти из нее слова, которые хочет слышать. Но Света продолжала неподвижно сидеть и пить, медленно поднося кружку ко рту на автомате. «Иди Дэйзи лапы вымой» - проговорила Светлана, сдерживая голос от порыва. Катя неловко хихикнула, а после пошла на улицу, чтобы полить мне из шланга лапы. Дома она обтерла их полотенцем и заодно и мокрое от мороси тело собаки. -Ну, и где это вы с Алиной шлялись? – наливая чай, проговорила севшей за стол Кате мама неестественным тоном нежелания показать своего интереса. Та же взвизгнув, с испугом посмотрела на мать и тут же расплылась в улыбке. -Ну чего, ты там, говори, где была. Я звонила Алине в девять, вас уже не была дома. Представляешь, как там волнуется ее бабушка? Бабушка Алины была очень эмоциональная тучная женщина, которая не представляла возможным шататься внучке одной с подружкой, не то, что по ночам, а даже вечером. Бывало, она выходила за Алиной и Катей и наставляла их, размахивая во все стороны руками словно мельница, желающая взлететь. Она вряд ли бы волновалась, ведь засыпала до того как придет внучка. Еще много пуль пустила Светлана в Катю, пока напрямую не перешла к допросу, все же сдерживая себя от злости на то, что дочь пришла поздно и интереса о том, что ее так задержало. И Катя на волне возбуждения не скрывала, что пила шампанское, но сама не понимала, отчего сказать ей было нечего, несмотря на компот эмоций, сдерживаемых в девичей груди. Она не призналась, что подруга целовалась, только лишь заметила, что Андрей курит не упоминая, что курила сама. -Иди спать. Завтра опоздаешь - не пойдешь гулять, - строго высказывалась Света, не удовлетворившись ответами. Даже несмотря на то, что ей надо было встать полседьмого, она дождалась дочь и, опросив ее, легла в час. Зато потом, я слышала ворчание со стороны Игоря о том, что тот хочет, чтобы жена угомонилась и ложилась спать вместе с ним. Такие отношения очень напоминали наши с Фок, но больше жизненности и меньше притворства в них было. В отличие от Светы Фок была более злобива и менее истерична. Прожив около двух месяцев в этой семье, я поняла, что Света занимала лидирующее положение только потому, что его не хотел занимать Игорь. На собаку Дэйзи она мало обращала внимание, если та ничего не ломала, грызла или пачкала, поэтому Света позволяла держать ее в доме. Катю, она без сомнения любила и понимала, наверное, не пытаясь препятствовать ее похождениям, тем самым испытывала и сама удовольствие. Только вот одно мне не нравилось – казалось, у Светы отсутствовала доброта, которая побуждала бы волноваться просто так, из возможности случайного стечения обстоятельств, которое не покорялось ей. 4. Катя была неплохой девчонкой. Казалось, ее нравственные принципы не что не могло испортить, они были уже чем-то испорчены извне. Возможно теми полуголыми задами и грудями в лифчиках, которые так и крутили в клипах артистки с электронным голосом и пухлыми губами. Эти певицы с крашеными волосами и томного виды певцы с каким-то сонным взглядом и шерстью на груди, выбивающейся из-под раскрытой рубашки смотрели с обложек журналов радостно маня в свой мир разврата. Один журнал тогдашнего времени предлагал комикс в виде фотографий с приделанными к ним надписями. Герои же его попадали в стеснительные обстоятельства пубертатного возраста, очутившись один в один в квартире без родителей, и здесь философский вопрос Гамлета «быть или не быть» превращался в смутительный вопрос Вани из подъезда номер пять «с презервативом или без». В энциклопедии для девочек, где девушка лет восемнадцати шепталась со своей подружкой в соломеной шляпке, была изложена история о том, как Надя хотела лишиться девственности, ведь все подружки ее давным-давно лишились. Но перед девушкой стояла главная из проблем: у нее не было для этого мальчика. И тогда, поделившись с какой-то знакомой о своей беде, та решила помочь Наденьке и привела в квартиру к некому безликому и безголосому ухажеру, предварительно дав «волшебную» таблетку. Надя должна была выпить таблетку, прежде чем случится половой акт. И вот Надя уже голая и смущённая на диване. Ухажер подходит. Надя ожидает самого преприятнейшего момента в жизни, но вместо этого – боль и смущение. Надя спрашивает себя: «И это есть секс?», т.е. то что восхищает многих ее знакомых и подруг, которые так и восхваляют половое сношение. Героиня расстроена. Придя домой, на нее словно градом обрушивается холодный душ пота – она вспоминала, что не приняла таблетку. Что с ней происходит дальше – не наше дело, говорит автор, оставляя беременность как мораль, на совести Нади и ее мамы. Но вряд ли бы такими историями можно было бы огорчить Катю, как в заставить видеть в комиксе что-то интересное. И то и другое - для не было не настоящее. Она игралась с этим. Она со всем игралась. Как потом выяснится из ее дневника. Мне довелось прочесть то, что писала Катя. И поэтому так легко объяснять ее поведение. Возможно, этот анализ будет не правдив, возможно. Но все же тебе ничего не остается как слушать дальше или же отложить письмо до лучшего времени. А я продолжу. Я пристально изучила Катин дневник, так ловко прятанный ее в середине одного из журналов, с интересом старой девы до чужой личной жизни. Там не было ни хорошего слога, ни порой разборчивого почерка. Многие слова, фразы, целые абзацы написаны впопыхах, из боязни не уронить ни одну эмоцию, за описанием которой, казалось, Катя спешила как за шариком из настольного тенниса, который несла на ракетке. Неровный, крупный почерк, вылезающий то рукой то ногой за нити голубых линий, заполняет все страницы тетради. Каждая страничка занята круглыми арбузными линиями вперемежку с линиями помельче, помелочней, когда фразы становятся более короткими, а размышления отрывочными и загнанными в тупик. Когда речь заходит о более материальных вещах, будто то двойка по русскому или случайно испачканные мелом волосы слышится нытье и недовольство. Как только дело доходит до отдельных личностей передо мною раскрывается целая история из отрывков, с полными характеристиками отрицательных и положительных черт. Но больше последних. Катя любила писать о тех, кто ей нравился и старалась игнорировать тех, кто нравится не хотел, а только мешал ей жить. Досье это состоит обычно из случаев, в которых она видит своего одноклассника, будь то курение за магазином или ссора в классе, и выражения отношения к ним. На мое удивление об Алине мало, что было сказано, а если сказано, то в негативном отношении или же без отношения. Возможно, Катя старалась не замечать в себе многие вещи. Она писала, но я никогда не видела, чтобы перечитывала написанное. Как и любой человек не любила самоанализа, боясь увидеть нехорошее в своих поступках. Ведь саму себя она считала неплохой девчонкой, рассчитывающей на лучшее. Алину Катя недолюбливала, хоть, казалось, они и были не разлей вода. Просто это было взаимовыгодное существование, когда одна справлялась о том, где и с кем они будут гулять, а другая была ее компаньонкой, не слишком назойливой и немного взбалмошной, я имею в виду Катю. Заметки о состоянии: хорошо или плохо, перемежались со сведениями о погоде, например: «Идет снег. Мне хорошо», «дождь полил, сегодня не очень» списком любимых групп и «статистикой» из какого-то иностранного мультсериала, показанного воскресным вечером на ОРТ. Приведу пример списка «нравится»: «Нравится: 1. Блестящие (нравится Жанна) 2. Виагра (все нравятся) 3. Милли 4. Тату (нравится Лена)» 5. Spice Girls 6. Немного Валерий Меладзе 7. Иглесиас (О, Энрике) 8. Чичерина 9. Аква 10. Backstreet Boys - классный клип Everybody, Дракула 11.Руки вверх, Леша 12. Бритни» Порою встречаются наброски рисунков лиц и фигур человека, очень хорошие изображения. О том, что Катя ходила в школу искусств, я бы упомянула позже. Единственное, что скажу, желание рисовать к ней приходило не часто. В моем присутствии она садилась за испачканный валяющейся под кроватью мольберт два раза, по наитию, но пробыла за ним достаточное время, чтобы я узнала Рики Мартина в карандаше, которого она срисовывала с постера и наброски «Красавчика» из Дикого ангела во второй раз. Бывало, проводив Катю в школу, я аккуратно доставала хорошо запрятанный дневник с желтой твердой обложкой, на которой были изображены «Спайс Герлс», и быстренько прохаживалась по записям. Катя прятала свой дневничок в середине одного из журналов «Все звезды», который вместе с другими валялся в груде журналов в нижнем ящике письменного стола, скорее всего, за тем, чтобы мать не смогла найти его. О, Светлана была способна на это. Ведь она так часто и с таким старанием прибиралась в Катиной комнате. Казалось бы, зачем нужно убирать и в ее сумке? Но нет Света и там ковырялась. Однажды даже найдя банку из-под какого-то слабоалкогольного коктейля. Ну и задала же тогда Светлана дочери жару. Но, несмотря, на то, что Катя всегда была против того, чтобы ее личные вещи перетряхивали и своевольно стирали с них пыль, она не могла никакими силами заставить маму этого не делать. Та не поддавалась ни уговорам, ни припадкам нервозности в виде плача. Ни даже доверительному слову, когда Катя пыталась поговорить с ней по душам. Собственническая натура Светланы брала свое, и она стандартно хотя бы раз в неделю, после того как Катя уходила на прогулку, заходила в комнату своей дочери с тряпкой из старой футболки и пузырьком моющего средства для стекол и начинала там «уборку» в виде редкого пшиканья, но частого открывания всех шкафчиков письменного стола и ящика под кроватью, перебирания Катиной одежды в шкафу. Но откуда было знать этой девушке, что его будет читать собственная собака. На это не рассчитывала даже Светлана. Да и до собаки ли ей было дело. О том, как попала Дэйзи всего три слова – «погналась за зайцем». О горести по ней же совершенно ничего. Зато была минутка радости. «Дэйзи вернулась! (восклицательный знак в виде сердечка – прим. автора). Светло» - писала Катя в дневнике от 29 августа 2000 года. *** В один из Катиных гуляльных вечеров (приблизительно тогда стоял ноябрь), мы вернулись с прогулки не очень-то поздно. Катя не хотела оставаться с Андреем, неудобство с ним усиливал холод на улице и мелкий моросящий дождик, а Серега предпочел уйти гулять с Алиной. Мы даже успели на последний автобус, а точнее Катя так и надеялась на его приближение, ведь белобрысый парень надоедал своим молчанием. Катя нервничала и ковыряла ногой асфальт на остановки, а я же сидела рядом и иногда прищелкивала зубами, воображая, что ловлю мошек. В этой неприятной тишине только слышался далекий гудок поезда, да отделенный, но приближающийся стук металлических дисков- колес по рельсам. Мы стояли на станции. Катя была рада избавиться от неприятного молчаливого ухажера. Не в ее правилах было давать резкий отпор тому, кто не нравился, она даже не думала, как избавится от приударявшего парня, девушка просто игнорировала его, сводила на нет свой интерес к нему, и тем самым не имела желания разговаривать. Впоследствии оказалось, что это был очень действенный способ, но только для тех особей мужского пола, кому Катя не нравилась всерьез. Не было в ней желания дать отпор, а было лишь нежелание резко потерять даже того, кто не нравился. Когда мы шли к дому, Катя говорила: «Ну вот, сейчас мама обрадуется, что я так рано пришла. Она может разрешит взять ее брошь…» Но мама совсем не обрадовалась, более того, она даже не дождалась, когда Катя разуеется, так, что невольно предоставила дочери возможность убежать, которой она впрочем не воспользовалась. С банальным вопросом «Что это такое?» Света кинула перед Катей журнал на тумбочку, с глянцевой обложки которого улыбалась голая женщина, закрывающая грудь шляпой. «Это журнал» - констатировала Катя. - «Но не мой» - на всякий случай добавила она. Светлана нахмурилась, ей хотелось видимо сказать: «Конечно не твой, а чей же еще!» Но она дала Кате раздеться и усадила за стол. А потом между ними состоялся один из тех неприятных разговоров о зрелости отношений, который может быть между родителем и ребенком, когда внезапно последний обнаруживает в себе склонность к половой жизни. Хотя это был слабое подобие, наиболее мягкий вариант. Светлана уже общалась с Катей как со взрослой, и просто мягко старалась выяснить зачем ее дочь хранила журнал, а не выбросила его на помойку. Катя ничем не смущенная сама этого не понимала. Точнее она не понимала того, зачем его надо было выкидывать. Там было столько занимательных картинок для ее организма, что она иногда просматривала его на ночь. Я же просматривала его, когда Катя удалялась в школу. И ты знаешь сестренка, этот журнал помог изучить мне женскую физиологию, ведь не так-то просто исследовать человека когда все закрыто от глаз. А те редкие моменты улавливания голого тела при купании в колхозной бане, когда нельзя и толком задержать взгляда или в реке, мне не давали столько ясности, как этот красивый журнал. В конце беседы пришел Игорь Петрович и увидев журнал на столе рядом с Катей сказал: «Этого выпуска я еще не видел», взяв цветастую книжицу с голыми бабами без всяких споров со стороны присутствующих и тщательно осмотрев холодильник, он удалился с бутылкой газированной воды, оставив двух особей женского пола выяснить дальше вопрос полового созревания, который постепенно перерос в обычную болтовню. Но не журнал был главным, а то где Катя его достала, а точнее кто ей его дал. 5. Багряна ветчина, зелены щи с желтком, Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны, Что смоль, янтарь — икра, и с голубым пером Там щука пестрая: прекрасны! Г.Р. Державин Это стихотворение мне напоминает картину. И речь на этом отрезке пойдет, если не о живописи то о том, какую роль она сыграла в жизни Кате. Рисовать, не глядя на настроение, Катя не любила. Если настроение падало, то она ничего не хотела. Если было поднято, то на нее находила блаженная волна и тогда хотелось просто наслаждаться. Необходима была золотая середина, отрывающая путь для творчества. Луч вдохновения падал на Катю в те дни, когда ей надоедало смотреть любимый сериал и хотелось самой нарисовать продолжение. Как я уже упоминал у нее хорошо получались люди, а точнее лица, что же касалось изображения фигуры, то тут Катя была профан, как впрочем и до изображения фона ей было очень далеко. Из дневника от 25 мая мы узнаем, что Катя посещала художественную школу: «Пришла сегодня в художку, а там стены нет. Василий Герасимович сказал, что тут переделка началась и теперь только после летних каникул. Опять рисовать задал кучу работы… Даже и не знаю с чего начать…» Судя по записи от 29 июля, Катя и не начинала ничего: «Так хочется нарисовать этот закат, изобразить всю теплоту вечера, но руки не слушаются и хотят подпирать подбородок. Я б изобразила какого-нибудь мальчика. Хочу с кем-нибудь встречаться.» Потом же в поздних записях выясняется, что Катя много раз имела намерение сходить в художественную школу. Но она сделала это только однажды, когда еще ранним сентябрьским вечером, достав черный запыленный тубус из-под кровати, вышла из дома и, садясь в машину к отчиму, сказала, что не будет сегодня гулять со мной. Она вернулась в девять, и действительно не гуляла, проведя тихо вечер дома, но через неделю, когда по идеи вновь должна была отправиться с тубусом, она пошла со мной и Алиной в город. Вернемся вновь назад. От четвёртого февраля мы узнаем, что Светлана, видя еще тогда слабое желание дочери к рисованию, к которому она питала потаенное химерическое уважение как к виду творчества, от которого была совсем далека, выразила одобрение на то, чтобы брать уроки у Владимира Алексеевича, который так же посещал художественную школу, но старшую группу. Эта группа состояла из лиц за тридцать, которые приходили туда из собственного удовольствия - это было что-то вроде сообщества любителей живописи. Дадим характеристику этому субъекту, взятую з Катиного дневника от того же 4 февраля: «Владимир Алексеевич неплохо рисует. У него по стенам дома навешаны маленькие пейзажики: с березками, с полем. А есть одна большая картина, висящая на кухне, где на фоне реки стоит церковь и небо голубое-голубое. Прямо фантастика! Я бы не прочь так же рисовать. Он говорит, что это легко, и что может меня научить. Вообще это хитрый тип, я вижу, что ему надо. Но мы живем всю мою жизнь на одной улице, и он всегда очень вежлив, не то, что эти грубые мальчишки. Прямо приятно. Он относится ко мне как к взрослой. Чаем угостил.» Из дневниковых записей мы узнаем, что Катя понимала на что шала и что этот Владимир Алексеевич относился к ней далеко не как к ученице. «Сегодня мы устроили пленер, рисовали прудик и домики. Вообще у меня получалось хреново, и когда он посмотрел через плечо (я так и почувствовала это дыхание), то сказал, что лучше он сам мне покажет и начал марать мой листочек, а потом попросил, чтобы я взяла карандаш и начал своей теплой рукой водить мои пальцы, ну в общем, совместная работа». 2 июля Летом Катя частенько посещала дом Владимира Алексеевича, который находился через два дома от нее, и она писала даже, что когда проходила мимо него, видела как тюль на кухне чуть-чуть отъезжает, но в темноте окна она не углядывала самого человека. И я тоже видела, идя вместе с Катей после школы, как тюль могла подернуться и пошевелиться, отодвинуться, показав маленькую полоску темной глади, будто призрак наблюдал за нами. От 10 августа: «Владимир Алексеевич предложил называть себя просто по имени. Но я не согласилась. Для него это слишком большая честь. Когда он нагибается надо мной, чтобы показать как правильно набрасывать мазки (что-то участил нагибасться), то я ощущаю как он потеет. Порой нагнется, а потом жутко покранеет, ну и наглец. Правда мне самой нравится. С ним весело, потому что можно видеть его смущение.» «Ну, Володька дает, все чаще предлагает мне задержаться у него. Он очень серьезен. Все откармливает меня шоколадками (молодец, заметил, что мне нравится Алпен Голд с изюмом). Но что-то мне у него совсем надоело. Рисовать я научилась. Плохо, но я если захочу изобразить дом, то это сделаю и без его указаний. С ним скучно, он слишком вежлив. А в прошлый раз пришла только, чтобы магнитофон починил, он же типа электрик» Без даты. Как следует из Катиного дневника, Владимир Алексеевич был решительным трусом. Ему было около сорока лет, и он чем-то напоминал «Престарелого Иво», которым Катя интересовалась исключительно из игры в половую зрелость. Ей льстило, что Владимир Алексеевич старается угождать девушке намного младше его и при этом смущается. Краснеет сам как школьник, т.е. опускается до ее уровня. Но он не имел какого-либо хорошего положения, жил в старом обветшалом доме, который, видимо, не красили несколько десятков лет, и имел жигули шестерку, в то время как даже Волга Влада – парня, который бы тоже был не прочь приударить за Катей, смотрелась намного солиднее. Разве могла Катя отнестись к этому человеку серьезно? В новом учебном году Катя заходила к Владимиру Алексеевичу лишь на десять-пятнадцать минут раз в неделю. Эти встречи мне мало чем могли запомниться, ведь этот электрик не любил собак ,и я оставалась за дверью, ожидая хозяйки. Катя заходила к нему, поскольку он жил по пути к Алине. Она вроде как обещала, но их занятия вряд ли напоминали обучение. Сама она писала, что Владимир Алексеевич, не очень умело рисует портреты и попросил уже саму Катю научить его. Бывало, решит зайти Катя к своей подруги вечером и к нему нагрянет по пути. Завернет на тропинку к старому некрашеному забору, на досках которого облупилась бардовая краска.. Отопрет такую же некрашеную и ветхую, как и сам дом, калитку, вскочит на крыльцо (в отличие от Катиного дома крыльцо у Владимира Алексеевича было спереди) и нажмет на розовую кнопку звонка. Прозвенит резкая отрывистая мелодия, будто уже упоминавшаяся ранее механическая кукушка из часов захлебывается или ее под колесами давят. И послышатся далекие шаги внутри дома. Почти сразу отопрет мужчина, встречающей приятной мягкой, но не добродушной улыбкой, с блеском в глазах, от которых ползут несколько морщинок. Одет он в черные штаны не понятно спортивные или нет, оттого что не видна по бокам полоска и в обычно махровую кофту болотного цвета (ранее выходил то в синей, то в темно-зеленой футболке). И все вещи на нем в чистоте и в глаженом виде. Но не выпирающе опрятном, так, что можно подумать, что этот человек всегда следит за собой даже, когда не ждет гостей. Ведь приехал Катины визиты нужно предугадывать. У него приятная внешность некого чиновника, который отдыхать: светлые почти на лысо сбритые волосы, широкие плечи, телосложение плотное, но не спортивное, но в то же время, мужчина выглядит подтянуто. Что-то есть в нем, что может понравиться женщинам. Но Владимир Алексеевич живет один, он, по-видимому, никогда не был женат. Что-то притягательно есть в его взгляде, что может говорить о хороших намерениях. И как любой потенциальный и действительный чиновник он трусоват, от того, что боится быть пойманном на взятке, а в данном случае на увлечении Катей. Мужчина предлагает зайти в дом. Катя предупреждает «Только на пятнадцать минут», как бы ставя условия. Тот соглашается.«Дэйзи жди здесь» - говорит девушка, помня об условии Владимира Алексеевича. Отношения их давно напоминают сделку. Катя дает радость своего посещения Владимиру Алексеевичу, а тот взамен поначалу учил ее рисовать, затем поил кока-колой и кормил шоколадками, ну а потом и этого стало мало. «Это скучно сидеть у него и показывать ему, как нарисовать сраный глаз. Его кока-кола скучна, за это даже не стоит парится.» «Оп, коньячок, это намного лучше. Если бы он начал чересчур приставать ко мне я бы давно его бросила. Мне казалось раньше, что он и ждет удобного момента как бы пристать. Но у него по ходу есть точка не пересечения. Он уже и на колени предлагает садиться, а все не лапает, только смотрит этот гребаный журнал со своими гребаными скульптурами из-за моего плеча и все душит мне в ухо. Боится. Может потом начнет». 13 сентября Кате по всей вероятности нравилось экспериментировать с чувствами Владимира Алексеевича, и больше всего нравилось это, потому что ей самой ничего не было. Владимир Алексеевич же был отчего-то и этому рад. Судя по всему, он вел тихий образ жизни непривлекательный для сплетен образ жизни: не пил, не курил, занимался электрикой, так что к нему часто обращались что-нибудь починить. Все его уважали, и ни хотели заподозрить в том, что он интересуется Катей не как ученицей. Нрав он имел мягкий, даже застенчивый. Казалось, он стеснялся самого себя, когда Катя заносила ему радиоприемник Лысого вместе с Алиной Я стою на улице в то время, как Катя находится в доме. Через десять минут дверь открывается, и девушка впускает свою собаку. Слышу из кухни голос Владимира Алексеевича: «Так тебе принести?» «Несите», - отвечает Катя, в то время как копается в настенной журнальнице, сделанной из железных черных проволок. Там плотно лежат старые пожелтевшие газеты вперемежку с новыми, и еще кое-что. Катя вытаскивает глянцевый журнал с голой женщиной в одних кроссовках, прикрывающей груди локтями, которая делает вид, будто отжимается. Слыша шаги в кухне, она пихает журнал себе за пазуху. Пришедший Владимир Алексеевич с пакетом, на дне которого лежит что-то вытянутое, ничего не замечает. -Ну, раз вы не хотите приглашать Алину, то я с ней тогда буду пить без вас, - нагло заявляет Катя, глядя в мужчине в глаза. -Делай, что хочешь, это мой подарок, - отвечает Владимир Алексеевич мягко, будто не замечая Катину наглость. И если бы не этот блеск в глазах и Катин дневник, то я могла бы подумать, что он относится к ней по-отцовски, до того он выглядит безобидным, а его потакания Кати потакая потаканиями маленькому ребенку. Позже Алина и Катя распивают вдвоем бутылку шампанского за рассматриванием мужского журнала. -И тебе не хочется с ним замутить? – спрашивает Алина подобострастно, ей ужасно интересно как это нравится взрослому мужчине. -Не собираюсь я ним мутить, - отвечает горделиво Катя, - что я с ним делать буду? -Известно что, - смеется Алина. -Нет, только не с ним. Я хочу встречаться с Иво. -А тебе не нравится Андрей? – немного опасливо смотрит на Катю Алина. -ТЫ мне уже надоела с ним! Сколько можно нас сводить. Я знаю, что Серега тебя подговаривает, но он мне не нравится! И они обсуждают дальше поведение Владимира Алексеевича. Алина многого не знала в их отношениях. Несмотря, на всю Алинину хитрость, та не могла бы понять того странного притягательного отношения, которое бывает проскакивает между двумя творческими людьми, чувствующими нотку волшебства в их встречах. В мещанские понятия Алины входит только один вопрос: целовал ли уже Катю «художник» (так она называет Владимира Алексеевича) или нет. Но Катя умалчивает то, что обычно пишет в дневнике, и поэтому Алина видит всю бесполезность встреч с Владимиром Алексеевичем. Катя не раскрывает своих чувств во многом и потому, что сама Алина начала скрывать свои. Этот журнал остался у Алины. *** В следующий раз, когда Катя посещала Владимира Алексеевича, она попробовала стащить еще один журнал из того же места. Долго выковыривая его из плотной пачки газет, Катя быстро сунула книгу с улыбающейся женщиной со шляпой к себе за пазуху. Когда она уже собиралась уходить, попрощавшись с Владимиром Алексеевичем, то при сделанном ею повороте к двери журнал предательски выпал из куртки, и неприятно шлепнулся на пол. Повисла неловкая пауза. Катя к тому времени уже успела соскочить на ступень крыльца, и журнал оказался на самом пороге. Она подняла журнал и вручила его красному Владимиру Алексеевичу, на лице которого отражалось недоумение, быстро сменившееся волнением. «Нет, можешь оставить себе», - и его ладони приняли вертикальное положение, он будто хотел подтолкнуть журнал. Катя захихикала, начала вертеться, раскачивала плечами, изображая смущение, которое, впрочем, давно не посещало ее при Владимире Алексеевиче. И самому мужчине от этих знаков, как будто становилось легче, он приобретал нормальный цвет, даже сказал ей «Пожалуйста» как-то необдуманно, и Катя, произнеся: «Ну, хорошо», вприпрыжку сошла с крыльца, и мы побежали домой, поскольку приходили только за тем, чтобы узнать готов ли маленький телевизор, который стоял на кухне и сломался два дня назад (мама Кати настояла, чтобы проверить, думая, что у Кати чаще, чем раз в неделю или две пленер с Владимиром Алексеевичем). 6. В середине октября я познакомилась еще с одним субъектом, с которым общались девчонки. Вика – двенадцатилетняя Алинина сестра, такой же зверек, только с менее русальей холодностью в глазах, наверное, от того, что они были не голубые, как у Алины, а карие и с крашеными каштановыми волосами, была дружна с десятилетней девочкой по соседству. Которая и приходилась сестрой Владу – рыжему девятнадцатилетнему парню с тяжелой челюстью и накаченными, будто высеченными из слоновой кости руками. Под предлогом посетить младшую сестру Влада, девчонки обычно брали под руки Вику и шли к соседу. Этот незатейливый повод нравился всем. На лице у Влада проступала самоуверенная улыбочка от того, что две девушки искали его внимания, а Алина и Катя немного маскировали этот интерес - просто девичья гордость не позволяла сознаться напрямую, что они шли к нему. Вика уходила смотреть мультики с такой же, как и Влад рыжей и бледной девочкой, а Алина и Катя стояли перебрасываясь фразами возле крыльца с парнем, как бы собираясь уходить. Это были незатейливые фразы типа «А как жизнь?», а «Что обычно делаете?» и т.д.. Но главное из них можно было высмотреть, что Влад по – соколиному наблюдал за телодвижениями Кати, не упуская вместе с Алиной (будто это была его засада) подшучивать с ней над ее подругой. -Ну, что Катюх, когда меня поцелуешь? – не стесняясь, спрашивал парень, прищурив глаза. -Она, не целуется, - гордо произнесла Алина. Катя только дулась. Ей явно было обидно, что Алина за нее говорит. -Значит, я буду первый. Давай встречаться? Катя краснела, хихикала себе под нос и начинала рисовать концом носка круги на земле. Мимо проходила курица, и на фразу Влада: «Давай поцелуемся…» она пнула ее ногой. Позже в Дневнике появилось: «Ну, кто же говорит при людях «Давай поцелуемся!», Влад? Давай поцелуемся, бл*ть, но не будем сначала об этом говорить! Хотя ты такой противный…» -Ну, чего-нибудь новенького приделал Влад? – заискивающе и несколько пошло спрашивала Алина. -Приделал – передразнил ее грубо Влад, - Приделать можно х*й к столбу. Хочешь салончик посмотреть? – резво перешел он на ласковый тон, обращаясь к Кате. Та же пренебрежительно кивнула. Я видела блеск в глазах у девочек, когда те влезала и в черную волгу, имеющую солидный вид и блестящую от чистоты, что не гармонировало с дорогами полными деревенской грязи. Влад разрешил собаке сесть на сиденье, подложив под меня зеленый дождевик. И мы поехали, по асфальту, под темным налитым тучами небом, под карканье ворон и хриплое кукареканье петуха вдалеке. Алина сидела впереди, а Катя перемигивались с Владом через стекло заднего вида. В данном случае подруга Кати выступала как сводня. Девчонкам нравилось кататься, они уже не первый раз так делали. Но чтобы не влезать в какие-то услуги в своею очередь для Влада никогда не просили его подвезти или выполнить для них какие-либо одолжения. Это было табу. Поначалу все сидели молча. Влад следил за дорогой. Но мало-помалу Алина стягивала парня в разговор, о том была ли у него девушка. -Была – отвечал хмуро Влад, - только изменила, и я его накаутировал. Дохляк, променяла ни на что. -И ты с ней больше не общаешься? -Мы работаем на Полиграфе вместе. Она уже того бросила и бегает за мной. Но разве стоит с ней встречаться, Алин? -Я бы простила, но не встречалась. Это не хорошо – с пониманием говорила Алина. -Катя, а ты что молчишь, как считаешь, она заслуживает меня? -Я бы с ней не встречалась – сказала смущенно Катя, и продолжила внимательное молчание, ей явно хотелось, но было нечего сказать. Мысль о всей бесполезности этого разговора так и витала в воздухе, как и запах ели от вырезанной картонной елочки, висевшей на зеркале заднего вида. Катя обняла меня и прошептала: «Как он мне надоел…» Но она лукавила, ей надоело слушать о каких-то девчонках, как и любая девушка, она хотела, чтобы говорили о ней. Катя была смущена, и не могла подобрать слов своим чувствам. Как были ни странны и откровенны речи Влада девушку, она увлекали, разжигали кровь и вносили адреналин. Если раньше она под смыслом встречаться понимала «быть вместе», то после второй половины сентября, когда была просмотрена озвученная ниже кассета, она понимала это слово уже более физически. Она так и писала в дневнике: «Знаю, зачем ты с ней встречаться хочешь, захотел с…, бычара…» С Владом девушки расстались через час, ощущая в себе какое-то взрослое чувство свободы и возможности делать все, что заблагорассудится. Когда они остались одни, Алина подбадривала Катю, а та делала обиженный вид, несмотря на то, что была удивлена новым незнакомым ощущением, не понимая, хорошо ли поступил Влад или плохо. -Тебе-то хорошо, у тебя есть Серега, этот не пристанет, – надув тонкие губы как насколько это возможно проговорила Катя. Влад исхитрился обнять девушку, когда якобы хотел поддержать ее при выходе из машины. Его белая ладонь легла и сдавила Катину грудь. -Ничего страшного, ведь он ничего не может сделать. -Иногда, кажется, что Влад хочет меня изнасиловать, прямо пялится как волк, – с долей самоуважения сказала Катя. - Вы с Серегой еще не того? -Нет, но ты узнаешь первая, - уверила подругу Алина. – До сих пор не могу забыть ту кассету. Ты отдала ее Андрею? -Да! Меня бы матка (просторечное выражение Кати – прим. автора) убила, если б нашла. Алина пшыкнула от смеха. Их речь шла о кассете с надписью «Школьница», которую отдал им без всяких комментариев Андрей. Девочки и сами не ожидали, что увидят. Вот как комментировала Катя от 15 сентября: «Когда Лысого не было дома, а мама была на работе, мы включили кассету. Какие-то серые лица, безлюдная школа. Алина сказала, что ей понравилось, а мне не понравилось то, что все парни там убогие. На кассете были еще рекламные ролики. Смешные.» Но больше всех не ожидала я. Ведь откуда лисе знать как устроен внутри человек? Многое того вид, чего я не умела преобразовать делалось как бы по умолчанию. Ведь не обязательно знать, как устроена внутри ворона, чтобы внешне хорошо ее изобразить. В общем и целом, сестренка моя, я бы попала впросак, не увидев этого развивающего для лисы фильма. Влад обладал тоном и тактом, но это было настолько глубоко, что проходя мимо Катиного поля с лукошком, говорил «Здравствуйте!» ее матери и «Привет, красотка!» - самой Кати. Он явно на что-то надеялся, а чем дольше Алина встречалась с Серегой, тем больше у Кати образовывалось свободного времени, и она крутила своим хвостом даже перед тем, кто ей не нравился, например Владимиром Алексеевичем (отчего, тот был несказанно счастлив), но увеличивал ее самооценку. Я не думаю, чтобы Влад не умел признаваться в любви, он этого не хотел, но невольно и не раз его вожделеющие глаза сами говорили о страсти и о некой привязанности, благодаря, которой он и сдерживал себя от грубых шуток. Этот человек мне нравился больше, чем Катин учитель по рисованию. Влад был простодушен, и не таил в себе каких-то темных мечтаний, все его мечтания вырывались наружу. «Рыжий – рыжий конопатый убил дедушку лопатой. А меня ущипнул за грудь». 15 октября «Рыжий-бесстыжий – писала Катя в дневнике от 16 октября – какой ты на самом деле? Вот вчера раздражил меня, а сегодня совсем милый и тихий. Когда тебя о чем-нибудь спросишь личном на людях - начинаешь пошло шутить, а если наедине, то серьезно отвечаешь. Но все равно Иво лучше тебя!» 7. С тех пор как Алина начала встречаться с Серегой отношения двух подружек стали более скрытными. Мы уже не ходили с Катей так часто гулять. Она все чаще задерживались в школе. Из ее дневника я узнала о мальчике, которого девушка полюбила еще заочно по показанной ей в школе фотографии в феврале текущего года. Одноклассница говорила Катя, что это ее двоюродный брат, который должен перевестись в их класс в конце учебного года. Катя признавалась, что мальчик ей очень понравился и рассуждала о том насколько более привлекательны парни со светлыми волосами. Несмотря на эти рассуждения, белобрысый Андрей, которого так навязывала ей Алина, Кате не нравился. Судя по тем характеристикам, что она давала в дневнике, он оказывался слишком тихим и углубленным в себя, а так же слишком любил поиграть в компьютерные игры, чтобы выйти гулять. Катю же игры не интересовали, несмотря на то, что компьютер является не для всех доступным новшеством в отличие от телевизора. С Серегой и Андреем Катя и Алина познакомились в августе и до конца октября очень увлекали, пока Алина не решила отделиться от подруги, попытавшись в качестве компенсации помочь ей встречаться сначала с Андреем, а затем и с Владом. Но Катин свободный дух отвергал такое навязывание. Он предпочитала сама протаривать себе дорожку. Вот, что она писала в дневнике от 1 сентября: ««Иво! Ура, как же ты похорошел, твоя улыбка просто очаровательна. Ты держал большой букет и так приветливо подарил его Тамаре (классной руководительнице). ТЫ просто очарователен. У другого это бы вышло смешно и по-детски. А у тебя: ах-ах. Я тебя обожаю. Солнышко светит, радостно. Он вроде бы и смотрит на меня, но я не пойму так же как на остальных или нет. Лучше бы он со мной завел диалог, а не с Бледноусовой. У нее слишком прыщавое лицо… Применила сегодня алоэ, наложив разрезанные листики себе на кожу. Мягкая. Мне нравится.» Контакт с дальнейшим развитием отношений состоялся у Кати только в начале ноября: «О, Иво. Он подошел ко мне и попросил нарисовать свой портрет, точнее он спросил: «А ты сможешь нарисовать мой портрет?». Я сказала «да»! Теперь мы останемся с ним завтра после школы, и я буду его рисовать…» «Я такая, блин потретистка, что мы будем вечно оставаться после школы. Хоть бы. Светло». 10.11. «Он хвалит меня, я счастлива» Без даты. Уже в конце ноября последовал визит мальчика, с которым Катя начала тесно общаться. Это было похоже на смотрины. Светлана рассматривала его молча, пристально, с ног до головы, будто пытаясь примерить на нем разные возможные характеры и статусы положения в обществе. Она более аккуратно, чем всегда устраивала допрос. Ее слова как пули с замедленным действием летели-летели, но быстро врезались в обстреливаемого. И порой на три незначительные фразы приходился один прицельный вопрос. Женя (так звала у всех на виду мальчика Катя) отличался длинными волосами, смазливым лицом и таким же смазливым голосом. Короче говоря, Катя нашла то, чего хотела - артиста, умело выполняющего роль паиньки. Он мог и польстить, и это явная лесть перекрывалась ужимками и улыбочками, будто Женя хотел сделать комплемент, якобы не зная как его выразить. Он, как и Катя имел странную манеру смеяться, отрывками, будто пытаясь раскашляться. Когда он не понимал, как лучше сделать: поставить ли ботинки в тумбочку, как сделала Катя или оставить на пороге, то увидев, что оставленная как попало обувь, вызвала на лице Светланы хмурое выражение, то начинал чихать отрывисто как собака - это было его неловким смехом. Звук этот не раздражал, но и не вызывал симпатий, но тем не менее мог расположить, ведь Светлана видела, что Жене не все равно, что она о нем подумает, и он пытался как мог умалить невыгодную для себя ситуацию. Казалось, мальчик этот был немного не образован, но и не глуповат. Как, и Катя имел характер скорее ведомого, нежели ведущего (проявляя желание управлять, в том случае, если что-то ему надо было сделать для себя), и вообще видимо имел своих особых тараканов в голове, которые заставляли его внимательно присматриваться к людям, с которыми он общался и создавать вокруг себя положительный образ. Ему явно было не безразлично, как подумают о нем окружающие. Я с первого взгляда поняла, что Женя не был хорошей парой для Кати. Ей нужен был защитник, молчаливый, знающий себе цену взрослый парень, который бы не повелся на Катины как уловки, так и ее скуку. Она имела, к сожалению слабость временами впадать в отчаяние, когда мир ей становился не мил, а жизнь казалась до того скучной, что ничего не хотелось делать. Все как будто становилось бесцельно. Таковым направлением, я заметила, обладают все натуры игривые, и пытающиеся что-то доказать в глазах окружающих, или хотя бы желающие казаться лучше чем есть, и их расстраивает, когда случается, что люди перестают замечать «выдающиеся качества» таковых натур. Я бы не представляла, что было бы, если б и Катя впала в меланхолию одновременно с Женей. Это, возможно, напомнило бы нечто похожее на двоих влюбленных, решивших покончить жизнь самоубийством театрально и вычурно, много разговаривающих об этой идеи, а на следующей день за интересным фильмом или событием вконец забывших о ней. Даже тот же Влад подходил Кате гораздо больше, чем «Иво». Но, в то же время как мне нравилась Катя со своими резкими порывистыми движениями и нетвердостью натуры, так же нравился и Женя со своей театральностью и подлизыванием. Он мне был симпатичен гораздо больше серьезного Влада. Я всегда отчего-то питала положительные чувства к людям несерьезным и не всегда умеющим сдерживать своих чувств, взрывным по натуре. Возможно, что в эти моменты взрыва и происходила отдача энергии. Все-таки мой организм, возможно, сам заставлял меня выбирать более питательную пищу. Женя был в какие-то моменты, как и Катя донор, а в какие-то вампир, наверное, больше последнее, поскольку он скорее старался следить за окружающими и маневрировать тактику своего поведения (довольно шаблонными методами: милыми улыбками, легким изгибом шеи, показывающим стеснение, поднятием и опусканием плеч, жестами рук) может интуитивно, бессознательно пытался расположить к себе собеседника, и тем самым поглотить его энергию. Только когда он применял более активные меры или в смехе наслаждался обществом, сам растрачивал свои силы. Светлане, судящей скорее по одежке, чем по уму, несомненно, понравился милый молодой человек, сам будто еще не подозревающий о своей влюбленности. Разговор их шел о школе, о родителях Жене и о том, как его папа, занимающийся небольшим бизнесом по оказанию юридических услуг, пытался основать контору в М. Катина мама была очень заинтересована Женей. Он показался ей хорошим мальчиком для дочери, и даже его длинные волосы, она посчитала милым чудачеством (поскольку едва скрывали его шею). Теперь Светлана не ждала дочь по вечерам от Алины. Она знала, что Катя прибывает в гостях у своего парня. Мать перестала задавать дочери серьезные разговоры о половой жизни и гормонах, как и покончила с капанием в ее «грязном белье» (образно выражаясь). Этот эффект можно было охарактеризовать как, то, что Свете не верилось поначалу, что дочь не ведет еще половую жизнь, и она всячески искала доказательств, прежде всего, для себя. Если раньше с учетом того, что Светлана знала о Владе, она суетилась от каждой вечерней задержки дочери на улице, то теперь спокойно ложилась в постель к мужу, который в отличие от жены теперь перестал быть спокойным. Игорь Петрович же в отличие от своей жены наоборот не видел повода для беспокойства в вечерних отлучках с Алиной, несмотря на то, что Катя не была парнем (как иногда он к ней относился). Зато, когда появился Женя в их доме, Лысый посерел, нахмурился - вид смазливого мальчишки с волосами, лезущими в глаза, закрывающими уши насторожил его. Игорь был по натуре прям и уперт и выверты Жени ему откровенно не нравились. Теперь он не ложился спать, но недолго. Его хватало до одиннадцати часов в то время, как Катя, порой приходила к пол первому ночи. Чем же они занимались у Жени дома, можно было узнать из ее дневника: «Мы смотрели фильм «Восставшие из Ада». Ужас. Я имею в виду жанр. Ничего так, кожа на крючьях – мерзко. Целовались» «Шел «Чернокнижник», на середине фильма постучала Женена мама, я слезла с колен Иво. Тетя Галя предложила печенье. Вкусное» В дневнике все меньше становилось записей, и почерк все больше ширился и размахивался уж на три клетки. Кате было отчаянно лень писать. Влюбленность заполняла ее всю. Я видела, что отношения молодых людей нацелены на игру, но ни как на серьёзные планы. И, признаюсь, все ждала этой ссоры. Катя совсем позабыла Дэйзи. Не брала ее к Жене ни разу, порою даже я не дожидалась хозяйки со школы, она прямиком шла со своим гулять или к нему домой. Только утренние молчаливые прогулки стали едимнсвенным временем нашего уединения. Становилось скучно быть собакой и даже мысли о том, чтобы снова обратиться лисой и уйти в лес начали посещать как-то независимо от моей воли. 8. «Как же мне надоел, Владимир Алексеевич со своей любовью. Хочет, чтобы я к нему по-прежнему ходила. Владимир Алексеевич ведь знает, что я встречаюсь Женей, он видел меня с ним. Мало того, он так пронзительно посмотрел на Женю, когда шел на лыжах мимо нашего дома, что мне стало не по себе. Он надо мной издевается. Разве я договаривалась с ним о чем-то серьезном? Разве я не вела себя достаточно откровенно, чтобы понять, что всего лишь провожу с ним время и больше ничего? Он идиот. Мне надоело. Снег идет. Скоро днюха» 25.12.00 Разрыв с Владимиром Алексеевичем зрел очень долго (можно сказать еще с августа), но только перед самым новым годом девушка начала отдавать себе в этом отчет. Как только Катя начала встречаться с Женей, она перестала бегать к своему «учителю по рисованию» совсем. Через полтора месяца не посещений Владимира Алексеевича, проходя как-то субботним днем мимо дома электрика, я в очередной раз обратила внимание на отодвинутую тюль окна (теперь она всегда была в таком состояние). Казалось, чей-то невидимый взгляд улавливает каждое наше движение. Не прошло и десяти секунд, как входная дверь отворилась, и на сцену вышел Владимир Алексеевич с мягкой всепрощающей улыбкой и с взглядом полным тоски. Кати приостановилась на несколько секунд и, колеблясь между остановиться или пойти дальше, поздоровалась и шагнула вперед по улице. Владимир Алексеевич окликнул ее по имени, и Катя неохотно обернулась. -Не хотела бы, Катюш, посмотреть мой новый эскиз, я целый месяц над ним трудился? – с надеждой и в то же время как-то грустно проговорил мужчина. Он проговорил это искренне, но было в фразе издевательство над ситуацией, ведь Катя не ходила к нему больше месяца. -Нет, спасибо… - ответила быстро Катя, тут же добавив – мне уезжать сегодня надо… -Далеко? – в недоумении спросил Владимир Алексеевич. -Нет, в магазин. Мы в город с мамой и Игорем собрались, - желала поскорее отделаться Катя. Но отделаться не получилось. Владимир Алексеевич перешел в наступление. Сойдя с крыльца, он подошел к своей калитки и, как бы пытаясь показать всю не формальность ситуации, взялся за колья старого забора, который доходил ему до груди. -Я все понимаю, но в прошлый раз ты говорила, что тебе надо идти в бассейн, и сказала, что забежишь на неделе. Неужели ты не хочешь получить свой подарок? -Нет, спасибо, - строила из себя недотрогу Катя. Она не могла сказать мужчине в открытую, что не собирается вообще никогда к нему не ходить. Она не надеялась, а именно думала, что он сам это поймет и в конце-концов перестанет цепляться. У нее таким способом делались многие вещи. Главное решение задачи было оставить на завтра, в надежде, что все пройдет как-нибудь сами. Но в случае с Владимиром Алексеевичем что-то долго не проходило. Он не настаивал, и в то же время не отставал. Казалось, что он все видит, просто играет с Катей по ее правилам, но по своему принципу: «вода камень точит». Катя не совсем понимала, чего он от нее хочет: возможно ласк и уж точно дальнейших посиделок у него на коленях и дыхания в ее шею и затылок. О сближении она не раздумывала, поскольку это во-первых было бы слишком не обычно, и во-вторых Владимир Алексеевич вел себя скрытно и вежливо, не показывая точно своих намерений. Дальнейший разговор между четырнадцатилетней школьницей и сорокалетним электриком строился по принципу незнакомца, пытающегося заманить ребёнка конфеткой. Школьница будто бы недоумевала, незнакомец аккуратно, не давя, показывал все преимущества конфетки: «Скоро Новый год, неужели я оставлю того, кто научил меня рисовать без подарка? Я знаю, Кать, ты будешь занята, и я бы хотел, чтобы ты помнила, что я могу отплатить за твою доброту». В конечном итоге из Кати все-таки вырвалось: -Я не хочу вас утруждать, Владимир Алексеевич, спасибо, не стоит. Я бы не хотела принимать ваши подарки… На этой фразе оба молча уставились друг на друга. В глазах Владимира Алексеевича промелькнул гнев, в глазах Кати – страх. После она слегка закусила губу, и не захотела смотреть на собеседника. -Ну, что же я не заставляю, - с несколько деланным равнодушием проговорил мужчина. Катя распрощалась с ним на неприятной ноте, которой обычно заканчиваются ссоры. По сути, она ничего не сделала, кроме одного дала понять Владимиру Алексеевичу, что не хочет с ним общаться. А тот, сделав вид, что не понял этого, слегка расстроенный ушел к себе домой. И теперь, проходя мимо дома Владимира Алексеевича, Катя каждый раз ускоряла шаг. 9. С наступлением нового года как это бывает, жизнь, казалось, не началась по-новому. Но все же дальнейший ход показал обратное. Алина не сразу призналась Кате, что все-таки сделала то, чего та так долго от нее ждала. -Ты же сказала, что я буду первая, - недовольно проговорила Катя, сжав руки на груди. -Так и есть, - хитро щурила и без того узкие глаза Алина, она робела, но прикрывалась хитростью и не многословием. -Ну так сразу же надо сообщать, откуда мне теперь знать, что ты уже не растрепалась об этом сестре или еще кому… -Не беспокойся, я не кому. В общем, их разговор шел получился не том, событии, которое так интересовало Катю, а о том, почему Алина так долго молчала, и обида на подружкин поступок заглушила интерес и желание расспрашивать подробности. Можно сделать прямой план (раскрыть получше с диалогами). Запоздавшее признание не принесло столько радостной внезапности, сколько могло принести, если бы было сообщено месяц назад. «Выходит, что она целый месяц занималась с…м, а я как дура этого даже не знала? Выходит какое-то предательство.» от 10 января 2001 г. Но после обиды, девушка постепенно начала задавать все больше вопросов влюбленной Алине, которую практически и не видела в декабре. От этой откровенности и откровенности со стороны Кати, двое девушек уже как-то совершенно по-другому сблизились. У них обоих теперь были парни, и они чувствовали себя очень взрослыми. Правда Серега, судя по рассказам, вел намного лучше себя с Алиной, чем Женя с Катей, по последним повадкам которого можно было догадаться, что он не чувствует свои обязательств насчет Кати как своей девушки. Женя, судя из дневника, как будто все равно ощущал себя свободным мальчиком, который по-прежнему улыбался своей широкой белой улыбкой и строил глазки другим девочкам, поэтому Катя иногда величала его «строителем» в дневнике. Поначалу казалось приятным, что Женя всем нравится, но потом девушка начала испытывать муки ревности, отчего характер ее стал более эксцентричен и резок. Не закатывая сцен Жене, Катя всю свою мрачность переносила на Лысого. Грубила ему, издевалась и втихомолку делала разные каверзы: прятала бритвенные станки, кабель от телевизора, пачкала как бы случайно косметикой его одежду. Игорь Петрович не оставался в стороне и делал Кате различные намеки на ее «жениха», в открытую называл его «пид*расом» во фразах, ти по как «только пид*расы носят такие волосы», и вообще всячески старался унизить его, но в то же время не Катю. В его ругани чувствовалось, что Игорь просто не видел ничего хорошего в этих отношениях, и, желая для падчерицы лучшего по-своему грубо, порою даже чересчур, вразумлял ее. «Он меня убивает, - писала Катя в дневнике от 20 января, - но неужели так сложно пойти в кино? Какого черта он снова уехал со своим другом, этим злосчастным Кириллом. У меня такое ощущение, что он изменяет мне с Бледноусовой, потому что ходил с ней в среду якобы занести учебники Тамаре. О, она же уродина (Бледноусова)! А он весь такой красивый, но, к сожалению, ведет себя порою как глупый мальчик. Я НЕСЧАСТНА» Два дня спустя: «Наконец-то он заметил, что я расстроена. Подарил мне букет. Я счастлива. Люблю его больше жизни :)». Катя доверяла Жене и не ждала от него быстрых шагов, ей доставляло удовольствие просто быть с ним рядом и обниматься. Она доверяла ему, и это особо усиливало горечь его охлаждения. По всей вероятности, Женя не особо любил Катю. Она была привлекательной девушкой, несмотря на то, что в классе ее называли «Цаплей» (что самой Кате, нравилось, поскольку она считала, что эта красивая птица), и пользовалась популярностью среди многих парней. Мальчику это льстило, и, видимо, ему доставляло удовольствие создавать с Катей пару, которую все хвалили. Поначалу это придавало энтузиазма и Кате, но все-таки девушка полюбила и ей хотелось взаимности. Женя же поначалу проводивший вечера с Катей, видимо соскучился по обществу других людей. И мало по малу начал гулять то с одним, то с другим другом, а то и в компании, куда саму Катю не приглашал. *** Не обошлось и без инцидентов. Как-то уж так получилось, что однажды (дело было практически сразу после новогодних праздников), Женя, шедший с дальней от Кати автобусной остановки, натолкнулся на Влада. Мы же с Катей еще вдалеке видели, что началось что-то неладное и подбежали, когда Влад уже трепал во всю за волосы Женю. Тот же слабо отбивался и вывернулся дугой, не дергаться и закрепиться на позиции, чтобы не вызывать гнев приставателя, и в то же время не делать из себя куклу для битья. Поначалу Катя закричала на Влада, а потом заставила меня их облаять. Видимо ссора только началась, и спустя несколько секунд на подмогу Жене вышел отец Влада – такой же здоровый рыжий и бледный, и отцепил своего «сорванца» (как он назвал Влада) от Катиного парня, которому в резком порыве успел порвать пуховик так, что из нижнего края торчали белые комья синтепона. Впоследствии, Женя представлял картину, к началу которой мы пришли. Он говорил вначале, как это всегда бывает, что шел и никого не трогал. Уже знакомый ему рыжий парень, который периодически пялился на них с Катей, чиня перед домом машину, окликнул его: «Не ты ли тот, дрищ, который приударяет за Катюхой?». Женя на это решил было ничего не ответить и пройти дальше, но как назло он шел по тропинке прямо рядом с домом «Рыжего» (как он называл Влада), и тот только, видимо, разозлился на это игнорирование. А потом все произошло мгновенно: Влад выскочил из-за калитки и схватил, увеличившегося в три раза свой ход молодого человека за пуховик, разорвав ему один из «квадратов». Скинул с головы шапку. Женя же остановился и не двигался, будто его укусила собака, даже не вынул рук из карманов. Теперь Женя не забывал доезжать до конечной остановки. Сам Влад мало комментировал свой поступок. Но и без того все было понятно, ревность давно сводила его с ума. Об этом знала Катя, об этом знала Алина, Женя, Светлана, Игорь Петрович, да и вся деревня в придачу. Влад чудил, рассекая на своей машине заснеженную дорогу в лес, за которым была трасса, и мама Кати говорила вслух: «Опять бесится…», потому что Влад увеличил скорость как только увидел на крыльце Женю. 9. С Владом вообще оказалось трудно, ведь из-за него начали распускаться слухи о том, что Катя и сама неравнодушна к парню. Светлана больше всех на это раздражалась, когда какая-нибудь бабка в магазине рассказывала домыслы чужих людей про отношения ее дочери. Эти слухи ухудшались тем, что Влада действительно видели с Катей, и при этом, отнюдь не поняли превратно. Просто однажды парень, не выдержав пристал к ней, стоящей в такой доступности на автобусной остановки на виду у многих окон. Она отказалась брать меня, решив добежать до автобуса одна. Поспешно собиралась, и ничего не съев выскочила в туманный февральский воздух воскресенья, чтобы быстро добраться до остановки. А далее нам будет повествовать ее дневник от 12 февраля 2001, т.е. спустя неделю после происшествия, когда слухи уже достигли ушей Светланы, а через нее и Кати: «Мне все надоело. Ну, неужели так сложно отстать? Я ничего не имею против Влада, он хороший парень, но мне не нравится, я его теперь боюсь. Мы с Женей договорились встретиться в парке (что за охота гулять по такой слякоти?), но я опоздала на автобус (буквально десяти метров не добежала, приехал на две минуты раньше). Следующий шел через пятнадцать минут, и, решив подождать, осталась на остановки. А ведь еще подумала о том, что может проехать на машине Влад и опять начать со мной неприятный разговор. Он прям бешеный стал. Ужасно достал с тем, что Женя мне не пара. Мимо его дома уже и пройти нельзя, обязательно что-нибудь рявкнет пошлое. Так вот, я все-таки его и увидела (не стоит никогда думать о том, чего хочешь – обязательно сбудется). То ли он пьяный был, то ли накуренный, я не разобрала. Но напугал он меня безумно. Сначала проехал мимо на метров пять (думала, пронесло), а потом резко затормозил, так что визг послышался и как задом дал (тоже чуть не проехал). Вылезает из машины – а у меня прям мурашки по телу. Весь шатается. Костюм спортивный на нем мят, футболка наполовину заправлена в штаны, наполовину висит. Ну и рожа же была у него, бледнее чем обычно. Глаза блестят (точно накурился). И такой говорит: «Катюха, привет» - голосом, которым пилит дрова можно, настолько хриплым. Но потом раскашлялся и получше говорить стал. Я прям вся обмерла и не знаю, что делать: дожидаться автобуса или домой бежать, спасаться:) Несмотря на то, что очень хотелось поехать на автобусе (все-таки с Женей договорилась), я решила уйти домой. Сказала аккуратно: «Привет», и, не поднимая глаз, двинулась с остановки. Но не тут-то было. Он как схватит меня сзади. Обнимет и свою голову сунет мне через плечо (что у мужского пола эта за привычка такая?), и проговорит: «Не так быстро». А потом с силой как развернет и приземлит на лавочку. Я так перепугалась, что аж вскрикнула. Думаю, не стоило мне смеяться и говорить: «Да ладно, меня дома ждут, пора уже. Сейчас Лысый выйдет». Его это кажется больше раззадорило. Если бы не Владимир Алексеевич, то думаю, Влад бы меня точно изнасиловал. Я даже не поняла, откуда он вышел, то ли из своего дома, то ли шел со стороны города, но наверняка подумал, прежде чем, остановиться и проговорить: «Здравствуй, Влад. Кать, все нормально?». Я просто, наверное, так всхлипывала, что было похоже на смех. Да и сама не понимая, смеялась или плакала, но на щеках потом была мокрота. Влад не сразу перестал приставать, только когда его второй раз окликнули, обернулся, и хрипло, будто во сне проговорил: «Здрасте», точнее нечто похожее на это. Я же было поднялась с лавки и попыталась пролезть под его локтем. А он как – хвать, меня за руку, только и успела вскрикнуть. Наверное, я все-таки расплакалась или типа того. Владимир Алексеевич подошел и сделал что-то такое, что у Влада глаза на лоб полезли. Ударил его что ли в живот. Да так, что тот крякнул и согнулся, а меня резко схватил за руку и вытащил с лавки. Я чуть не улетела. Да еще и на ногах не могла удержаться. Владимир Алексеевич проводил меня до дома, чтобы Влад не пристал. Мы так молча шли, будто провожали похоронную процессию. Как у Владимира Алексеевича было лицо каменное с того момента, как Влада перекосила, так с таким же лицом он и отправил меня домой. Я сказала ему: «До свидания», а он мне ничего не сказал. Даже как-то его жаль стало. Бли-и-ин, я чувствую свою вину перед ним. Я вообще к нему не хожу и ничего не беру с декабря. Он еще разок пытался пригласить меня на чай, но я категорически отказалась, и мы только здоровались. На него и без того смотреть было жалко, а сейчас вдвойне жальче. Влада больше не видела. И не хочу. Свой собственный парень не занимается мной, а посторонний хочет. Ну, что я за неудачница? Опять пошел сырой снег. Грязь накроет. Туманы» Перечитывая эту запись, мне кажется, Катя врала. Влада она не боялась, но в ситуации, в которую попала – действительно было что-то страшное для девушки. Катя пришла тогда домой взволнованная, ее как будто трясло, и она сразу же шмыгнула в свою комнату. Там она включила музыку и начала листать журнал. Мама подошла к ней, и Катя рассказала о Владе, и о том, что ее спас Владимир Алексеевич. Но все это вышло настолько сумбурно, несколько истерично с маханием рук и нервным смехом, что Света поняла это как очередное Катино приключение. Но несмотря ни на что, сам факт приставания ей не нравился, как и чудачества Влада, она решила поговорить с родителями парня. -Как хорошо, что Владимир Алексеевич, - приговарила Светлана. С докладом Света пришла к Кате спустя два дня после приставания. «Мать вообще махнула рукой на сына. За дочерью-то кое-как приглядывает. А вот отец может что-нибудь и сделает. Да правда, он говорит, что Влад порой уедет на два дня к друзьям, а то и на целую неделю, и не найдешь его. Влада с позавчерашнего вообще дома не было. Теперь тебя Игорь будет возить на учебу, а с учебы ко мне иди на работу, вместе поедем, или когда у Жени -звони мне, я буду встречать на автобусной остановке. Не хочу, чтобы тебя изнасиловали. Если Влад объявиться возле твоей школы, вообще не выходи. Звони мне или Игорю» Такой расклад Кате не нравился, но и ей самой, не хотелось быть изнасилованной. Хотя Влад, казалось больше придурялся. Я могла поверить, что он совершит плохое только в нетрезвом уме, в трезвом же он хоть и вел себя грубо, но вполне добродушно. 10. Было сумеречно, сыро, вечерний молочный туман неравномерно застыл в воздухе и то сгущался в одном месте, то чуть овевал другое. Снег, превратившейся в грязь, хлюпал под ногами у Кати. Обещали еще заморозки вначале марта и гололед. Я хлюпала рядом в более приподнятом духе. Меня не касалась размолвка Кати и Жени. Сегодня он признался ей, что хотел бы отдохнуть на время от и без того не обременявших отношений. Катя сама навязалась погулять, чтобы объясниться. Она хотела сказать, что готова к более серьезному сближению, но не успела, точнее, тянула и тянула. Вытягивала из молодого человека первое объяснение, а тот как не любил юлить и отлынивать, все же посмотрел на нее с глупой улыбкой, прищурив глаза, будто собираясь пошутить и сказал: «Давай на время просто подружим… а то я на каникулы уезжаю к бабушке. Я вряд ли смогу с тобой перезваниваться. У нее нет телефона». Все кроме первой фразы было лишь отговоркой. Женя сам смутился от высказанного откровения и даже покраснел, потом он объяснял Кате, что уедет может даже и на месяц, и неужели она будет его ждать? Неужели ей не будет интересно пообщаться с другими парнями, и он припомнил того, кто оттаскал его за космы в качестве варианта. Это напоминало как незнакомый человек лезет советовать что-то не зная вкуса того кому советует и попадает на самое не любимое блюдо. Глядя на Катину кислую физиономию, можно было понять, что на глаза у нее наворачиваются слезы досады. Кому, если не ей было перенести еще раз те обиды, причиненные Владом, который набросился на Женю, набросился на нее, а теперь еще и заочно предлагался ей в женихи. Вряд ли она обвиняла Женю, ей легче было обвинить того, кого она не любила. Женя уж давно перестал интересоваться Катей, он только ждал подходящего момента, и пропадал то на рыбалке с другом, то на машине в какой-то компании. Она это видела и наоборот придумывала способ задержать мальчика. Несмотря на то, что чувствовала, как навязывается, все равно звонила и сама назначала встречи, а он не отказывался. Но порою мог до последнего протянуть, а потом перезвонить и сказать, что не сможет прийти: заболела мама, брат упал с велосипеда или окатилась кошка. Они гуляли пятнадцать минут по промозглой погоде, и, скорее всего, молодой человек сделал признание так быстро, потому что продрог: он был одет в тонкую весеннюю куртку на тканевой подкладке, джинсы и кроссовки. Почти сразу же после признания спросил Катю: «Ты не замерзла?», будто не видя смысла долее гулять, раз все решено. Как он не хотел расшевелить подружку (ведь Женя не желал оставить после себя плохое впечатление), Катя не шевелилась, она лишь поддакнула, и они, почти не прощаясь, расстались с Женей на остановке. Он не стал дожидаться автобуса, чтобы проводить. Я думаю, что Женя, который не говорил прямо, все равно оставил в девушке надежду. Точнее сама Катя ее оставляла, ведь, как известно, нельзя поверить с первого раза, что тебя бросил любимый человек. Поэтому как бы ее мина не была кисла сейчас, девушка быстро бы отошла и ждала бы, когда приедет Женя. *** «Он придурок…» - напыщенно проговорила мне Катя, больше не комментируя свой вывод. Грязь под ногами хлюпала. Мы шли с остановки. Проходя мимо дома Владимира Алексеевича, неожиданно открылась входная дверь, и словно парализующий, луч света заставил остановиться нас с Катей перед калиткой. Девушка жмурилась на свет, как впрочем, и я, мы обе ждали приветствия, но мужчина не как обычно сразу же по-доброму обратился, а подождал немного, и несколько хмуро произнёс: «Здравствуй, Катя». И уже привыкнув к свету, я заметила, что он так же был сер, как и она, чем-то озабочен, не стараясь скрыть этого. Катя поздоровалась и теперь выжидала. Владимир Алексеевич, такой знакомый, всегда приветливый к ней и ласковый, казалось, в эту минуту стал более чем всегда приятен: он никогда не приставал, пока ему не позволят, не навязывал своего мнения, и уж тем более не бросал. Несмотря на то, что Катя обошлась с ним дурно, он, по-видимому, все еще любил ее и простил. В эту минуту Кате хотелось жалости, и она потянулась к нему как мотылек на огонь. -Владимир Алексеевич, вы, кажется, хотели что-то показать? - задумчиво произнесла Катя, - эскиз? -Не только, - сказал бесцветно Владимир Алексеевич,- еще кое-что. Разве тебя не ждут дома? Мужчина был необычно серьезен, в словах его читалось напряжение. -Нет, мама думает, что я вернусь только через пару часов. -Тогда, - проглотил Владимир Алексеевич - все хорошо. Можешь зайти? -Да. -Это будет долго, давай запрем Дэйзи в сарае? Катя поколебалась, но все же согласилась на предложение, которое меня не устраивало. Но, я -была послушная собака и пришлось подчиниться. Владимир Алексеевич с каким-то каменным лицом закрывал двери сарая, последнее, что я увидела, прежде чем двери были заперты - его несколько мрачный взгляд и некую злобу в глазах, накипевшую за долгое время. Он будто стиснул зубы, чтобы не поддаться то ли смеху торжества, то ли крику обиды. Катя же была равнодушна и доверяла своему «учителю». Мне постелили старую куртку и налили в банку из-под консервов воды. Холодно не было, но уличная промозглость сделала мою шерсть мокрой, и оттого неприятно было лежать на отсыревшей от моих же волос куртке. Сколько точно прошло я не знаю, потому что уснула, но когда проснулась, будто прошла вечность. Неприятно и тяжело было лежать в сырой темноте. Вскоре послышались шаги, и, впустив холодный воздух, Владимир Алексеевич, зашел в сарай, включив свет. Он пришел один, весь нервный и сам не понимающий в чем дело. Начал копаться в углу среди стоящих там железяк, раздраженно и резко отпихивая от себя то косу, то лопату, он взял железный лом и внимательно начал изучать его, точно впервые видел. Я заметила, что руки у мужчины трясутся, а сам он глядит тяжело, мутно. Неожиданный колкий взгляд, кинутый на меня, дал понять, что действия мужчины не предвещают ничего хорошего. Этот взгляд серый обидчивых глаз словно током ударил меня. Я привстала, размяв затекшие ноги. «Хорошо, все хорошо – запинаясь, проговорил Владимир Алексеевич, - не беспокойся, хозяйка скоро придет» - решил он ободрить, но не весело, а нервно, не веря сам своим словам. Он хотел было погладить меня, потянулся рукой, от которой пахло Катиными волосами, но я напряглась и отошла, кашлянула на него, боясь гавкнуть. Тут Владимира Алексеевича словно водой окатили. Он оживился, положил лом в уголок к другим вещам и, нагнувшись, взял ржавый тяжелый топор с серой некрашеной ручкой, хорошенько взвесил его, и обернулся ко мне. «Иди, душа моя, я отведу тебя к Кате, - мягко сказал он, как бывало, говорил Кате «до свидания»». Топор явно предназначался для моей головы, поскольку Владимир Алексеевич держал его тупой стороной. Другой рукой же, сложенной чашечкой, показывал, что даст мне что-то вкусное, а сам тянулся к ошейнику. Пользуясь моментом того что он стоял на коленях, я вмиг отскочила и побежала к входной двери, которую, видимо в задумчивости Владимир Алексеевич забыл закрыть на щеколду. Дорвавшись до ночного воздуха, я сразу же услышала, как об уже закрывшуюся за мной дверь изнутри глухо ударился топор. Знакомая ситуация повторилась, но не прозвучало никаких проклятий. Я побежала со всех ног через огород, а там уж и выбежала со двора Владимира Алексеевича, притаившись в кустах на другой стороне улицы - довольно далеко от дома электрика. Я видела, как темный силуэт нервозно ходил возле своего дома. Выходил на дорогу и оглядывал улицу. Оба фонаря не горели как уже с месяц. Тучи закрыли небо, еле слышно не позволяя луне освещать местность. Напрасно Владимир Алексеевич искал меня. Он не звал, даже фонарика не взял, а просто бродил по дороге, оглядываясь и наклоняясь вдоль обочины с минуты две, а потом ушел домой. Я решила выждать, чтобы дождаться Кати или действий со стороны Владимира Алексеевича. Ночью похолодало, и мне казалось, что я долго не вытерплю, не превратившись в обратно лису. Я боялась тогда одного, что скинув прежнюю шкуру, скину и все свои привязанности в этом обличии - а этого точно допустить было нельзя. Я боялась, что Кате могла понадобиться моя помощь. Пробыв так долго собакой, я и стала собакой по натуре, в то же время, сохраняя сознание девятихвостой лисицы. Где-то через час в гараже у Владимира Алексеевича загорелся свет, впрочем, быстро выключившись. На свой страх и риск я перебежала дорогу и схоронилась в ямке у дерева, поодаль от забора. По характерному звуку из гаража, было понятно - он завел машину, но ушел за чем-то в дом. Через десять минут свет в доме погас. Надо сказать, что на кухне он был выключен уже тогда, когда мы еще проходили вместе с Катей мимо дома, но в боковом окне по-прежнему горел. Входная дверь со скрипом распахнулась, и я разглядела не без волнения, как Владимир Алексеевич выносил на руках что-то завернутое в мешки из-под картошки, и верх у этого чего-то выпирал округлой шишкой, похожей на голову, стянутую на шее веревкой. Аккуратно сходил по ступеням и нес в гараж. Он капался там еще с минут десять и в тревоге вернулся закрыть дверь. А после, оборачиваясь, как вор ушел. Даже машина его как-то торопливо и нервически тронулась с места. Он еще мешкал, закрывая гараж, а потом чуть ли не бегом уехал, пронзая сырой воздух ревом мотора. 12. Я бывала в различных ситуациях, и, казалось бы, жизненный опыт должен был научить лисичку скорее убежать с места преступления подальше, но, к сожалению, он был забыт, как забывалось мной все, что не трогало чувств любви и привязанности. Собака – верный друг, она привязана к своему хозяину. Тоскует, когда он уйдет и радуется, когда придет. Так же и поступали мои чувства, которые стали собачьими. Они порой противоречили лисьему духу, не всегда уступая ему, а порою уходили, когда моей формальной хозяйки не было на виду, и наша связь ничем не поддерживалась. За эти полгода я поняла, что образ собаки – самый оптимальный для меня вариант. Это животное близко лисе, и не составляет труда поддерживать свой собачий вид, даже питаясь одним кормом вместо энергии. Быстро же ушла настоящая Дэйзи из Катиного сознания, несмотря на то, что поначалу девушка удивлялась «позабытым» привычкам своей питомицы, что явно негативно сказывалось на моей репутации, но все-таки привыкла, растолковав заново, как что делается. Я играла роль верного, добродушного животного, готового защитить Катю в трудную минуту и пожертвовать, если было своим благополучием. Но, тем не менее, я являлась, прежде всего, лисой, принявшей облик домашнего животного, и ни на минуту не забывала ради кого приняла этот облик. А теперь, когда положение Кати было неизвестно, я ощущала грусть и пустоту внутри. Рассуждать о том жива ли была еще девушка или не мне не хотелось. Это было неприятно. Это угнетало. Как ни старалась я себя подбодрить, все же смысла находиться долее в собачьем образе я не видела, наверное, потому что резко осознала, что возможно более и не увижу свою формальную хозяйку. Как не хотела, а перед глазами так и стоял Владимир Алексеевич с серым коконом в руках, словно нес мумию в гробницу. Тело неподвижно свисало с его рук, а он бережно держал его, словно младенца. Каменное напряженное лицо выражало сожаление и расстройство. Наверное, он грустил, что так вышло. Я могла бы поверить, что Владимир Алексеевич изначально хотел убить Катю, если бы тот не был таким трусом. Как и Кате, когда он спас ее от Влада, мне было жаль Владимира Алексеевича уже потому, что он был жалок, он не мог так же нагло воспользоваться ситуацией, и скорее всего, сотворил какую-то глупость. Продолжая, сидеть за деревом я и сама не заметила, как вместо одного золотистого хвоста, шестеро моих прежних хвостиков повылезали наружу. Должно быть, я уже приготовилась оборачиваться лисой, а они, не дожидаясь хозяйки, сами проявили нетерпение. За эти полгода они ни разу не подводили меня и не показывались на виду. Выбранный образ оказался очень благоприятен для постоянства. Стало совсем холодно, пошел хлопьями снег, и я, поколебавшись, обернулась лисой, и тут же вздохнула по-новому, по-свободному. Странно было очутиться в старой шкуре. В образе собаки я оказывалась стиснутой правилами поведения, дрессировкой и привитыми мне обязательными привычками, а тут я снова стала лесным зверьком, уже напружинившим задние лапки, чтобы в ту же секунду убежать чащу. Но ведь я была умная лиса, да и к тому же любопытная, не впервые совавшая нос не в свое дело. Переждав ночь за сараем Владимира Алексеевича, я вновь обернулась в первоначальный излюбленный образ молочно-серой кошки, чтобы не привлекать слишком много внимания. Ведь я не могла не проследить, что же будет дальше: вернется ли Катя живая, вернется ли Владимир Алексеевич живой, ведь он мог сотворить сам с собой нехорошее. Это был сильный, но погрязший в каком-то внутреннем комплексе человек, замкнутый и преданный своим идеалам. К тому же художник – человек творческий, имеющий наклонность выражать собственную фантазию в миру. С первого вида, я уже знала, что Владимир Алексеевич, наверное, не раз задумывался о самоубийстве, я как-то чувствовала таких людей не головой, а телом. Иногда у меня могли подняться волоски на хребте при виде тела самоубийцы, как и при виде какого-нибудь человека из толпы, потом совершившего над собой грех. Волоски на спине моей поднялись, когда я видела мужчину, выходившего с коконом. Чтобы не упустить какого-либо происшествия, я не удалялась от дома Владимира Алексеевича. Зализала на крышу дома, забиралась через щелку в сарай, где некогда была закрыта, ходила вокруг гаража и дома, заглядывала в окна, наглухо занавешенные шторами. Проезжала иномарка Лысого несколько раз подряд. Гоняла то туда, то сюда. Все затихало, а через три часа она снова ехала в город. Светлана стучалась к Владимиру Алексеевичу, но вышедшая из соседнего дома бабка – пожилая, за восемьдесят, но еще подвижная София Иосифовна (я однажды услышала, как здоровался с ней Владимир Алексеевич по имени-отчеству) сказала ей, что тот предупредил ее, что уехал два дня назад к своему двоюродному брату в Брянскую область (а прошел всего день с исчезновения Кати). Светлана озлобленная и нервная с красными скорее от бессонницы, чем от слез глазами, пошла дальше в направление остановки. Из-под ее черной шляпки напоминающий шлем выбивались желтые волосы и торчали от сырого воздуха как змеи у горгоны. Фигура ее казалось жалкой, на толстых каблуках Света с трудом перебирала скомкавшийся и посеревший снег, ноги не слушались и заплетались. В конце дороги она упала, и с минуту, сидя на коленях, будто думала, куда идти. Неловко встала и завернула за угол. Затем пришла одна из местных бабок, и София Иосифовна вышла сразу же, не дожидаясь пока знакомая подойдет к двери. Они стояли по обе стороны калитки и громко обсуждали исчезновения девушки. Бабка, которую София Иосифовна звала Никаноровной, говорила, что Катю то ли похитил Влад, то ли она сама с ним убежала, но, что точно было известно, что парень, шальной и обиженный ушел в тот же день, что и исчезла девушка. Я решила проверить, что может таить в себе дом изнутри. Забравшись на чердак, который имел в себе достаточно большую щель в незакрывающейся до конца двери, я пролезла оттуда в предбанник. Дверь в дом оказалась заперта, но внизу была маленькая щелочка, прогрызенная некогда мышкой, и я сильно задумалась, прежде чем обернуться тем, чем обычно питаюсь. Это, наверное, был самый смелый мой поступок в жизни, ведь превратиться в мышь - означало стать жертвой в собственных глазах. Я даже представить не могла, что в случае смертельной опасности обращусь в грызуна, а тут, мне всего лишь надо было перейти на другую сторону, и для этого нужно было попрать все свои принципы. Не знаю, понимаешь ли ты, сестренка, что, будучи всегда животным крупным и хищным, я буквально сама себя унижала уже одной мыслью стать мышью. Наверное, ты уже уяснила для себя, зачем я так жертвовала. Планы мои были более, чем корыстны. Тяжело вздохнув, сглотнув и чихнув, я превратилась в того, кого никогда бы в жизни не захотела превращаться. Ужасное чувство, не хочу даже делиться им. В конце дырочки меня ждал неприятный подарок – темнота, но обнюхав и прокусив ее, я сообразила, что то были всего лишь обои, скрывавшие щелку с другой стороны. Пройдя через тоннель, я очутилась в коридоре с чистенькими деревянными полами, с немного покоцанной коричневой краской. Вопреки обыкновению, кухня в этом доме являлась дальней комнатой в конце коридора, изначально ей предшествовал предбанник и две несмежные комнаты по бокам коридорной тропинки. Мне не доводилось идти дальше предбанника, но периодически удавалось увидеть квадраты картинных рам без стекол во множестве висевших по вытянутому коридору. На этот раз выпало так, что можно было рассмотреть эти небольшие картины. Гуашевые тёмные краски были положены жирными мазками так, что рассматривать произведение хорошо было с дальнего расстояния. Владимир Алексеевич в основном рисовал закаты, и все, что было связано с темнотой. То была темнеющая вода пруда на фоне оранжевого солнца, садящегося вдали, поле, белеющее колосьями на фоне серовато-бледной луны, изгиб реки отражающий, бегущие по воде лунные блики. На многих пейзажах вдали виднелся купол церкви, а на одном, довольно выделяющимся среди галереи темных картин, сама церковь белела среди зимнего дня и золотилась своим куполом на фоне голубого неба. Все эти произведения были очень просты, имели скудную гамму красок, но были интересны игрой контрастов, и от резких сочетаний (оранжевое солнце – темная вода, белая луна – черное небо – светлые колосья) весьма производили впечатление. Одна из комнат была спальня со старой тахтой, передними ножками которой служили кирпичи, подставленные по обоим бокам. Плед на ней лежал идеально гладко, будто его только, что постелили, на стене висел преимущественно красный ковер с каким-то неясным орнаментом, какими славились все ковры, висевшие в то время на стенах. Напротив стоял телевизор, вытащенный из розетки, под ним магнитофон. По одной стене располагались два шкафа, а на свободном месте были развешены совсем маленькие пейзажики в самодельных рамочках, порою даже из простых прутиков. Другая комната являла собой будку педантичного электрика. На самом же деле это была довольно просторная комната, правда загромождённая ящиками различной техники и коробками с приборами, расставленными в ряды настолько аккуратно, насколько это возможно было сделать. Возле одной из стен стояло сооружение наподобие огромного шкафа с выпирающим большим столом, возле которого стоял маленький железный стульчик. В общем, я пожелала поскорее закрыть дверь. На кухне я обнаружила точно такую же картину с церковью, что висела в коридоре, только в разы больше и уже на фоне летнего пейзажа. Это была великолепная картина, которая так и привлекала глаз своей простотой и в тоже время натуралистическими формами. Кухня так же блистала чистотой, как и остальные комнаты. На плите ни стояло никакой кастрюльки, на кухонных тумбах – тарелок, всякая мелочь типа спичек и варежек была распихана по уголкам. Даже тряпка для стола лежала, свернутая квадратом возле мыльницы и стакана с зубной пастой и щеткой на раковине. Посуда была помыта, полы подметены, веник облокотился на косяк двери. Телевизор на кухне, как и в спальне, был вытащен из розетки. Казалось, Владимир Алексеевич, заранее сделал эту уборку, прежде чем, совершить свой нехороший поступок. Я припомнила слова его соседки об отъезде и представила, как бедный электрик ломает себя и отваживается на безнравственное дело, холодея и приготавливаясь, чтобы его не уличили, а потом скрывается куда-нибудь на месяца два, сообщая соседки заранее день отъезда. Эта подготовленность растаивала, как могло расстроить ребенка отнятая у него игрушка, подаренная несколько минут назад. Слова Софии Иосифовны отняли у меня надежду, а изучение внутренней обстановки дома и вконец подтверждало, что Владимир Алексеевич мог приехать. Все так и портило мои планы. Изначально я не заметила маленького квадратика, заткнутого за зеркало рядом с рукомойником. Этот кусочек бумаги мог был пометкой ему самому, кем-то посланным ему письмом и вообще чем-угодно. Я с интересом взяла тетрадный листик в клеточку, сложенный вчетверо, и аккуратно развернула. Глаза мои быстро пробегали по строчкам с резким, похожим на изгибы проволоки почерком. Он заполнял каждую строчку, будто какой ребенок решился разрисовать клеточки страницы паровозным паром из прошлого века. Надо было время, чтобы разобрать каждое слово. А я не знала, есть ли оно у меня, но подозревала, что есть и с лихвой, поэтому усевшись на полу начала читать. Владимир Алексеевич был еще тем плутом. Он, и сам до конца не знал, что будет делать, поэтому хотел оставить себе шанс на возвращение, даже записку спрятав не на видном месте, тем самым, оставляя возможность, чтобы ее не прочитали. Всего полстраницы было написано «паровозным» почерком, который повествовал: «София Иосифовна, простите, что сразу вам не сказал, я решил уехать месяца на два, а то и на полгода и больше, чтобы отдохнуть от М. Не беспокойтесь, вы же знаете, что я мало куда ездил, поэтому мне захотелось поменять место. Я буду вам очень благодарен за присмотр за домом». И подпись снизу с левой стороны: «Владимир Отрадов». О, как же упоительно было это читать. Я чувствовала, что наконец-то обрела возможность то, что хотела сделать с самого начала. Владимир Алексеевич, сам того не подозревая открывал дорогу лисичке. Какое мне дело было до того, что он подумает, когда я через полгода уже точно наиграюсь? какое мне дело, что может начаться? Да какое мне дело до того, я искажу сознание, отдавших свое доверие мне людей. Я – шестихвостая лисица, которой дана возможность превращаться в любое живое существо. Плутоватая, и в то же время наивная, интересующая жизнью других людей, как своей собственной, всегда в своих мечтах ставила себя на место того с кем общалась. Но никогда мне так не хотелось стать человеком, как в эти полгода. Я желала этого, хотела получить всю ту любовь, которую дарили Светлана с Игорем Петровичем, Женя, и даже Владимир Алексеевич. Я бы все устроила по-своему. Может быть, я и не отдавала себе отчета тогда, но сейчас понимаю, что я с самого начала, как только увидела ее, захотела стать Катей Облонской. Часть 3. Дверца в Рай Но в бурю гибнущим судам Друг другу не помочь: На миг столкнули волны нас И разбросали прочь. Мы оба изгнаны людьми И брошены в тюрьму, До нас обоих дела нет И богу самому, Поймал нас всех в ловушку грех, Не выйти никому. Оскар Уайльд. Баллада Редингской тюрьмы 1. Слиться с образом Кати мне помогли два предмета, случайно оставленные Владимиром Алексеевичем в предбаннике, которых я поначалу и не заметила – до того была возмущена мыслью о превращении в мышь. В этой комнате особенно ощущался Катин запах, но я поначалу и не понимала откуда он исходит. То была маленькая ниточка, будто берущая начало из уголка. Как оказалось под скамейкой в самом темном месте лежали два пластиковых пакета с нарисованной на них девушкой в белом топике и джинсовых шортах. В первом и большом лежал полный комплект Катиных вещей. Одежда была аккуратно сложена и спрессована так, что туда поместилось даже вельветовое пальто, а во второй маленьком – черные волосы, крепко закрепленные с двух сторон тонкой резинкой, какой обычно заматывают деньги или пакеты с мелкими деталями. Но, что самое интересное в тот вечер, когда мы гуляли с Катей, она имела распущенные волосы, а теперь без сомнения ее туго сплетенная и гладко отрезанная коса, так что на срезе не выбивалось ни одной волосинки, лежала передо мной. Это обстоятельство насторожило, ведь вряд ли самоубийцы делают сувениры на память (я все же надеялась, что Владимир Алексеевич не захочет больше иметь с этим миром ничего общего), но прикинув, что этот плутоватый человек оставил себе отходную, то, естественно, он может и захотел оставить себе и сувенир. Впрочем, это был бы плохой сюрприз для Софии Иосифовны, которой по всей вероятности, электрик передал ключи, чтобы та приглядела за домом. Записку для нее я оставила за зеркалом. А вещи вместе с волосами через чердак вынесла из дома. Было темно, холодно. Внезапно стукнули морозы, и ночью уже начинала образовываться на некогда подтаявших дорогах наледь. Кончался третий день пропажи Кати, начиная с того сырого вечера. Я стояла в темном сарае и без труда припоминала прямоугольную голову, волосы, пахнущие лаком, небольшие карие глаза, будто две точки, выдающиеся скулы, которые Катя любила подчеркнуть какой-нибудь темной маминой пудрой, тонкий нос с маленькими крыльями, тонкие темные губы (синевшие даже при всяком поводе на холод), тонкие округлые выщипанные брови, маленькие зубы. Начала припоминать тело: широкие по сравнению с мальчишескими бедрами плечи, не развитая грудь, клякса родимого пятна на лопатке, большие ладони, вытянутые мужские пальцы. Вспомнила даже про черные торчащие волоски, идущие по Катиным рукам до локтя и немного проходящих по руке до плеча. Про шрам на запястье правой руки, оставленный от стекла, пробитого еще в детстве руками. Каждая деталь была важна, ведь мне предстояло мыться в одной бане со Светланой, а кому как не ей лучше всех знать тело своей дочери. Я сосредоточилась и без труда приняла образ голой девушки, сохраняющий в себе полностью Катины черты вплоть до темных ее ногтей, остриженных как обычно она делала под корень (отчего руки еще больше казались мужскими). И первое же, что я почувствовала, так это был страшный холод, сковавший меня на месте. Не медля, второпях я начала одеваться. В пакете лежала вся Катина одежда вплоть до трусов в желтый горошек и такого же в горошек с рюшками бюстгальтера на поролоновой подкладке. Оказалось, не так-то просто нацепить на себя все это добро в условиях холода, к тому же длинные волосы до плеч лезли в лицо, и я несколько раз упала, то убирая их назад, то подтягивая на себе узкие джинсы. После я поняла, что Катя вообще любила узкую одежду, она делала ее более худой и лучше обтягивала зад и грудь, но тогда я, было, решила, что не достаточно точно воспроизвела размер девушки и наверное прибавила ей килограмчиков пять. Завязав шнурки на ботинках и выправив волосы поверх пальто, я уже чувствовала как потекли сопли. Я редко болела, но очень возможно, что тело довольно ослабло, потратив много энергии на то, чтобы приобрести человеческий вид. Вообще приобретая чужой образ, мне было и не чужды как сильные стороны этого образа, так и слабые. В том числе похудение или потолстение, поседение, и даже старение. Принимая образ девяностолетней старушки, я не рисковала помереть от сахарного диабета только лишь потому, что умерло бы это тело, и я снова бы очутилась бы в прежнем образе лисы. Как же необычно снова было очутиться в образе человека, ходить на двух ногах и совсем не иметь хвоста. Я очень надеялась на то, что проказники меня не подведут, хотя бы на людях. Пробираясь на поле через забор, я попробовала что-нибудь сказать , а точнее спеть: «Куда уходит детство…» и получилось очень недурно в качестве воспроизведения нужного голоса и, конечно же, плохо в качестве мелодичности, но и у Кати тоже был очень плохой слух, и петь она не умела, хоть периодически и припевала с завываниями своему магнитофону. Несколько раз споткнувшись на снегу, я обошла улицу кругом и зашла с главной дороги. А после уже по знакомому пути добралась до бардового грустившего в это время дома. Вошла в калитку и, завернув за угол, позвонила в дверной звонок. Окна в ночную пору еще горели. Видимо, меня, а точнее Катю дожидались. За дверью послышался быстрый топот, и Светлана открыла дверь в знакомом мне бардовом махровом халатике, висевшим у нее до самых пят. Из дома пахнуло теплом, и я невольно вобрала в себя полезшие сопли, издав характерное шмыганье, и очень шаблонно произнесла в глаза округливший взгляд Светлане: «Привет, мама!». Как у меня только не хватило ума еще поднять руку, чтобы похлопать по плечу (как бывало не раз со мной в образе человека, желающей поскорее сблизиться с собеседником)? Ведь так меня и намыливало это сделать, чтобы поскорее снять напряженную обстановку. Катина мама с минуту разглядывала она, а после у Светы проступили слезы и, схватив меня за плечо, та потащила лжедочь в дом. -Ты посмотри, кто явился!? – и с истерикой произнесла Света, - она еще и улыбается! Мы тут ночами не спим, а она где-то шляется. Я влетела с подачи Катиной мамы в кухню так быстро, что чуть ли не перегнувшись через голову уже хотела было упасть, как меня поддержал Игорь Петрович, выскочивший из комнаты в спортивных штанах и без футболки. Ему я не стала говорить «Привет», боясь такой же реакции и готовясь быть потрясаемой за плечи. Но нет, Лысый, как и всегда это происходило в противовес Светлане, взял меня за оба плеча и прижал к своей могучей волосатой груди, хлопая и гладя по спине, довольно жестко, но с такой теплотой и любовью, что я готова была бы вечно стоять так в объятьях. -Ты думаешь, что все позволено? – и она отняла меня от Лысого, заставила открыть рот и дунуть (оттуда могло пахнуть только водой), поскольку в эти три дня я совсем ничего не съела, возбужденная событиями и не думавшая о голоде. Возможно, что реакция Светы на мой поступок была бы иная, если бы мое лицо не выражало такой невинной радости, и вообще я бы пришла более потрепанная. Оборванная, и без волос на голове. Я же представилась ей смущенная, чуть скрывающая улыбку радости, в хорошем расположении духа, правда периодическая сморкающаяся в данный мне платок. -Уже и в милицию объявили, и на Влада заявление написали, что он напал на тебя тогда, а ты… ты… - Света запиналась, она расплакалась на полуслове и уткнула руки в ладони. -Не плачь, мамочка, со мной все было в порядке, я просто была у подружки. -У какой еще ты могла быть подружки? – резко спросил Игорь Петрович, сложа руки на выпирающем круглом животе. -У своей. -Ты нормально можешь объяснить, - строго сказал он, не впадая в эмоции как это делала Светлана. Казалось, теперь он злился от того, что я как будто и впрямь проявила инфантильность, а не пропала по какой-то важной причине. И тут лисичка, не особо учившаяся правдоподобно врать, рассказала, что была у некой подружки, которую подцепила после расставания с Женей. Ее звали Аня, и она предложила мне съездить в Москву (всего лишь два часа от М. на электричке), откуда сама приехала вместе с компанией ребят. И мы поехали, я провела у нее на съемной квартире три дня, где мы смотрели по видику фильмы и вообще шутили и пили безалкогольные газированные напитки. Да, уж что там лукавить половину я и припомнить не могла. Я особо не утруждала себя в выборе истории, зная, что люди, которым я ее рассказывала, все равно ничего не оставалось как поверить мне. Светлана и Игорь Петрович знали, что перед ними Катя и не могли ничего другого себе предположить. Правда, Катя могла потерять память, быть пьяной или просто свихнуться, но то была дочь Светланы и падчерица Лысого, и больше никто другой. И поэтому мне всего лишь надо было рассказать то, что не нужно было ничем подтверждать. На адрес квартиры, на какой отдыхала – я не знала, меня просто привели обратно на вокзал, не оставив телефона и координатор. Я могла назвать имена, но не припоминала точно фамилии, однако же, имела возможность прекрасно всех описать. -Господи, да дай посмотреть на твои руки? Тебе случаем ничего не пытались объяснить на религиозную тему? – вспыхнула Светлана, разглядывая запястья и изгибы локтя, чтобы в чем-то убедиться. -Тебе не давали каких-нибудь таблеток? – строго и озабоченно спрашивал Игорь Петрович. Я сначала не поняла, что они имели в виду, но пробубнила что-то про то, что давали, для убедительности. При этом говоря, что ничего не помню, и что-то было там в фильмах про религию (уж что, а на эту тему фантазия была моя богата). Но не стала распускаться, а скромно заявила о провалах в памяти, пытаясь изобразить Катин непостоянный истеричный смешок. После, я только поняла, что существовали секты, которые вербовали людей. И Светлана, Игорь Петрович, психолог и милиция сделали вывод, что я легко отделалась от одной из них. Правда, медицинское обследование было неприятно, но оно ничего не подтвердило, потому что я мало дала им себя обследовать. Я не позволила гинекологу забраться мне под хвост и не дала кровь на анализ, боясь, как бы это не выдало меня. Игорь Петрович очень возмущался этому, а Светлана стояла за меня. Я видела как она, чисто по-женски поддержала отказ от этих анализов ради того, чтобы потом сблизиться с дочерью и та сама ей все откровенно высказала. После того как закончилась истерика Катиной мамы, она как змий стала виться вокруг дочери, чтобы совратить ее на откровенность, пытаясь сблизиться с ней путем лжеподдержки и согласия со всеми ее мнениями. *** Это была, если не победа, то захват позиций соперника. Меня приняли, хоть и не очень радушно, то была вина лисички, не задумавшийся скрыть свою радость. Но после я поумерила пыл. Меня не мало расспрашивали, думаю, часов до четырех утра. Зато потом, на следующий день, муть улеглась и в доме стало все по-прежнему, как бывало в общий выходной день у Светланы, Игоря Петровича и Кати. Правда, приехала сестра Соня, которую я видела всего лишь один раз, с трехмесячным ребенком на руках, хлопающим на меня глазами. То была серая мышка, похожая на Светлану со светлыми русыми волосами, голубыми глазами и маленькими губами, невысокая и худенькая. Она целовала меня и просила больше так не пропадать. Я согласилась не попадать, не задумываясь солгав. Я жрала ее любовь и заботу, каждая слезинка, пророненная в мой адрес была уложенной золотой монеткой в сундучок. Я жирела на энергии, запасаясь до будущих времен. Соню растрогал даже мой насморк. Она, не боясь, совала мне своего малыша, который лишь пускал слюни, и все время старалась лезть с каплями для носа и носовым платком. -Бедная ты моя, как же эта девочка не заставила тебя остаться в Москве? – чуть ли не плача и веруя каждому моему слову, произносила Соня. -Ну, у нее и своих подружек много. Наверное, я не слишком-то ей понравилась. -Может, это она была под какими-то наркотиками? Так бывает. И тебя приняла за кого-то другого? – делала круглые глаза Соня. -Может, - я отвечала ей совершенно серьёзно, будто она лучше меня знала как обстоит дело. И все то мои внезапно появившиеся родственники уповали на наркотики, а я столько слышала о них, что представляла их как конфеты, которые используют злые люди, чтобы порабощать добрых. Да и до сих пор плохо представляю их действие на организм. Несмотря на то, что все внимание было приковано ко мне, я не ощущала неудобства, я купалась в нем, чувствуя огромный подъем сил, совсем было забыв о том, что действительно не являюсь Катей. Я была в той же семье, что и раньше, но теперь могла говорить и делала все по-своему, совсем позабыв о том, что некогда была собакой. Да и люди кругом не говорили о Дэйзи, будто ее никогда и не было. А ведь я не задумалась, какую раньше незначительную роль играла по сравнению с дочерью Светланы, я всегда считала себя значительной, просто находиться в тени для меня было самое оптимальное, поэтому и не претендовала на всеобщую любовь. Теперь же я считала себя обязанной принимать все то, чего давали, обязанной быть всеми любимой, а если бы это было не так, то и обида бы была велика. Катю как бы и не спрашивали о собаке. Она призналась, что прежде чем уехать отпустила Дэйзи на остановки электричке, что находилась близ Растякова. Дэйзи знала, как дойти домой и поэтому девушка не волновалась о своей питомице. Но все же этот вопрос был поднят Светланой через несколько дней. -Не хотелось бы тебя огорчать, но мы решили отвезти Дэйзи к бабушке. Там ей будет привольней. Ты ее совсем забросила. -Она по мне скучала? -Не очень, она больше скучала по вниманию. Мы так переживали за тебя, что совсем не было времени за ней приглядывать, поэтому и отвезли бабе Нине. -Я смогу ее навестить? Светлана делала озадаченную мину и с грустью говорила: «Сможешь. Только не сейчас». -Давай завтра, - не унималась я, - я соскучилась по ней, и заодно проведаем бабушку. Катина мама молчала. Одна ложь влекла другую, и если у маленьких детей получается врать так легко, да только потому что они ее легко и забывают, взрослые же обязаны помнить свою ложь, пока не предстоит сознаться, либо всю оставшуюся жизнь (если это действительно что-то серьезное). Вмешался Игорь Петрович: -Катя, ты бросила свою собаку, теперь она будет жить у бабушки. Когда мы соберемся к ней, а это будет не скоро, то тогда и увидишь ее. Сейчас мы со Светой никак не можем отойти от твоего поступка. Он был так строг и серьезен, что я оставила этот вопрос без препинаний, но, тем не менее, сделав расстроенное лицо. Итак, Катя разделила участь своей собаки, исчезновение которой она не прочувствовала до конца. Об ней тоже в дневнике жизни Светланы и Игоря Петровича было написано: «Она пропала, мы расстроены», и «Она нашлась. Мы счастливы». Я не знала поведут ли они в дальнейшем в отношении меня, как повела себя Катя в отношении Дэйзи, ведь чувства человеческие более сложно устроены в по отношению к другим людям. В них много коварства, и еще больше сознательного притворства и несознательного эгоизма. 2. Оставалось всего лишь несколько дней до весенних каникул, которые должны были начаться после восьмого марта, и решено было не отправлять меня сразу школу. Тем более насморк, начавшийся в первый день возвращения, серьезно усилился, и к моему величайшему огорчению перешел в грипп. Но все же я почерпнула из этой болезни все выгоды положения больной. Еще более приковав внимание к себе. Поначалу мне не нравилось, что меня собирались пичкать микстурой. Светлана подносила ложку к моим губам, и я как бы нарочно чихала и тут же обливалась ее содержимым. Так могло продолжать до трех раз, пока Катина мама, хныкая, не уносила лекарство, жалуясь на меня Лысому в соседней комнате. Тот уже без церемоний приходил с пузырьком и ложкой, наливал при мне почти до самых краев коричневую жидкость, и приговаривая строго: «Если разольешь, больше не получишь…» совал мне в рот ложку. Такое условие казалось сказано страшно и внушительно, что я принимала противное лекарство, боясь не того, что не получу больше, а то что получу, но в совсем другом виде. В один из таких гриппозных дней причалила Алина, которой безумно интересно было, где же могла пропадать ее лучшая подруга. Она была сильно накрашена (зеленые тени, бардовые губы), видимо еще не отойдя морально от праздника, и одета в красную кофту с цветочками типа роз по круглому вырезу декольте. Покрасившая еще в более белый цвет волосы, чем раньше, она теперь напоминала русалку, вышедшую на путь гетеры, или же ведьму из какого-нибудь фильма ужасов, где героиня обязана сексуально выглядеть и в то же время устрашать своим роковым видом. -Ну, и где ты была, милочка, - небрежно задавала вопрос Алина, как бы издеваясь над моим молчанием и с то же время, что я вмиг расскажу ей правду - только не пудри мне мозги насчет секты. Я и без того слышала это от твоей мамы. А знаешь ли ты, где сейчас Влад? -Не знаю, - простодушно ответила я, не глядя ей глаза и рассматривая журнал будто не интересовалась гостьей. -Я думаю, что он где-нибудь пропадает, - продолжала я беспечно, мне и дело не было до Влада. -Конечно, пропадает где-нибудь! – раздражилась неприятная собеседница. - Моя сестра говорит, что его сестра сказала, что он сбежал к своей бывшей. Теперь они снимают с ней квартиру в городе. Представляешь? Выходит, что он на самом деле не нажирался, как все думают, а наоборот искал место, где можно жить. Прикинь, если бы он тебе предложил вместе с ним жить тебе. Как бы весело было. -Очень, да вот только мне это не нужно. -Я понимаю, но разве не приятно? -Совсем нет. Наконец-то я от него отделалась. Алина с чувством вздохнула (так, что казалось бы все розы на ее воротнике мог ли бы разом облететь). Она начала посматривать по сторонам, будто подбирая нужную тему. -Ну, а все же, что произошло? Где ты была? – глядела Алина в мои открытые честные глаза, наивно взирающие на нее. -Я просто была в гостях. Аня – девчонка из Москвы, пригласила меня, и я неплохо повеселилась в ее компании… На этом месте я начала рассказывать старые, и походя сочинять новые детали, которые, впрочем, ничем особенно не проясняли ситуацию. Я уже более конкретно говорила, какого цвета обои были в комнате, на каком диване мы сидели (не слишком-то и упругом, старом и дырявом), что коричневый деревянный пол не был покрыт ковром, и клякса на обоях над дверным косяком напоминала раздавленную муху. Алина хмурилась, надувая красные губы, по всему ее недовольному виду читалась обида. -Да, почему ты мне не хочешь ничего говорить? А что же Женя? -Я не понимаю, зачем тебе Женя? Он уехал к бабушке, - неохотно буркнула я, не желая говорить о человеке, судьба которого меня теперь не интересовала. -Ну как же, разве ты и про него ничего не скажешь? На что ты обижена? … - Алина будто бы хотела сама мне сказать на что я могла быть обижена, но промолчала. -Да ни на что, - замешкалась я, не зная выдумывать что либо или просто быть обиженной Откровенно говоря, я боялась Алину. Эта сосательница энергии, при удобном шансе могла легко разорить меня, поэтому не стоило Кате с ней теперь иметь дело. Единственное, чего мне хотелось, так это выпроводить Катину подружку за дверь. Между нами состоялся пустой диалог, в котором Алина всячески пыталась выведать у Кати хоть долю, похожую для нее на правду и, плавая, она все же нащупала дно, которое я могла предоставить ей за правду. Алина как акула набросилась на кусок мяса в виде истории «расставания» с Женей. Я в отличие от Кати уже на совсем считала наши отношения расторгнутыми. Этот индивид не смог бы дать мне нужной энергии, а я в свою очередь не желала жеманиться. Мне нужен был тот, кто бы готов был присмотреть за мной как за маленькой девочкой. Терпеть все мои капризы и в то же время любить их. А Женя и сам мог скапризничать. Игры в дочки матери меня устраивали, когда я была собакой. Не очень – то я хотела делиться подробностями с этой радовавшейся каждому кусочку Катиной истории девчушкой. Я не умела хорошо изложить факты. Путалась, терялась, тянула. Но Алина не сдавалась и все же мы общими усилиями выяснили, что Женя – хам, что он и не собирался со мной мутить с какими-то серьезными намерениями, и что вообще изменяет мне с Бледноусовой (нашей общей одноклассницей, некрасивой прыщавой блондинкой с кошачьми манерами и по слухам переспавшая со всеми парнями в классе). Алина, не выдержав отсутствия у меня интереса, все же мельком рассказала про подробности своего романа с Серегой, что, впрочем, не несло в себе ничего примечательного: он не любит селедку, а она сделала салат под шубой; он любит морковь, а у Алины аллергия; Серега купил новый велосипед, и они вчера его обкатывали (это было до умиления не серьезно для столь взрослых молодых людей); он подарил ей на восьмое марта букет роз, огромный чупа-чупс и плюшевого мишку. Алине нравилось говорить о мелочах, которые показывали совместную с ее парнем жизнь. Неприятные детали показывали насколько малы их претензии к друг другу, а приятные детали, насколько обходителен Серега даже в мелочах. Алина хвалилась, как умеет хвалиться молодая жена, рассказывающая об уюте дома, не намеренно подчеркивающая тем самым этот уют. Может, у Алины и не было намерения выставить напоказ свое благополучие, но уж точно не поделиться своим маленьким счастьем. Мы расстались в крайне напряженных отношениях. Я холодно проводила ее до порога. Она все ждала разъяснений на, что я могла обидеться. -Если что-то новое будет, обязательно звони мне, - добродушно проговорила Алина, пытаясь показаться отзывчивой. -Если что-то будет, ты узнаешь первая, - ляпнула я ее собственные слова. Получилось чересчур иронично, и если бы я не была уверена, что Алина не предполагает о существовании девятихвостых лис, то точно могла бы подумать по ее явно подозрительному взгляду, что она лишь издевается надо мной, притворяясь будто не знает моей тайны. 3. Еще холодно по утрам в апреле. Темно и поначалу хочется обратно вернуться в дом в теплую постель, но свежий промозглый воздух пьянит, и мои ноги сами начинают бег от садовой калитки и до конца улицы, к пруду мимо кладбища. Я бегу неспешно, человеческое тело немного тянет к земле, чувствуется грузным и не таким энергичным как лисье, но с движением оно разгорячается, становится более подвижным. Я уже ощущаю полет. Холодный воздух врезается мне в нос и не охлаждает, холод на висках из-за ветра и туго зачесанных в хвост волос постепенно пропадает. Добегая до остановки, я уже начинаю захлёбываться свежестью раннего утра. Поворачиваю на проселочную дорогу, длинную и обсыпанную крупным щебнем. Провожаю палатку-вагончик, помойку, обставленную серыми плитами с ромбическим выпуклым рисунком, кладбище, вокруг которого растут редкие деревья. На многих могилах выделяются из серой массы апрельского утра яркие цветные венки искусственных цветов, особенно те, где есть малиновые и белые цветы с золотыми лентами. А дальше скучные торчащие по обеим сторонам дороги пожухлые трубки борщевика. Они стоят как колья разрушенной пристани: серые, никому не нужные, сгнившие под влажностью времени, лишь напоминают о том, что летом здесь вырастут новые лопухи, еще более никому не нужные и колючие. Я думаю, у человечества за десятки лет выработалась такая ненависть к этому растению, что проходя мимо в компании кто-нибудь обязательно заметит или подумает про себя (не удивлюсь, если вся компании подумает разом), глядя на обильно растущий борщевик, что хорошо бы вырвать его с корнем, чтобы не досаждал. Потому что не нужен и опасен. Я похожа на этот борщевик. И каждый раз, пробегая мимо этих трубок думаю: «Вот вырастишь, никому не нужный, потом тебя скосят, а ты все равно вырастишь и будешь расти и цвесть. Не нужные всегда больше всех тянутся к свету». Лысое серое поле с кашицей травки то и дело проглядывающей в грязно-сероватых проплешинах, покрыто подтаявшим и снова замерзшим снежком, уже прошлогодним. Скоро май. Свинцовое небо, висит над этой плоскостью, вдали виднеется еловый лес. Слышно бряцанье грузовых вагонов, неторопливо идущих по железной цепочке караваном. Я уже захлебываюсь от быстрого бега. Слишком скоро разбежалась, не рассчитав силы. Даже ноги устали. Остановилась, чтобы передохнуть. Тело так и пышет жаром. В горле бухнет горячий ком. Недалеко, по левую сторону, уже раскинулась темная мутная гладь пруда под такой же мутью ртутного неба. Я бегу по неровному грязному ковру дороги и поднимаюсь то на горку, то спускаюсь с горки. Кроссовки тяжелят ногу от налипшей грязи. Перехожу на обочину и шуршу ломающимся снегом. Спины водорослей торчат из воды шершавой губкой. Добегаю до камня (или точнее сказать разваленного бетонного блока) у изголовья пруда. Смотрю на небольшой спуск вниз в овражек по другую сторону пруда, где валяются битые стеклянные и пластиковые бутылки преимущественно из-под пива, вина и слабоалкогольных напитков. Тут же растет и яблонька. Сейчас она такая же серая и неприметная как и остальные деревья, а в августе дети (и не только) полезут на нее и будут срывать плоды. Посветлело, и я бегу уже по другу сторону пруда с более ровной дорогой. Тут стоит одна деревня: еще более маленькая, чем Растяково, здесь всего лишь одна улица, а за деревней – железная дорога. Не буду утомлять, тебя сестренка, описанием обратного пути. Обратно я вернусь сама. *** Вся разгоряченная и пробудившаяся я открываю входную дверь. Светлана еще бегает по дому в комбинации и ищет свои брюки. Она как всегда уже накрашена, но еще не проснулась. -Доброе утро, мамочка, - спокойно отвечаю я ей на ее недоуменное выражение. Вот уже целую неделю Светлана недоумевает на мои пробежки по утрам. Недоумевает она, прежде всего, не потому, что я бегаю, а потому, что я встаю полседьмого. Даже на прием к врачу Катя раньше просыпала и порой ей приходилось потратить несколько дней, чтобы расшатать себя и встать пораньше, чтобы занять очередь и успеть хотя бы из последних. Светлана немного присматривается ко мне, говорит: «Доброе…» и снова идет искать брюки в спальне. Я аккуратно прохожу в комнату. Мышцы на ногах приятно болят. Это тело порою доставляет удовольствие своими слабостями. Какая-то тряпочка торчит внизу между креслом и стеной. Я подбираю Светланины брюки и говорю: «Мама, я нашла твои штаны», как если бы я могла сказать Фок: «Я нашла шкуру от твоей прошлой добычи». Постоянно сопоставляю свою реальную маму и Светлану, которую теперь обязана так называть. Это нелегко, потому что все-таки приходится постоянно вспоминать человеческое в Фок и звериное в Свете. В Светлане есть мелочность, самодурство, тяготение к сплетням, но в то же время доброта, сочувствие и желание угодить, правда, чтобы самой показаться хорошей. Она щебечет как малая пташка, когда ругается, и выходит много маленьких деталек из одной целой проблемы, но стоит просто убрать проблему и комната как будто пустеет, Свете становится не о чем и поговорить. В Фок есть самоуверенность, ревность, эгоистичность (этого в Свете тоже хватает), резкость и агрессия, но в то же время сильная привязанность к своим родным, т.е. к нам с тобой. Желание быть независимой и зависимость от своих чувств любви бьются как две волны друг об друга, и не всегда последняя пожирает первую. Очень тяжело рассуждать о Фок положительно, ведь она так мало проявила хороших черт, но в то же время все ее негативные черты были направлены на то, как ей казалось (или мне казалось?), чтобы сделать мне лучше. Если бы передо мной встал выбор, то я бы предпочла все-таки Фок. Несмотря на то, что от нее как как и от Светы шума очень много. Просто Света более неотвязчива. Она прилепилась к Кате, будто к своему близнецу, действия которого чувствует и у себя. Фок же соблюдает дистанцию. Она не лезет в мою душу, просто желая, чтобы я придерживалась ее указаний. Она не расточает энергию почем зря, и в то же время не стремится выкрасть ее у меня. Я всегда ее люблю, когда нахожусь на расстоянии. Свету же я не люблю, где бы она ни была от меня, но уважаю, как человека серьезного и рассудительного. В образе Кати я отдаю дань уважения ей как своей матери, воспитывающий дочь все пятнадцать лет, в образе Кати я не грублю и вообще веду себя очень скромно, не пытаясь сильно имитировать ее манеры и выражения. Светлана скоро выбегает из комнаты и тут же берет свои брюки. В этом доме не принято говорить домашним «спасибо» или «доброе утро». Зачем? Ведь помогать – это в порядке вещей, как и в порядке вещей лениться и не помогать. Само слово «домашние» не предполагает благодарности за сделанное в доме, поскольку это вменяется в обязанность. Она даже не глядит на меня и тут же начинает одевать брюки. Те быстро и легко скользят поверх тонких лайкровых колготок. Черная кофта уже одета. Света тут же идет за пиджаком в прихожую. Поверх него одевает свое пальто, то в котором я тогда ее видела упавшей на дороге. И непременно: сапоги на каблуке (невысоком, в форме рюмки) одеваются последними (может от нее Катя взяла эту манеру). Света молча выходит из дома быстрым шагом, оставляя меня стоять посреди кухни, впившись в ее уходящую тень. Как бы то ни было, я все равно ощущаю чей-то взгляд за собой в доме, поэтому всегда на чеку, не стремлюсь проявить лисьи манеры, даже оставшись одна. Завтракаю кашей: овсянкой или пшеной, но однозначно на молоке. Очень приятно питаться человеческой едой и выбирать себе кушанья самостоятельно. Иду одеваться. Подобранный Катей гардероб не слишком-то приятен. Это облегающие джинсы, облегающие кофты с какими-то певицами, водолазки с узким душащим воротником, даже лифчики мне ее очень неудобны, и я не вижу причины носить их на плоской груди. Тем более я нашла пару-тройку приличных вещей, скрывающих все несовершенство подросткового тела. Сегодня я одела коричневый свитер со спиралеобразным синим рисунком и джинсы - клеш. В чем-то похожа на хиппи, но это удобно. Чуть позже, в летний период моя одежда стала намного привлекательнее и откровеннее. Подхожу к зеркалу в гостиной и расчесываю темно-русые волосы чуть ниже плеч. Делаю пробор направо. Завязываю в жидкий хвостик. Я уже успела почистить зубы после еды, а умылась еще до выхода на пробежку. Уже светлеет в окне. Заколка со стрекозой так и висит на зеркале нетронутая. Она теперь служит украшением интерьера, но все же она мне очень по вкусу, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не взять. Но все равно как бы нарочно, стрекоза через дня два перемещается в мою комнату. В тумбочку. Но сейчас не об этом. Косметика меня мало волнует, и хоть ее и разглядываю с интересом, открыв боковую дверку трюмо, но все же не мажусь. Нюхаю лаки для волос, рассматриваю цветные картинки муссов и кремов. Какие-то балончики, пластиковые, пузытые баночки: матовые и глянцевые столпились неаккуратно передо мной. Так и хочется посмотреть в каждую. Но я оставляю все как есть. Половина уже просмотрена, а со второй половиной я успею разобраться. Я уже собираюсь выходить, как на кухню вплывает, словно морская корова (видела ее в передаче о живой природе), Игорь Петрович. Он заспан, бредет, чтобы съесть будербродик или попить водички (чайку, газировочки). «Доброе утро», - обращаюсь я к нему, одевая ботинки, а затем вельветовую куртку. Он же в ответ резко порывисто кивает, как конь, и снова продолжает капаться в холодильнике. В сумке моей три учебника: алгебры, географии и литературы, учебники по геометрии и физике (сегодня именно они) я не нашла, свернутый в трубку атлас и несколько тетрадей, пенал, склеенный скотчем из-за сломанной молнии. Вот уже целый месяц я хожу учиться. А точнее сидеть и наблюдать за жизнью группы в двадцать пять человек (можно сказать в двадцать, кого-то обязательно не хватает). Я жадно разглядываю каждого Катиного одноклассника. Смех в классе или полная тишина, разбирательство между мальчишками или столкновения девчонок, обиженный учитель или раздосадованный ученик – все волнует, интересует, как если бы это была моя истинная жизнь всегда. Времени было немного, чтобы узнать класс, но я достаточно быстро для себя определилась. На первых двух партах слева (всего рядов три: справа, центр и слева) сидят четыре девочки. Они представляют собой замкнутый кружок. Его лидер прыщавая и кудрявая Бледноусова. Девочка не столь привлекательная внешностью из-ха обильных прыщей сколько развязным поведением. Она первая умеет разговаривать с мальчиками, да и со всеми прочими, включая учителей, развязным языком. Я сказала «умеет», потому что делает она это только, когда можно вести себя развязно, и ее оценкам не грозит понижение. Она хитра как лиса и постоянно строит глазки Жене и Буханкину одновременно, поскольку последний сидит за первым. Заместитель Бледноусовой – Ольга Рогачева, не всегда остается в тени и черпает все приятности из положения зама. Она не менее нагла (даже более), но предпочитает наблюдать и поддакивать Бледноусовой. Впрочем, умеет вплести в разговор и свою пару фраз. По моему мнению, потенциала как в лидере в ней больше, чем даже в той, кто главенствует. Третья девчонка – ботаник, которая имеет наивное желание почувствовать себя как бы в лидерах класса. Ее бессовестно используют при контрольных и диктантах. Четвертое место – сменное. Там сидела две недели одна – Лилия, светловолосая и светлоглазая молчаливая скромняга, но она перебралась на другую парту, пониже в центральный ряд. Теперь сидит бойкая девчонка Ангелина – с черными, как смоль волосами и смуглой кожей, с большими губами и густыми бровями. Она порой высказывает остроумные шутки и ведет себя достаточно независимо от компании (долго не задержалась). По левому ряду Бледноусовой и Рогачевой можно сопоставить Буханкина и Котова (начальник и его зам) по правому ряду соответственно. Характеристики не поменяются, кроме одного Буханкин не развязен, а просто нагл и глуп. Я сижу на среднем ряду в середине с бледной девочкой, немного шепелявящей. Она довольно разумна и дает мне списывать по всем предметам, терпеливо подсказывает, и то же время искренне по-доброму относится к новым выходкам Кати. Придя первый раз в класс, я не знала куда и садиться. Уж не знаю как так вышло, но, сев в середину среднего рядя на пустую парту, я почти угадала с выбором места. Надя (так звали мою соседку) пришла чуть позже и удивилась, почему я сижу на противоположном месте. А потом я как-то разговорилась с ней, и мы прекрасно провели время. Судя по всему, Катя не особо занималась своей соседкой, поэтому та была приятно удивлена моей разговорчивости. По левому ряду в середине от нас сидела шумная компания из двух парт мальчишек. Лидером, которой был ироничный толстяк с темными кудрями на голове. Он на протяжении всего времени, как я посещала школу не забывал каждый день шпынять своего соседа по парте Леху, который был некрасивым бесформенным молчуном. Я так и чувствовала, что в нем накопилось множество творческой энергии, которая будто поглощалась Игорем (так звали толстяка), и поэтому не накапливалась, чтобы он мог взорваться в один прекрасный момент. Игорь веселил двух других мальчишек: еще одного молчуна, большого и плечистого, который в случае чего готов был ударить кулаком об парту, и довольно юмористичного мальчика по прозвищу Серый, отвечающего по всей форме шуткам Игоря. За этой группой сидел на последней парте один чересчур активный мальчик – Плеханов. Его лицо мне чем-то напоминало свиное, и даже смеялся он с каким-то повизгиванием, как поросенок. Плеханов примыкал к группе мальчиков позади нас с Надей и постоянно подлизывался к одному из них – Максиму, саркастичному и на удивление трезвомыслящему парню из всего нестройного и галдящего класса. Пожалуй, я бы его и прочила Кате в женихи, и не потому что они могли бы подойти по параметрам. Отнюдь, нет, во многом они расходились, например он, явно был одиноким волком, а Катя – цаплей в колонии птиц. И у них бы получилась такая романтичная смесь, как в том советском мультике, где цапля, пойманная ночью волком, эротичным завлекающим голосом учит его танцевать. Максиму, несомненно, подошла бы Настя на правом ряду за Женей. Это творческая личность: сочиняет стихи, танцует; с довольно привлекательной наружностью – высокая фигуристая брюнетка с большими чертами лица: розовыми губами, черными глазами и небольшим носом, похожим на хрящ куриной ножки. Или еще больше Лена, которая с ней сидит - отличница и тихоня, но тоже, как выясняется, ходит на танцы и делает намного больше успехов, чем ее соседка, которая посещает занятия из игры (для Лены же они стали как профессия). У нее правильные черты лица и нет в лице ничего выдающегося, одно благородное спокойствие и улыбка Моны Лизы. Несмотря на наши различия я медленно, но верно начинаю подкапываться под Максима, который не растрачивает себя по пустякам. На уроке он может пульнуть одну, но меткую саркастическую фразу, от которой смеется весь класс. Так Ирина Викторовна, однажды заметила, что Максим напоминает батюшку, до того его голос погож на бубнеж. И в конце ее разглагольствований, после долгой паузы раздумывания над шуткой учителя, Максим четко встав лет: «Аминь», и все заливаются на несколько секунд смехом после которого быстро никто не может отойти. Мы с Надей тоже смеемся, и она рассказывает другие эпизоды, которые я как бы тоже должно помнить. И мне все больше нравится Максим за то, что он умеет манипулировать словами, а еще больше за то, что видит мир объективно без примеси своих чувств. Можно сказать он бесчувственный, но сильный духом и мне хочется его больно уколоть. Женя больше не интересует меня, да и не интересуется мной. Зато Буханкин – светлый здоровяк с плоским юмором и каким-то детским мировоззрением подкатывает к Кате. От Нади я узнаю, что он ей не нравится, но все же она не прочь была с ним встречаться до появления Жени. Мне тяжело с ним общаться, поскольку его наивное разглагольствование, дурацкие шутки, вставленные в речь, да и повороты тем просто сбивают с толку. С ним легче общаться языком тела, ужимками да резкими взвизгами, и только тогда он поймет. Я же стремлюсь к человеческому и хочу рассуждать. Может быть, мы с ним даже похожи и поэтому мне трудно сойтись с Буханкиным. *** После школы я медленно возвращаюсь домой. Даже ходила как-то раз пешком от станции, желая прогуляться. Меня не ждет сериал, да и про Алину я практически забыла. Спокойно бреду я по оттаивающей земле под синим светлым небом. Еще холодный ветер дует в лицо, но уже чувствуется приближения тепла, и я стараюсь думать только о хорошем. Сколько еще предстоит мне сделать самостоятельно в Катиной жизни. Сколько еще предстоит наслаждаться, когда все принимают тебя за свою. Дома я быстро переодеваюсь, сложив все учебники и тетради предварительно в ящик, чтобы не видеть их. Уроки делать для меня бесполезно, я ничего не понимаю. Сложные математические уравнения и задачи – это что-то совсем чуждое моему уму. А вот сочинение по литературе напишу, но это не к завтрашнему. К завтраму надо делать то, чего я не понимаю. Я без особой хитрости уже получила несколько двоек и троек по различным предметам, в частности по геометрии, алгебре и физике, испортив тем самым Катины оценки за четверть и понизив заключительный бал. Думаю, что будут еще понижения и по другим предметам. Светлана злится и уже начинает одолевать из-за экзаменов. Оказывается, Кати предстоит серьезное дело: она должна выбрать в конце года два экзамена, чтобы получить аттестат об окончании девятого класса. Я же не имею никакого багажа знаний, даже по литературе и по русскому моих знаний недостаточно. Напротив все, что я знаю, оказывается мной понято совершенно по иному, нежели говорит учитель. Стихи Маяковского я понимала в исключительно сказочном контексте без всякой сатиры. А Блоку верила прямолинейно, не зная, что есть символизм. Оттого и получалось множество недоразумений. Я сдала сочинение учителю по русскому языку и литературе, и через пару дней она подозвала меня к себе и просила, что случилась. Я ответила Ирине Михайловне, что ничего не произошло, тогда та посмотрела на меня внимательно и задала вопрос: «Но зачем же тогда писать так откровенно? Я думала, что у тебя началась депрессия, и ты хотела бы со мной поговорить». Речь шла о моем сочинении, где я писала, что у Василия Теркина была явная тяга к славе, причем он уже думал, о том, как его будут превозносить после смерти. Только сейчас я понимаю, что Твардовский, наверное, хотел вывести универсального героя, которому присущи все человеческие качества, чтобы можно было сравнить с любым хорошим человеком. А тогда мне показалось, что это несколько заносчивый парень, он просто делает вид, что веселый (я и сама так делаю порой), и на самом деле постоянно притворяется. Мне поставили четыре, видимо из испуга за мое состояние и тройку за грамматику из жалости. Я на тот момент еще плохо писала и делала много ошибок. Но я выучилась, благодаря книгам. Продолжим мое расписание дня. Перекусив жареной картошкой вместе с остатками жареной курочки с воскресенья (Светлана неплохо готовила, но не имела внутреннего времени готовки, поэтому могла как пережарить, так и недоварить), я полезла в шкаф, полный советских книг. Он стоял в гостиной, темный и пахнущий пылью. Всеми покинутый и нужный только для красоты. За стеклянными дверцами все четыре полки в два ряда (а первая, как самая широкая и в три ряда) были заставлены книгами: высокими и низкими, тонкими и толстыми, в как-бы ниточной обложке без рисунка и в обычной бумажной с простенькими картинками. Там были не только художественные произведения, но и очень толстая книга по домохозяйству, такой же толщины Медицинский словарь и какая-то книжка для девочек с советских времен, куда было понапиханы и рецепты, и шитье, и гимнастика, и правила безопасности в работе с домашними электронными приборами (не хватало только сведений об интимной гигиене). Я напала на золотую жилу. Эта библиотека существенно отличалась от моей прежней, во-первых потому, что каждая книга открывалась хорошо (порой, даже с приятным хрустом невинности), страницы не слипались и можно было прочитать все произведение целиком, а во-вторых, здесь были преимущественно книги позднего периода, т.е. послевоенные. То, что я читала, относилось к девятнадцатому веку. Видимо, я обрела второе дыхание. Наряду со скучными книгами с классическим простым слогом, я обнаружила то, от чего впоследствии не могла оторваться несколько дней. То была Лолита Набокова. Тяжело перевариваемый слог показался загадочным, а истории любви к одной маленькой эгоистке, не могла не задеть такую маленькую эгоистку как я. Я ассоциировала себя с героиней, получая невыразимое наслаждение от того, что Гумберт Гумберт прощал мне через Долорес всякую слабость в виде страсти к приземленному, обыденному, но столь привлекательному. Я уже и не чувствовала себя лисой, «немного» по-другому, воспринимающей эти слабости наоборот откуда-то приходила будто греховная страсть к распутству и желание поесть в волю сладостей да поиграть в теннис или заняться актерством. Обожанию Гумберта Гумберта не виделось предела, и казалось, если бы вот меня так полюбили, то я бы, как и Ло, стала бы издеваться над своим покровителем. Некоторые сведения об истории мне предоставили исторические романы. В момент прихода из школы, я взялась за Валентина Пикуля «Слово и дело», и уже не могла оторваться до самого вечера. Этот автор пишет настолько емко и в то же время информативно, что постоянно чувствуешь всю вдохновенность написанного. У меня даже возникало порой ощущение, что я не только переношусь в мир героев книги, но через нее вхожу в сам кабинет Пикуля, где чувствую излучение творческой энергии. *** Сегодняшний ужин мы провели в молчании, только работал телевизор, и Игорь Петрович изредка комментировал им настроенный спортивный канал. Света пережевывала свой рис с мясом (на сегодня был плов), недовольно метая в меня глазами стрелы. Каждый раз как она открывала рот, чтобы опустить туда вилку, казалось, что вот-вот начнется неприятный диалог. Я же старалась делать вид, что ничего не понимаю, смотрю телевизор, и как бы нахожусь не только физически на стороне Лысого (мы с ним сидели рядом, напротив Светланы), но и в то же время морально выбираю спорт, нежели разговор по душам со Светой. Уставшие не выспавшиеся Светланины глаза изредка оборачивались на телевизор, когда она невольно следила за мужем. Но между нами явно установилась связь неприятного разговора. Позже, когда я спокойно сижу на кровати, и слежу за Анной Иоанновной, которая рвет кондиции, ограничивающие ее власть, Света с таким же недовольным видом, как и новоявленная царица, входит в комнату, готовая порвать мою книгу на две половинки, говоря: «Что за манера дома сидеть? Разве ты уже не встречаешься с Женей. Что-то я вас вдвоем не видела». -Что-то не звонит, - отвечаю я, пытаясь увильнуть от неприятной темы. Не желая прояснять ей создавшуюся странную обстановку, погружаю глаза обратно в книгу. -А, что же Алина. Вы с ней поругались? – Света, явно пытающаяся вытянуть из меня информацию, прочно закрепляется на месте, подперев плечом стенку и сложив руки узлом. -Нет, она просто все время проводит с Серегой. -Я смотрю, ты принялась за что-то полезное. Вот только пользы не вижу. У тебя прямо какой-то сдвиг начался после твоей пропажи. Нет, тебя явно загипнотизировали, – вздымает Света быстро расплетшиеся руки и тут же начинает махать ими как дирижер, ругающийся на подопечных. Она выговаривает мне про то, что это очень плохо для здоровья сидеть в таком возрасте дома, что то, что Женя и не хочет со мной встречаться из-за того, что Катя стала замкнутой, что Алина по этой же причине оставила меня. И теперь, Катя по представленной версии Светой вряд ли когда либо будет нужна, если конечно, не перестанет «кобенится». Вообще же Светлана отчасти недовольна тем, что ее временное потакание Катиным капризам не принесло пользы и не стало стимулом для сближения ею с дочерью. Напротив, Катя сильно отдалилась от нее, перестала сообщать свои новости в школе, перестала так часто вскрикивать от смущения и глупо смеяться, будто растеряла весь свой набор заискивания перед человеком. Она стала более спокойной, отсутствующей и словно начала рассуждать как ребенок, причем не наивно, а как-то на полном серьезе. Игорь Петрович стал относиться к Кате заметно лучше, и при отсутствии вредности с ее стороны и начавшейся прямой доброжелательности. Ему легче стало предопределять Катины действия. Намного покойнее и комфортней знать, что сегодня вечером все дома, да и вообще он не видел ничего хорошего в поздних гуляниях, как человек домашний, не любил спонтанных гостей, праздники в не назначенный для этого заранее день, и тех, кто устраивал ему эти условия. После личных тем, Света как бы невзначай спрашивает меня о подготовке к экзаменам, ведь они будут уже через месяц. Я отвечаю, что с нами готовятся в школе. На мой вопрос о выбранных предметах, жму плечами. -Как! Ты же мне сама говорила, что будешь сдавать точно физику, и может быть геометрию. Ты уже передумала? Готовится всего ничего осталось. Не забудь про обязательные – русский и алгебра. Ну ее ты точно сдашь. Я уверяю Свету с ехидной улыбкой на губах, что сдам. Мне нет дело до математики, и я не представляю, как это сдавать экзамены. А тем более готовится к ним. Мне ничего не стоит остаться на второй год, просто будет свежий класс, а значит больший материал для изучения. Доживу ли я в этой семье до следующего учебного года? Света еще не видела мои оценки, поэтому она не очень переживает, думая в какой-то мере, что я поменяла свой образ жизни только вследствие стресса перед приближающимся окончанием школы. У Светланы планы отправить Катю учится после девятого класса на бухгалтера в местный колледж. Наш разговор не клеится: я вежливо отклоняюсь от допроса, она старается съесть от меня хотя бы пальцы, вылезшие из-под края пледа. Уходит, вслед за ней тащится салатовый шлейф от махрового халата. Царица покинула залу. Поданные даже не встали с мест, их нет. Остался один заговорщик. Его достаточно, чтобы разрушить царство. 4. Середина мая. Стоял жаркий денек. Припекало. Воздух наполнялся зноем начинающего лета. Я, развалившись на солнце, лежала в гамаке, прикрыв глаза панамой или просто кепкой, но с огромным бумажным козырьком, который на несколько десятков сантиметров уходил вдаль от моего носа. Эта была старая советская шляпа, которая обнаружилась на чердаке, где я решила посмотреть на вещи, хранимые в пакетах. Из одежды только джинсовые шортики да маечка, нижняя половина которой была подтянута на грудь, открывая тем самым белый пупок. И было приятно освободится от лишней зимней одежды, так сковывающей человеческие телеса. Я бы разделась догола, если бы это разрешало Катино приличие. На столе подле гамака лежали книги по русскому языку, алгебре и ОБЖ. Последнее нечаянно забралось туда вследствие выбранного мной экзамена. Я с тоскливым видом откровенно призналась своей соседке по парте, что совсем и позабыла про экзамены, и спросила у нее какие предметы было бы легче всего сдавать. Она предоставила мне несколько на выбор. А так как все двоешники решили сдать последний из перечисленного предмет, то и я сообразила об этом. Но так и не открывала книгу по Безопасности жизнедеятельности, она так же как, и я пеклась на солнышке, ленивая и не хотящая читаться. Единственное, с чем я понемногу и постепенно ознакомлялась, так это с правилами русского языка, уже тогда имея желание писать к тебе. Ты посмотри, как хорошо я излагаю и как мало делаю ошибок. Можешь даже прислать исправленную версию письма, буду премного благодарна. Недавно, Светлана, узнав о моих двойках, была в явном нерасположении и имела повод поссориться со мной. Она долго бранилась и не знала, чем же наказать нерадивую дочь, ведь единственное наказание – оставление без гуляний уже не казалось ей чем-то суровым. В результате она ограничилась блокированием карманных расходов, которые впрочем, я не использовала, а хранила в черной деревянной шкатулке с жестовской росписью в ящике письменного стола. Сама Света заниматься со мной не хотела, а всего лишь заставила, как бы сидеть за учебниками. Вид чего я изображала, греясь под лучами солнца. Но разве мне было до самого процесса обучения? Кругом все расцветало и цвело. Воздух наполнялся щебетанием, земля благоухала. Жизнь была прекрасна. О как же это неприятно писать это слово «Внезапно», не настраивающее ни на что хорошее, поэтому не буду этого делать. Где-то очень близко (я сразу сообразила, что за забором) послышался хлопок, который бывает выхлопывают старые машины. Слишком лениво было поднимать козырек, надвинутый на глаза, чтобы посмотреть. Но после второго хлопка, последующего через несколько секунд за первым, я все же быстро смахнула шляпу с головы и начала разглядывать где-то за кустом сирени машину, почти сливающеюся с ним своим салатовым цветом. Недолго я напрягала свой взгляд, Жигули сама медленно выплыла из кустов по направлению к городской дороге. И я тут же поспешила натянуть свой козырек обратно на глаза, пытаясь показать, что ничего не заметила и придать позе естественный вид. Машина уплыла. Я же, боясь пошевелиться в гамаке, застыла, словно каменный памятник, и нервно соображала, как так получилось, что машина Владимира Алексеевича только, что следила за мной. Но трава по-прежнему зеленела, небо голубело, а солнце желтело. И больше ничто не нарушало спокойствия. Но ноги подкосились, когда я попыталась слезть с гамака и в результате бедная лисичка упала из вывернутой наружу сетки и на четвереньках, боясь будто следят за верхней половиной, поползла к входной двери, на пороге которой меня уже встретил Игорь Петрович с изумленным взглядом. Между нами не произошло никакого разговора. Я быстро встала на обе ноги и нетвердой походкой направилась в свою комнату. Там мне захотелось зарыться в одеяло, спрятаться под кровать, а лучше забиться как паук за шкаф и никогда не вылезать. Сидя как в юрте под пледом, я все же утешала себя, что возможно эта не машина Владимира Алексеевича, что возможно это вообще не Жигули, и мне мог из-за зелени привидится другой цвет. Когда я видела машину Владимира Алексеевича, то она казалась и побольше и поновей. А это выглядела совсем убого. Поначалу я не хотела принимать мысль о том, что появился свидетель моего переодевания. Это было немыслимо. Принять такой оборот значило принять и решение об отказе сладкой человеческой жизни. Поэтому я ничего и не принимала, пока вновь машина не обнаружила себя. Это было через день или два после первого непризнаваемого мной раза. После чего я больше не могла убеждать себя в мысли, что Катин убийца жив и вернулся. Капаясь в трехъярусной клумбе, чтобы посадить хризантемы по первому ярусу, я заслышала издали скрежет камней, по которым едет машина. Подумав, что верно Игорь Петрович возвращается из города, даже не подняла головы на приближающийся звук. Только когда скрежет очутился по другую сторону забор, подняв глаза, я обнаружила совсем не Лысого. Взгляды наши встретились. Мой недоумевающий, еще не искаженный страхом, ясный и, наверное, как всегда наивный и его - водителя салатовой шестерки внимательный, будто осматривающий не может ли выбежать на дорогу ребенок. Я видела нечто похожее на робость в глазах и сильную складку наморщенного лба, что-то мучительное отразилось на лице, когда шофер последний раз обернулся на меня. Он уехал в направлении леса к шоссе, оставив меня в застывшем состоянии. Я вновь оказалась камнем и так сжала садовую лопаточку, что затекли пальцы. Не было смысла бежать, метаться, уверять кого-то, что Катя по-прежнему жива, что я Катя, что все, что говорю - правда. Немного отойдя от шока, я по-прежнему начала разрыхлять клумбу, выдергивая корни сорняков и травы, и нечаянно натолкнулась на синюю ленту ошейника, позеленевшую от сырости на каемке, ослабевшую, готовую легко порваться в моих руках с пластиковым брелоком с адресом, который и теперь был виден, правда чернила совсем растеклись. Этот ошейник вызвал во мне то ли злобу, то ли ревность, а может и то и другое. Злоба была обращена к собаке, и тут как будто взыграло чувство, что эта она занимала мое место прежде меня, а не я ее, что Дэйзи незаслуженно любили, ведь как оказалось любая похожая собака могла стать такой же любимицей, как и она, и дело было не в собачьих заслугах, а именно в том, что нужен был объект любви. Мне стало обидно, что немногие могут доподлинно почувствовать замену, признать ее и отрешиться. Так случилось и с Дэйзи. Так случилось и с Катей. Родители ее как бы она не изменилась, не могли выгнать уже другую по характеру девочку, тем более, если она по-прежнему вела себя прилично. Встретившись взглядом с Владимиром Алексеевичем, я почувствовала ту же злобу на Катю, которую возможно и полюбили за приятную хоть и грубоватую внешность. Ведь за, что можно было бы полюбить еще человека, когда все люди очень похожи друг на друга? Только вот, если характер дурной, то с таким никто и не будет особенно дружить, а если хороший как и внешность, то непременно будет. Да и сама я не столь любила Катю за ее индивидуальность, как за то, что могла рядом с ней наблюдать жизнь других в совокупности с ее жизнью, смотреть сериал, который подогревал мой интерес. Катина энергия была сытной в первое время, но она начала расточать ее на мальчика. А питаться постным маслом мне не хотелось. Получается, что все же, я любила Катю за созданные условия, но отнюдь не любила ее саму. Было неприятно думать о том, чтобы покинуть дом, в котором прижилась, поэтому я и старалась не думать об этом. Просто откинула, как ненужный сорняк ошейник и продолжала капать грядку. Разложила семена по своим местам и полила из синей пластиковой лейки. Дома в последующие дни, я плохо ела, была бледна, и вообще ничего не хотелось делать. Забросила бег по утрам, несколько раз пропускала школу, консультации к экзаменам. Светлане что-то самой нездоровилось, и она, как-то то ли не думая обо мне, то ли понимая меня, не наседала. Если не о чем не заботиться, то все и пройдет тихо-мирно, и пропадет где-то в загашниках памяти. 5. Светло, приятно, птички поют. Я решила сегодня прийти из школы пешком, то был день последнего экзамена, который я с успехом провалила, раздраженно выйдя из спортзала (это был экзамен по физкультуре) на середине сдачи. Предыдущие экзамены с фактической точки зрения были пройдены плохо, с полным результатом для оставления на второй год. На математике я сдала пустой листок и вышла из аудитории. За дверью караулила классный руководитель и, сделав круглые глаза на мой ответ об том, что я написала, она тут же пошла со мной назад в класс. Подошла к комиссии, состоявшей из учителей по алгебре и геометрии в школе и вернула мне пустой лист с печатью, усадила на прежнее место и сказала, чтобы я начала решать, шепотом добавив, что ко мне подойдет Зинаида Васильевна (наша учительница по алгебре и геометрии, сидящая на первой парте в комиссии). Так оно и произошло. Седая шестидесятилетняя Зинаида Васильевна подошла, начала тихо уточнять, что мне непонятно. Я говорила ей что-то, она разъясняла, я кивала головой, писала неясные символы и сдала уже листок в конце экзамена полный иероглифов, за который по здравому рассуждению никто бы и не поставил удовлетворительно. Но человеческое сердце преодолевает формальности. Когда началась проверка, и все хотели расходится по домам, меня задержала Тамара Борисовна (классный руководитель) и провела в аудиторию, где проверялись работы. Там мне молча дали кое-что исправить на моем листочке, переписав с другого листочка, написанного Зинаидой Васильевной. Я не колебалась, чтобы это сделать и покорно переписала. Позже, на объявление результатов, я узнала, что мне поставили хорошо. Тоже самое произошло и на русском. Было изложение с интересным названием «Дурак». Я совершенно не успевала записывать за учителем. Получилось плохо, мало похоже с текстом, да и не гармонично, коряво. Это сейчас я могу спокойно излагать свои мысли, а тогда я только под училась и еще не готова была к экзамену. После экзаменования, Тамара Борисовна буквально за руку привела меня к классу, где проверяли работы и уже стояли несколько двоечников, собранные с других классов. Нам все продиктовали по новой. Сделали проверку и сказали переписать, исправив указанные учителем ошибки. Я покорялась, хотя уже и сильно подустала от такого добровольно-принудительного пересдавания На ОБЖ из меня вытягивали слова. Попалось что-то про искусственное дыхание и разведение костров в лесу. Там был манекен, на котором нужно было показать позы. И ученики в классе очень смеялись, когда я поцеловала его в губы. Я Карл Борисович съязвил что-то пошлое, о том, что с парнем так целоваться буду. На него зашикали двое других учительниц, но не без улыбки на крашеных губах. В общем и целом и здесь мне поставили хорошо, во многом на этом настоял Карл Борисович, которому явно понравилась моя техника делания искусственного дыхания. А я же видела, что настаивание этого почти пенсионера есть цена, выставляемая Катиной внешности. Цена, которую мне было бы неприятно платить. Я молчала, глядя на его торгашество, и в то же время не хотела повышения оценки. Я бы желала провалить экзамен на бумаге затем, чтобы не быть обязанной никому. На физкультуре был все тот же Карл Борисович, принимающий экзамен (он был физруком). Выступила я ненормально. Намеренно делала промахи в корзину, медленно бежала, стараясь раздражить физрука. Но тот, зная о предыдущих моих экзаменах, откровенно спросил, зачем я заставляю всех учителей нянчиться, почему проваливаю экзамены, ведь до этого училась хорошо. Я же ему на это ответила уходом, не завершив сдачу. Позже узнала, что мне поставили пять. Карл Борисович оказался еще более плутом, чем я. Но все же не приставал, а только ехидно смотрел, глядя как я сдаю его экзамен, думая, что намеренно хочу остаться на второй год. И не он один помешал сделать это, а еще все те, кто так долго учил Катю на протяжении многих лет в старших классах. Я поняла, что уже не от меня зависело Катино положение. Ее любила классная руководительница, знали хорошо остальные учителя, и всегда ставили оценки по заслугам. И неужто, если пришла какая-то другая девочка, выдающая себя за нее, она вправе испортить в один миг все отношение к себе? Катины учителя были взволнованы таким быстрым отупением своей ученицы. Особенно Зинаида Васильевна. Они звонили Светлане, сами не раз переговаривались в классной. И, в общем-то, решили, что мои депрессивные непонятные сочинения как-то с этим связаны, как и пропажа на три дня. Все уже решили за Катю, что она сдаст, как бы она того не хотела. При этом нельзя было портить оценки, поэтому Катя должна была сдать хорошо. Мне же неприятно было, что даже Светлана переменила свое настроение. Она уже не кричала и не делала ссоры. Ей было совсем плохо в дни экзаменов. Она ходила бледная, кусок не лез ей в горло, все выходило наружу. Больная она валялась на кровати и не ходила на работу. Только развлечения ей и было, чтобы говорить с учителями (в основном с классным руководителем), которые ее видимо и уверяли, что Катя, как угодно, но сдаст, зная о Светланином состоянии. В день, когда я еще не знала о своей последней оценке и буквально удалилась с экзамена, можно сказать, сорвав свой ответ, я шла и ехидничала про себя, что уж здесь-то я точно загажу оценки. Даже было какое-то радостное настроение. Мне показалось, что я уколола Карла Борисовича, еще не подозревая, как он уколол меня. Уже в километре от деревни, я заметила звук мотора за спиной, но не обернулась, думая, что очередная машина промчится мимо по шоссе. Но звук стал ближе, а машина так и не проезжала. Наконец, какая-то машина промелькнула мимо меня, а звук так и не прошел. Видимо, то авто что, плелось сзади не собиралось проезжать. Это продолжалось с минут пять, пока до деревни не осталось всего-то пятьсот метров. И тут я остановилась, чтобы назойливый водитель оставил в покое. Никак не ожидая, что увижу салатовую шестерку, я все же именно ее и увидела. После моей остановки, она плавно прошла мимо, но пройдя два метра, заехала на обочину. И тут у меня подвернулись колени. Видимо, машина ждала, пока я дойду до нее. Бедная лиса забеспокоилась, как бы не вылезли все ее хвосты, и в то же время внимательно наблюдала за действиями машины. Она надеялась, что та, видя отказ уедет. Минута молчания. Мы продолжали стоять. Я неподвижно, перестав копошиться с ветровкой, которую сняла с себя и повязала на бедрах, и машина так же, пыхтя своим моторчиком. Наконец, она двинулась первая, но не в ту сторону, которую я ожидала. Очень плавно авто объезжало меня, пока переднее стекло не поравнялось с моим носом. Поначалу я увидела пустое переднее сиденье, поскольку водитель располагался с левой стороны, но вскоре появилась сначала нога, а потом рука и все остальное тело с головой Владимира Алексеевича. И тут мы уже вгляделись в друг друга с полной силой доискивания. Я искала в его мучительном, немного постаревшем лице ответ: понимает ли он всю странность моего положения, а он же казалось было, пытался понять наяву или во сне видит происходящее. Наверное, на моем лице была написана мука, жалостливый взгляд молил оставить в покое, не приставать, не задавать вопросов, не здороваться и не смотреть, уехать и никогда больше не возвращаться. Владимир Алексеевич же не внял скорбному моему выражению и сам скорбел, но не мог оторваться. На лице его был написан вопрос, и он опустил зеркальце, медленно поворачивая ручку. -Здравствуй, Катя – сказал каким-то охрипшим голосом он и тут же неловко прокашлялся себе в кулак, - тебя подвезти? Я вновь почувствовала себя собакой, которая лишь присутствует рядом, и как-то странно было, что вопрос относится ко мне. Молча, отрицательно кивнув, я стала смотреть на небо. И он молчал, видимо, рассматривая мое лицо. Вздохнув, развернулась и пошла в сторону деревни, желая поскорее достичь ее черты. Я чувствовала, как он смотрит на меня сзади, чувствовала, как отламывает и разжевывает каждый кусочек моей одежды, волос, тела. Когда я достигла первой остановки возле Алининого дома, шестерка промчалась, и я ощутила какое-то облегчение в то же время, понимая, что оно мнимо, я должна буду пройти мимо дома с отходящей шторкой, который до этого не страшил меня, поскольку я считала его уже мертвым домом. Видимо, я настолько хотела стать Катей, что наплевала на всю заранее видимую опасность. Но, что мне могло быть в случае обнаружения того, что есть еще одна где-то умершая Катя? А может и живая, ведь я ввела себя в заблуждение с самоубийством электрика, так же и могла сделать это с девушкой. Не желая думать о последствиях, я знала, что Владимир Алексеевич не станет распространяться о своих делах. Мы были скованы одной тайной. При том, что ни он и ни я не знали действительного положения друг друга. Я чувствовала, что он мог бы сделать со мной то же самое, что с предшественницей, и эта опасность казалось, даже подогревала интерес к человеческой жизни. И снова то же чувсов возниркло во мне, и вопрос: «Чего мне бояться Ада ли Рая?». Я была всего лишь лисичкой, которой желалось познать мир. Смерти я не боялась, потому что за ней следовала всего лишь пустота. Та же пустата, которую я могла ощутить, очутившись в лесу, забыв человеческое и приняв звериное обличье. Я могла бояться только рабства, заточения в тюрьму, т.е. ограничение моей лисьей натуры или истязаний. Но пока, что я чувствовала себя в безопасности и не ждала, что со мной случится перечисленное (не хотела ждать). Пройдя мимо дома Владимира Алексеевича с отсутствием замка на двери, я видела открытое от штор кухонное окно с маленьким проемом стекла, не заслоняемого тюлью. И чувствовала на себе взгляд, как могла чувствовать моя предшественница, только реще, острее переживаемого. И это доставляло некое подобие удовольствия. Будто меня теперь точно принимали за самостоятельную личность, отделенную от Кати, ведь так мог воспринимать только один человек. 6. В большом зале со сценой, где иногда устраивали дискотеку для школьников, нам выдавали торжественно аттестаты. И мне было как-то грустно. Только успев побыть полтора месяца школьницей, я уже уходила из сытного магазина энергии, где каждый ученик в совокупности с другими мог проявить свою поверхностную и истинную натуру. Где было столько загадок, которые хотелось узнать, но время было против, и меня в виде Кати уже гнали в другую жизнь. Директор школы вручал небольшие сложенные пополам картонки с внешней стороны зеленого цвета, а с внутренней в каких-то водянистых знаках в виде звезд, где было проставлено, все что заработала Катя за последний год в старшей школы. Эту неблагодарную систему я старалась себе уяснить, записывая в блокнотике. И была удивлена тем, что ставятся оценка именно за последний год. На картонке аттестата не брались в расчет оценки за предыдущие годы, но на этой картонке оценки выставляли люди, учителя, своим почерком, синей ручкой, и именно они взяли в расчёт при экзаменах все отношение к Кате за долгие годы, и не поставили то, что причиталось по факту экзамена, а сгладили, пожалели Катины оценки и поставили то, что считала нужным. Скучная ненужная формальность – эта выдача аттестатов, но я ощущала внутреннее разряжение окружающих, какую-то вдохновенную фантазию, которой люди заряжали друг друга, подобие сказки, фильма, когда отступали от реальности и видели в этой картонки символ новой жизни, и никто не сомневался, что получение зеленой книжицы есть освобождения для шагов в большую жизнь. Разрядка была так сильна, что я видела как плакала Тамара Борисовна, на ресницах еще у одной классной руководительницы тоже блестели слезы. Ученицы плакали, стараясь скрыть волнение платочком или бумажной салфеткой. И ни у кого не было красных глаз, потому что то были слезы не огорчения, а радости. А я лишь чувствовала насыщение вдохновением, сидела по уши в реке чувств, и не с кем было даже поделиться, нахлынувшей вдохновенностью. Молча смотрела, как получали аттестаты и расписывались, молча сама подошла и тихо поблагодарила. Молча следовала за всеми, сжимая картонку в руках, чтобы фотографироваться на дворе перед школой. Сдерживаясь от злобы, делала улыбку, плохо сочетавшуюся с холодным взглядом. Я была насыщена и хотелось лишь тишины. И в то же время не могла не пойти в ресторан, нанятый для празднования. Надя тянула меня за руку, да и мне самой было интересно. Во время дискотеки одна миниатюрная девушка с тонкой гибкой талией с рыжеватыми вьющимися волосами, двигалась в такт шумной мелодии, и ее гибкое тело как гнулолось, завораживающе извивалось, словно змеиное, что я невольно захотела тоже иметь это тело. «Неужто, - подумалось мне, я уже начинаю изменять выбранному образу?» Все дело было в настойчивости, с которым мне предлагали «выбрать себе дорогу», все тянули за рукав в одну сторону, и как бы, делая вид выбора, предлагали только одно. Бунтовать в таких условиях было сложно, ведь бунт бы был похож на отказ от лучшего, его бы просто не поняли. Поэтому школьники исхитрялись как могли, кто-то уже припрятал бутылку шампанского, кто-то купил пачку сигарет, а кто-то презервативы. Все искали отдохновения. Я же, попрощавшись с Надей, решила не продолжить вечер, одна. Было девять, когда я удалилась с дискотеки, уставшая от затаенной злобы и насыщения. Мне было грустно, что я не имею такого сильного желания остаться и пойти с кем-нибудь поседеть в беседке ночью, несмотря на то, что предложение поступило от группы во главе в Буханкиным. Какое-то отрешение напало и не отпускало. Наверное, такова уж лисья натура, что, насытившись, мы не ищем общества. Но чувство не завершенного все равно мучило меня. Перейдя по мосту через железную дорогу на другую сторону станции, я шла мимо неких строений со старыми облезлыми плитами забора, за которыми виднелись непонятные железные конструкции, видимо замершие в таком положение десяток лет назад. До деревни нужно было идти не менее тридцати минут, и я брела, задумавшись о своей дальнейшей судьбе, не сразу услышав знакомый звук. То снова салатовая машина незаметно подъехала и плелась за мной. Теперь было ясно, что Владимир Алексеевич намеренно следит за своей жертвой, аккуратно и не навязчиво старается привлечь ее к себе. Ему было мало одной Кати, и он захотел еще. Наверное, он такой же, как и я: никогда не насытится и будет подыскивать все новые варианты. Я остановилась, зная, что машина не уедет, а проедет мимо и остановится недалеко. Так и случилось. Волнуясь, я опять не смогла сдвинуться с места и машина, постояв с минуту вместе со мной на обочине, опять повторила свой маневр, подъехав задом. Из опущенного окошка, не высовываясь, голова Владимира Алексеевича уставила на меня свои очки в роговой оправе, вопросительно, но ничего не спрашивая. Страх овладел мной, и я обернулась по сторонам, лишь бы не смотреть ему в глаза, лишь не думать о том, что он лучше знает, кто я такая. Он, скорее всего, заметил мою неуверенность и обратился: «Добрый, вечер, Катя». Я кивнула. «Хочешь, подвезу?» Я снова кивнула. И сама поднялась духом от такого ответа. Мы ехали молча. Водитель смотрел на дорогу, пассажир на переднем сиденье разглядывал небо. Что-то странное повисло в воздухе. Будто одна и так же мысль не отпускала нас обоих. Хорошо бы было разъяснить все. Он бы ответил на мой вопрос, убита ли Катя, а я ответила, что надолго не задержусь в ее семье (может, быть лукавя). Но мы оба молчали. Я принимала человеческие правила, когда предпочитают смолчать, нежели сказать правду. И, Владимир Алексеевич, подвез, я наградила его натянутой волнительной улыбкой, сказав: «Спасибо», а его каменное выражение даже не поменялось. Он лишь одобрительно кивнул на благодарность, когда разворачивался, чтобы поехать в сторону дома. 7. Был тихий летний вечер. От реки шел пар, окутывающий небольшую долину, которая была некогда руслом реки, до того она обмельчала. Мошкара кружилась над топленной травой, кружилась и над зеленью на небольших холмиках. И над нами, стоящими на возвышенности возле платины, через которую лениво прегибалась вода. Мы стояли с Владимиром Алексеевичем и наблюдали за рекой. Она неспешно двигалась вперед. По другую же сторону небольшого островка течение было намного быстрее, и вода там была прозрачнее и очевидно холоднее. Островок ненадолго делил реку как бы на две части, в ближней от нас была поставлена железная перегородка, которая делала запруду для купания с более теплой водой. Ей не давали зарастать дети, в большом количестве высыпавшие на берег купаться днем. Да и сейчас несколько подростков копошились в воде. Какая-то семья собиралась домой, сворачивая с травы покрывало. -Тебе не холодно? - спросил Владимир Алексеевич. Я кивнула, и он накрыл мои плечи своей легкой бежевой курткой. И точно какая-то защита теперь была на мне. Куртка пахла железом и сваркой, то был несколько неприятный запах, он не отталкивал. Мы все время молчали, боясь коснуться какой-нибудь темы, задеть случайно то, чего избегали говорить. Сумерки сгущались, и я спросила как Владимир Алексеевич рисует в темноте свои ночные пейзажи, ведь это же так не удобно. Он улыбнулся улыбкой учителя, снисходящего до ученика, и проговорил: «Я не рисую в темноте. Запоминаю, иногда фотографирую, а потом переношу на мольберт». Изгиб реки, который сейчас был перед глазами, «Козья горка», и луна – все это я видела на нескольких картин в коридоре, все это напоминало об уроках, которые давал Кате Владимир Алексеевич. Мы решили пройтись пешком через лесок к мосту и церкви, стоящей в полуторакилометрах. Шли по песчаной дороге через какой-то ручей, и я мучимая жаждой смутилась, чтобы набрать воды. -Лучше не пей, ничего хорошего из этого не выйдет. -Разве нельзя…? - сказала было я, чтобы сгладить странную выходку, но Владимир Алексеевич опять снисходительно помотал головой. Потом просто молча начал подниматься на дорогу, и он подал мне руку. Теплую сильную с короткими обстриженными локтями. Так крепко сжал мне ладонь и так с легкостью и силой подтянул меня, что казалось еще немного, я бы врезалась в его грудь. -Осторожней, - вытянул он меня и поставил рядом с собой, - у меня есть минералка в машине. -Не надо, спасибо, - тихо промычала я от смущения. А потом мы перешли через лесок, и он снова подал мне руку, чтобы я могла перелезть через поваленную сосну. В конце леска тропинку залил не то большой ручей в два метра шириной, не то какая-то речушка (я знала, что реки в М-ом районе обмелели, и какая-нибудь речка на карте оказывалась на деле ручейком). Несмотря на то, что я довольно ловко могла пройтись по поваленному дереву, служившему здесь мостом. Владимир Алексеевич, заметя, что его ухаживания принимаются благосклонно и тут проявил заботу, попросив, чтобы я взяла его талию, когда мы будем переходить. Я не противилась. На холме стояла церковь, красивая, с голубым оттенком и золотыми куполами. Рядом был, большой, бетонный, под которым текла Москва-река, неспокойно, с бурунами, в отличие от того места, откуда мы пришли, где она гладью уходила в лес. И вновь я узнала места с картины. Оно было немного видоизменено, в реальном пейзаже не было сзади верхушек деревьев, и церковь выглядела больше. -Ты была когда-нибудь на Константиновском озере? – спросил Владимир Алексеевич, вглядываясь в воду. -Нет. -Там тоже очень красиво, этим летом я буду писать пейзажи там. – И после некоторой паузы спросил - не хочешь потренироваться со мной? -Сходить на пленер? -Да. -Надо подумать, - ответила нерешительно я, - скорее да, чем нет, если мама будет не против. Я притворялась в своей нерешительности, понимая, что хочу поездить, и в то же время зная. Что Света не будет против уже по одному тому, что ей сейчас было не до этого. Посмотрев на церковь, на реку и немного на дорогу, мы пошли обратно. И уже без лишних слов, я взялась за талию Владимира Алексеевича, которому видимо было очень приятно провожать меня по бревну. Смеркалось, и казалось, что вот-вот произойдет какое особенное событие. Но земля под ногами не дрожала, деревья не падали. Мне хотелось прикоснуться еще раз к теплой сильной руке мужчины, хотелось, чтобы он повел вперед. Но в нашем странном положении это было не так-то легко сделать, и я не делала шагов навстречу, чтобы не скомпрометировать себя, а всего лишь отвечала на его шаги. Соловьи пели, сверчок играл на своей скрипке, вода пруда темнела. Мы продолжали уединённое молчание как было на реке. Теперь Владимир Алексеевич привез меня на пруд, чтобы я посмотрела на пейзаж и вспомнила одну из картин. -Будет особенно красиво, когда заколосится рожь, - промолвил в задумчивости он, и я кивнула головой, чего впрочем, он, скорее всего, не заметил. Вспомнила, как молодая рожь тяжело пережевывается и дерет горло своими волосиками, как они прилипают к деснам, и порой режут их. Я частенько ходила по окраине этого поля, чтобы ловить мышей и заодно пожевать ржи. Мы подъехали к дому в одиннадцатом часу. Было уже темно, но все же еще эта темнота не ощущалась еще ночью, голубеющая полоска неба только начинала сереть над верхушками сосен. Владимир Алексеевич молчал и смотрел вперед. Это молчание не было тягостным, но я чувствовала, что что-то жду, и он ждал, хотя оба мы, и понимали, что ждать сейчас нечего, что по-прежнему никто не сознается первым. -До свидания, - оборвала я молчание и потянула за дверную ручку, но дверь не поддалась. -Сейчас, - и Владимир Алексеевич легким движением словно делал это всегда, протянул руку к окну, где я сидела, и не глядя нащупал какой-то винтик возле стекла, вытащил его шляпку, и нажал на дверную ручку, показалась щель на улицу. -Спасибо, - произнесла я, ощущая на щеке след от прикосновения его волос, когда он нагибался, чтобы открыть дверь. И он что-то почувствовал, быстро ободрился, и попрощался со мной, сказав, чтобы я не забывала упражняться в рисовании. Какая-то напряженная томность в тот вечер насела на меня. Не хотелось ни есть, ни пить, ни читать. Сердце колотилось все чаще, когда я вспоминала об Владимире Алексеевиче, а выкинуть его из головы не было в моих силах. Я не мечтала, не стремилась воспроизводить в сознание его лицо, но вся внутренность как будто была заполнена одной большой мыслью об этом мужчине. Он как будто стал ближе, роднее, несмотря на то, что доверится ему я не могла. Я ощущала, что в определенных моментах, могла рассказать ему свои мысли насчет семьи, волнения и неопределенность в жизни, он бы понял, поддержал. Ночью я спала неспокойно, хотелось выйти и посмотреть на полную луну. Глаза не смыкались, и я ощущала, что появился хотя бы один человек в мире, которому сама я была небезразлична. 8. Пролежав две недели с плохим самочувствием и выписанной справкой у знакомого врача, Светлана все-таки решила отправиться в поликлинику для нормального осмотра. Изначально ей казалось, что она отравилась селедкой, купленной на рынке у приехавших туда торгашей на машине. Но отравление затянулось, да и с работы уже звонили и намекали, что пора выходить. В первых числах июня Светлана узнала, что беременна. Поначалу, не сознавая этого, она отказалась от больничной палаты, куда ее хотели положить на сохранение, а через неделю от сонливости махнула рукой и позволила это сделать. За домом и за мной остался смотреть только Игорь Петрович. Молчаливый и задумчивый, он ходил по комнатам (спальне и гостиной), только иногда обращал внимание то на один, то на другой включенные телевизора. И все думал, думал. Все ходил и ходил. -Катя, а как ты относишься к тому, что у тебя будет братик или сестричка? – спрашивал он, заглядывая в мою комнату. Новость эта успела коснуться до моих ушей. Вместо ответа я жала плечами. Иногда говорила: «Положительно», понимая, что ничего положительного в этом нет. Шум да крики по ночам вряд ли кому-нибудь были бы приятны. Тем более присутствие ребенка отнимало внимание и от меня и мое время. Меня бы непременно заставили помогать, а мне было бы лень возиться с чужим дитятей. Не удовлетворившись ответом, Игорь Петрович начинал спрашивать что-нибудь о Сонином ребенке, будто Катя могла знать больше его. Во сколько месяцев начал ползать, что делал в первое время, в какие игры играл до года. На все я отвечала, что не знаю, что лучше позвонить ей. -Катя, а может съездить за кроваткой? – немного конфузившись спрашивал Игорь Петрович. -Не рановато ли? – хмуро отвечала я, будто была главным консультантом по детям. И, в конце концов, став передо мной посреди комнаты, Игорь Петрович недовольно топнул ногой и развел руками, вскричав: «Ну а что тогда вообще покупать?». «Купи себе успокоительное,- сказала я – или что-нибудь покушать». Еда успокаивала его. А так как я не умела готовить, то и питались мы покупными пельменями да голубцами и фаршированным перцем, сделанным и замороженным Светой месяц назад. Может, поэтому Игорь Петрович так изнервничался и похудел. Куда я ходила по вечерам, с кем - ему не был дело, забота о своем еще не родившемся ребенке внезапно нахлынула на него и не отпускала. Он сам ездил к Светлане, возил ей фрукты, соки, печенья. Она спрашивала обо мне, а он и не помнил. Только приезжая обратно подходил к своей падчерице и, считывая с листочка, спрашивал, готовлюсь ли я к вступительным экзаменам в колледж, что делаю и с кем гуляю. И я передала ему, что теперь снова займусь рисованием с Владимиром Алексеевичем, и что он будет возить меня на озеро. Лысый записывал, и клал смятую бумажку к себе в штаны. «А может купить подгузников? А?» - в задумчивости спрашивал он. Я молчала. *** В середине июня надо было проходить школьную практику около двух недель, но я записалась на два месяца, чтобы мне выплачивали небольшую зарплату в размере шести сотен рублей в месяц. Не заработанными деньгами, выданными Светой в весьма ограниченном количестве (около сотни рублей за месяц), да и к тому же за последний месяц из двух не выдаваемыми совсем, не очень-то хотелось распоряжаться. Я была обманщица, но не воровка (как говорилось в братьях Карамазовых «Подлец, но не вор»). Лысый готов был мне выдавать намного больше, когда узнал о беременности Светланы и когда ее «упекли» в больницу, но в пределах необходимого. Ведь надо было кому-то покупать пельмени. Игорю Петровичу было же лень, да и не лезло в голову сходить в магазин. А мне приходилось читать кулинарную книгу и изучать продуктовые полки, чтобы не попасть впросак. В общем, я решила подзаработать, крася стены в школе и моя парты и полы в классах, чтобы было не обременительно, поскольку не было рук, которые разрисовывали и ног, которые оставляли следы грязи. Очень спокойно и неторопливо мы с Надей, которой некуда было ехать летом, и ничего было делать на огороде, поскольку у нее не было его, красили плинтус, впереди нас еще одна девочка отмывала его Пемолюксом от черных полосок, оставленных подошвами ботинок. Мы молчали, но задумавшись, я нечаянно спросила у нее об ее отношении к половым сношениям. Она не зарделась краской, только уши покраснели. И как всегда объяснила мне, что пока что об этом не думает, а если и подумает, то сообщит. Но первоначальный ответ не удовлетворил меня. -Разве тебе не интересно? – не угомонилась я. -Где-то интересно, а где-то не очень… - неясно отвечала Надя. -А где интересно? А где не очень? -Интересно там, где про любовь. А там, где ее нет, то и мне не интересно. Романтические отношения намного интересней. Предоставляешь, он тебя ждет, думает о тебе, заботиться. Для него ты являешься исключительной, и он для тебя исключительным. -А как же половые сношения? Надя нахмурилась и решила отшутиться: -Вот у нас с тобой сейчас половые сношения, - она имела ввиду возню с плинтусом, пока, что о других я не думаю. И по всему ее не сконфуженному молчаливому виду можно было прочесть: «не приставай». И я сразу поняла, что она уже думала об этой теме, много думала, только никому не хотела признаться. Надя была добрый, но скрытный человек. Она не сосала из меня энергию, но и свою не давала сосать мне. -Ну чего вы там не продвигаетесь? - спросила впереди Ксюха, закончившая коридор и уже сходившая вымыть руки. Она не могла уйти, пока работа не будет выполнена всеми. -Как ты относишься к половым сношениям? – спросила откровенно я девчонку, с которой была знакома третий день. -В смысле? К каким? -К половой связи. -А-а-а, - сказала она и встала ступором, раздумывая над этим вопросом, будто впервые услышав это словосочетание, - с кем? -С мужчиной,- уточнила я. -От нее бывают дети, поэтому лучше начинать относится к ней в браке. Моя мама родила меня до брака, а потом они с папой поженились, и она взяла папину фамилию. Я осталась под ее девичьей фамилией. Поэтому изначально, у меня с родителями были разные фамилии. А потом они развелись... А потом, когда мне было три, моя мама снова вышла замуж, но не поменяла фамилии. Таким образом, мама, папа и я имели различные фамилии. Так столько, рассказывала мама, возни с документами было. Я поняла, что Ксюха тоже что-то знает, но предпочла отмолчаться. Так же не приступая напрямую к теме половых сношений объясняла другая девчонка, работавшая в школе, как и мы «маляром». Это была толстая девушка с весьма простой наружностью и темными усиками над верхней губой, когда мы остались одни, я начала медленно подкапываться к ней, и узнала, что у Маши (так ее звали) уже есть парень с вполне серьезными отношениями. И я строила из себя невинность день изо дня только, чтобы выведать занимается ли она с ним этим делом или еще нет. Маша не хотела признаваться, она была, как и Надя спокойна и не подпускала к себе в душу посторонних, но, видимо, в ней сидело желание учить, а я рассказывала об неудавшихся отношениях с Женей, делая намеренно какие-то преувеличения или преуменьшения. Сообразительный человек сразу бы понял, что так делать не следует. И Маша сочувствовала мне и указывала на ошибки. Эти советы были похожи на Алинины, но казалось, у той они выходили с какой-то зазнайческой и ревнительной интонацией. Она будто желала, чтобы девушка стояла чуть выше своего парня, а Маша хотела просто верности и любви. Да и то про любовь моя товарка ничего не говорила, Алина же упоминала ее не раз в каком-то вульгарном литературном тоне. Могла невольно похвастаться, видимо, солгнуть и завысить значения, которое она придавала многим вещам. Маша рассуждала по-житейски, она была на год старше меня и уже закончила десятый класс. В ее понимание отношения были неким союзом, основанным на честности и взаимной цели, к которой они шли вместе. Необходимым в отношениях являлся компромисс и желание развития, а не топтание на месте, как и получилось у Кати с Женей, когда они, так и не узнав друг друга до конца, не знали, что делать дальше. И обязательным ингредиентом в отношениях было то негласное чувство заботы друг о друге, когда уже начинаешь жить не ради себя одного, как бы сложно это не было. Маша, наверное, с детство была привита к тому, чтобы не вырабатывать у себя эгоизма. Она очень добродушно говорила, и в ее речи сквозило отсутствие самолюбия, к которому я привыкла, общаясь со Светланой, Алиной и даже Игорем Петровичем. У Нади тоже что-то такое было, поскольку внешностью она обладала хоть и скромной, но довольно приятной, чтобы уважать себя как следует. Маша же подпитывала свое уважение к себе от уважения окружающих, не слишком-то заботясь о внешнем виде. Свою полную фигуру она одевала в большую футболку и простые джинсы с кедами, прогуливаясь вечером в таком же виде и по городу, только в одежде поновее, поскольку в аналогичной, но более старой, она приходила отмывать и красить школу. Носила короткую стрижку, всем своим видом напоминая не то женщину, не то мужчину. Но когда одевала маленькие аккуратные очки, лицо ее приобретало более женственный вид. Говорила Маша тихо, рассудительно, не глядя собеседнику в глаза, а куда-то на переносицу, всегда внимательно выслушивая собеседника, она была недовольно, если я говорила уж совсем какую-нибудь глупость, и будто немного соображая в том, что я начинаю перед ней заискивать, замолкала и дулась. Ее парня я видела один раз, и он был прямо противоположен Маше по внешнему виду: худой, длинный, с большой круглой головой и худыми, как лапки паука руками, впрочем, у него была добродушная улыбка. И тогда я спросила Машу за что она его полюбила, а она ответила: «За юмор, он очень смешно начал ухаживать за мной, слишком бойко и часто пропадал впросак. Написал, не зная точного адреса во дворе мелом «Маша Белова, будь со мной» под окном другого дома, где тоже жила Маша Белова, ей он и позвонил на домашний, найдя телефон в справочнике. А этой Маше было пятьдесят лет, и она жаловалась, что какой-то маньяк ее преследует. Мне его стало жалко, и я начала с ним гулять по вечерам…» Так мы не затронули тему половых сношений, но, тем не менее, я была удовлетворена ответом Маши. 9. Мы сидели на небольших складных стульчиках возле деревянного причала, вытягивающегося на два метра от берега. Пекло солнце, и даже тень от деревьев не давала нужной прохлады, чтобы не чувствовать дискомфорта во влажном от пота теле. Но духоты не наблюдалось. Владимир Алексеевич делал набросок карандашом на деревянном чемонданчике, свой небольшой листочек к которому он приложил. «А сюда я посажу рыбака, пусть ночью рыбачит, - имел он в виду место на конце причала, где видимо, уже очень давно, стоял пенек, - я бы попросил тебя нарисовать его спину, да, знаю, что у тебя хорошо получаются только головы». Я смутилась. Он, не заметив этого, посмотрел на мои каракули на листочке, нависнув над головой. Я рисовала дерево, толстую ракиту, свесившую свои нити с листьями над водой у причала. «Что-то совсем нехорошо, разучилась должно быть» - спокойно прокомментировал Владимир Алексеевич, и что-то саркастическое ощущалось в его словах. Он ухмыльнулся на мой вопросительный взгляд. На те намеки, которые я до конца не понимала, я делала вопросительное лицо или не отвечала совсем. Он явно знал больше меня, и порою казалось, что в чем-то он смеется над моим поведением, проверяет каждое движение и не говорит, что не так. Если все остальные, либо старались не заметить отклонений в поведение Кати или как бы в шутку говорили, что я делаю не так, то Владимир Алексеевич молчал, и лишь иногда, когда я практически не совершала никак из действий, он мог ухмыльнуться. Строить из себя прежнюю Катю не получалось, и выходило, что мы как бы знакомились заново. Заново Катя начинала рисовать на пленере, заново Владимир Алексеевич начал аккуратно проявлять свое расположение. Но поведение уже было совсем различно. Я в отличие от Кати имела домашнюю натуру, была приучена к тому месту, в котором пожелала найти себе приют, по натуре, привыкшая к одиночеству, не любила толпы, и выбирала индивидуальных лиц для исследования их характера. Владимир Алексеевич показался мне очень занятной личностью, которой могла бы мне дать много нового, поэтому я не отклоняла его предложения о совместном пленере или любовании вечером. Не скрою, как человек он мне показался интересным с самого начала, поскольку я видела в нем кротость и большой потенциал, но постепенно начала понимать, что находиться вместе с ним просто очень приятно. Причем мысль, что проведенное время было приятно, посещала, когда я уже была дома через десять-пятнадцать минут после расставания. А когда мы сидели вместе, я не понимала этого, все как будто шло своим чередом и время проходило очень быстро. После двух с половиной часов молчаливого рисования воды, мужчина вновь заглянул в мой рисунок и увидел там круги (один в другом), которые пересекали волнистые линии, я все приноравливалась рисовать движение воды, но получалось, нечто похожее на перепаханное трактором поле, где был еще виден след от приземления инопланетян. Он долго всматривался в это изображение, отчего я заволновалась, что нарисовала нечто большее, чем поле и задвигалась на маленьком стульчике. Постепенно вдумчивый взгляд Владимира Алексеевича приобрел смеющийся, но добрый вид. Глаза его засияли, и на лице показалась уже такая знакомая мне добродушная улыбка. Оттенок некоторого недоверия исчез совсем. Он, не спрашивая, взял свой карандаш и начал выводить на моем рисунке некое подобие дерева рядом, воду же он не трогал. Пририсовал под деревам хлипкую деревянную конструкцию из многих маленьких карандашных черточек (то была пристань) и сказал: «Неправда ли так уже выходит похоже?» Я кивнула в ответ, гордясь тем, что мой рисунок начал напоминать подобие изображаемого. Нерешительно я прикоснулась к листку из плотного картона карандашом. Сделал точку посередине, которая располагалась как бы над водой, и, сомневаясь в своих силах, попробовала выписать ель. Получались треугольная пирамидка, а под ней еще одна побольше и еще одна. Все это время Владимир Алексеевич следил над моими жестами рядом. Я, не желая портить дальше рисунок, по-видимому, умоляюще посмотрела на него. Владимир Алексеевич внимательно оценив этот взгляд, нагнулся, и, не вынимая из моих пальцев карандаш, несколько неловко (он был левша, но вполне хорошо владел и правой рукой) начал изображать на рисунке елки, стоящие на том конце озера, после хорошо приноровившись. Его рука двигалась медленно, но уверенно манипулируя моей рукой, и маленькая елочка (существенно меньше той, что нарисовала я) появилась на горизонте, потом выросли вторая и третья. Целый лес елок показался вдали на рисунке. Я не почувствовала как его ладонь перестала сжимать мой кулачок, не такой уж и маленький, но все же меньше его. Не понимая, что же произошло, я залюбовалась на елки, серые, но казавшиеся в тот момент очень живыми и красивыми. Все время моего любования Владимир Алексеевич, казалось, стоял за спиной, но когда я развернулась, его там не было. Я начала искать глазами и тут же нашла его выходившим из дверей машины, в одной руке Владимир Алексеевич держал пластиковую корзинку для пикника, которые еще используют для переноски кошек. -Не хочешь перекусить? – спросил он меня. -Пожалуй. И, вытащив на небольшой раскладной стол (который, видимо, составлял набор вместе со стульчиками) бутерброды с ветчиной и разлив по серым алюминиевым кружкам чаю, мы принялись за еду. Я старалась есть, не глядя на его лицо, фигуру, старалась смотреть по сторонам, но порою иногда глаз падал на него, так же смотрящего по сторонам. И однажды наши взгляды встретились и, как мне показалось, усмехнулись друг другу. Мол, никто не мог предположить, что вот так вот приятно будет провести время. Мы рисовали до шести, а потом поехали домой. И скучно было возвращаться обратно. Мне хотелось провести на озере, если не все лето, то хотя бы один вечер, хотя бы еще один часок. Душа просилась обратно. Глядя на задумчивое и довольно благодушное лицо водителя, мне, казалось, что он удовлетворен поездкой, казалось, что сделал вполне то, чего хотел. И становилось несколько печально, желание все больше приходило на ум, чтобы это было не так и, чтобы он был заинтересован все-таки во мне. Мы прощались несколько неловко, глядя на друг на друга. Как будто ожидая чего-то большего. Нельзя было притвориться, что я не знаю, как открывается дверь, но я притворилась, что гвоздик заело, и, что я не в силах поднять его. Катя изобразила на своем лице страдание, когда пыталась двумя пальцами выдернуть его (и немного отвела в сторону, так, что действительно гвоздь тяжело поддавался). Глядя на мое мученическое выражение Владимир Алексеевич улыбнулся из-под немного рыжеватых усов, что сначала показалось мне ехидной усмешкой. Но быстро переменив тон лица на светлое добродушие, какое всегда светилось у него в преддверие момента соприкосновения со мной, он нагнулся и не без труда (потребовалось несколько больше времени для выравнивания сдвинутой в сторону кнопки) произвел щелчок двери, нажав на ручку. «Чирикнув» «Спасибо», я вылетела как птичка из машины, еще долго ощущая прикосновение острого ежика волос Владимира Алексеевича на своей шее. Дома ждала удрученная и обрадованная возвращением Светлана. Она сидела вдвоем с Лысым, который недавно побрил свою голову и стал похож на неровный шар для боулинга, причем облезший сверху овалом, поскольку Игорь Петрович успел загореть лицом. Бледное на лицо Катина мама немного быстро, но спокойно обсуждала, что предстоит сделать до рождения ребенка (например, доделать комнаты над гаражом), но без попрека, как она всегда выговаривала своему мужу об этом, а с немного светящуюся радостью в усталых глазах. Они оба обернулись на вошедшую, но не сразу, а как будто во сне, так, чтобы посмотреть, что за непрекращающееся копошение происходит в коридоре. Я же, замешкавшись с замком босоножек, посмотрела на них равнодушно. И ни сказав не слова, прошла в гостиную, а оттуда в свою комнату. Перемена в Светлане позволяла мне беспрепятственно мечтать, уткнувшись в книгу. Невольно каждую женскую романтическую роль я переносила на себя, а мужскую, на Владимира Алексеевича. Он был моим Гумбертом, а я его Ло. Правда, Гумберт изначально не проявлял такой открытой нежности к Лолите, да и вообще вел себя не то, чтобы несколько скрытно, отнюдь нет, а как будто скрывал свои внутренние саркастические замечания. Если господин Г.Г., как следует из его записок, желал пользоваться ее телом, не рассчитывая на душевную отдачу, то Владимир Алексеевич, наоборот хотел заполучить, прежде всего, взаимность с моей стороны. И потихонечку рыл эту яму. 10. Больше ко мне не заходили по пустякам, чтобы поинтересоваться Катиной жизнью, не было фигуры, которая как статуя правосудия смотрела на меня проницательным взглядом и интересовалась особенными подробностями, имевшими место быть в скучном течении жизни. Света ощущала жизнь внутри себя и интересовалась ее подробностями, притащив накупленных и взятых у подруг кипы книг по беременности и ухаживанию за ребенком. Первая волна интереса захлестнула ее так, что она и думать забыла о своих прежних привычках вмешиваться в Катину жизнь. Правда все равно вмешивалась, отдав на причитание несколько книг мне, видимо, полагая, сделать из Кати няньку. Я же не спорила, но книги забрасывала под кровать, а на Светланин вопросительный взгляд о том, на каком месте я остановилась, отвечала улыбкой, морща кожу лба, задумчиво произносила, что не помню. Говорила ей какой-нибудь достойный комплемент и практически тем и отделывалась. Изначально вся волна обрушилась на Игоря Петровича, должного доделать все в доме, вплоть до сломанной ручки в туалете и куска отклеившихся обоев над шкафом в гостиной. Находясь на работе, Света не видела, как я ухожу на пленер. А когда я возвращалась, то встречала ее уже не на кухне, привычно ожидавшую свою дочь, а на диване, смотрящую и даже иногда записывающую передачу, где давались советы по хозяйству и уходу за детьми. Но не все так было безоблачно. Светлана не оставила своего намерения отдать Катю учится в колледж. Мне казалось, что бессознательно мы обе понимали, что я не сдам вступительные экзамены. Я знала, это как знала то, что была лисой, не разбиравшейся в математике, а она могла догадаться о провале из результатов экзаменов в школе. Но все равно, это не мешало ей до конца думать, что я поступлю на специальность бухгалтерский учет, анализ, аудит. Никогда не представляла как относится к этой человеческой черте, в которой заключалась то ли надежда на лучшее, то ли бестолковое упорство надежды на лучшее, когда человек, пренебрегая результатом все равно продолжает стремиться к тому, что ему было недоступно. И хоть, в конечном счете может обрести совсем другое или вообще отказаться от полученного, все равно остается при мысли о том, что он это сделал. Не у многих эта черта проявляется в полной мере. Так, например, Игорь Петрович порою готов отказаться от задуманной цели, постоянно откладывая ее на завтра. Мужчинам вообще свойственна ленность. Но вот Светлана, как эгоист, не может отказаться от своих планов и она готова во, что бы то ни стало поддерживать в себе огонь надежды (хотя бы огонек), порою, не делая для этого ничего практически. Так Света говорила мне готовиться к вступительным экзаменам, говорила съездить сдать документы, сходить на консультацию, прийти на экзамен. Но она не поверяла мои действия, погрязнув в заботах о будущем устройстве. Я благополучно передавала ей, что подала документы, а сама в это время уже сидела с Владимиром Алексеевичем на пленере, рисуя карандашом то куст, то траву, то кузнечика в виде маленькой точки на пристани (это самое лучшее его изображение). Она думала, что я езжу на консультации, на самом же деле, Владимир Алексеевич отвез меня в город Р., расположенный недалеко от М. Там был совершенно очаровательный изгиб реки и горка, на которой росла земляника. Владимир Алексеевич набрал целую корзинку ягод и угостил ими меня. Сказав Светлане, что ухожу на консультацию, сама отправилась на реку, где мы с Владимиром Алексеевичем, даже успели искупнуться. Правда стоит заметить, я искупала только свои пятки, потому что вода на течении оказалась обжигающе холодной, а солнышко так пекло и так напитало меня теплом, что было уже лень сбрасывать себя эту приятную полную неги оболочку. Но остановимся на этом месте подробнее. Я лежала в плетеной шляпе и предавала загоранию человеческие члены, которые очень хорошо поддавались на это, поскольку врожденная смуглость, как известно, способствует загару. Владимир Алексеевич быстрыми уверенными движениями рук перебирал воду, плывя против течения и никуда не приплывая, только все медленнее и медленнее и медленнее перенося свое тело чуть дальше от места, откуда плыл. Он очень быстро шел против воды брасом. Останавливался, замирал на минуту, немного проходя вперед и ломая грудью монолитную неровную поверхность воды, а потом как бы отталкиваясь, снова бросался на воду. В лице у него было нечто напряженное. Он смотрел в одну точку куда-то в даль и шел к ней. Много времени прошло, как я прогревалась на солнцепеке, то ли заснула, то ли просто ушла в себя, я точно не помню, просто когда очнулась, мне показалось, что прошло не меньше часа, а мой учитель рисования так и не вышел из воды. Я приподнялась на локтях и решила посмотреть не утащило ли течение Владимира Алексеевича и немного удивилась не найдя его на привычном месте. Я даже вытянула шею, а потом привстала еще больше, но нет, мужчины не было видно. С большой ленью пришлось встать на ноги и осмотреть всю темную гладь реки от поваленного дерева на изгибе, куда шел Владимир Алексеевич и до видневшейся вдали ракиты. В ушах зазвенело от быстроты поднятия на ноги, а голова немного закружилась, и я не сразу сообразила, что что-то холодное и мокрое дотронулось до моего плеча. То, как ты, наверное, уже догадалась, был Владимир Алексеевич, уже одетый в коричневую футболку, местами посеревшую от воды и с синим полотенцем вокруг пояса. Он шутливо улыбнулся на мое вздрагивание и испуганный взгляд. -Ну-ну, не бойся, я же не собираюсь тебя топить,- чуть улыбаясь проговорил он. -Я и не боюсь, ведь я умею плавать, - сострила я, хотя еще ни одного раза не плавала в человеческом теле, думая, что это так же не трудно как и в лисьем. Неловкая пауза установилась между нами, и мне показалось, что зря была сказана последнюю фразу, ведь я не знала наверняка умела ли плавать Катя, а вот Владимир Алексеевич, это мог знать. Но он ничего не сказал в ответ, а просто сел на траву и спокойно стал смотреть на текущую воду, без напряжения, задумчиво. Выражения его лица сменялось от легкого до грустного и даже тяжелого. Но я села рядом и спросила, что он там видит, может быть разглядывает как правильно нарисовать волны? -Нет, - ответил Владимир Алексеевич мне, - не хочешь ли съездить на Гидроузел? -Хочу, Владимир Алексеевич. -Может, быт просто будешь называть меня Владимиром? Разве так не будет удобней. И я согласилась, что так удобней, но не сразу стала это делать, а только потихоньку. *** В дни экзаменов, о которых я узнала от одной из девочек, работавших со мной в школе, мы с Владимиром Алексеевичем вечером ездили на Гидроузел, а точнее на М-ое водохралище, располагавшееся в пятнадцати минутах езды от М. К тому времени, я уже пару раз называла его по имени, и ощущала, как волна мурашек пробегает по плечам, скатываясь до запястий. Ощущала как краснею и потею, теплая волна привязанности находила на меня, ведь назвать человека по имени, равносильно сблизится с ним, доверить свое имя. И что-то уже далеко не формальное было в этих встречах. Вода в Гидроузле была намного теплее, чем в речке, и Владимир (будем называть теперь его так, раз он позволил) надул с помощью переносного насоса большой синий матрас, на котором мы вдвоем задрейфовали недалеко от берега. Казалось, Владимир снова о чем-то замечтался как там на берегу, но я не подала и виду, что хочу провести время в беседе. День стоял жаркий, и солнышко прибивало к поверхности матраса, а вода вокруг охлаждала. И я заснула, когда мы только-только выплыли на белую полоску, текшую на воде. А когда проснулась, то уже оказалась, что матрас задран одним краем на берег, и я никуда не плыву. Владимир, как оказалось, сидел на берегу, забравшись повыше и что-то рисовал на листке на своем деревянном ящичке. Когда он повернул голову ко мне, я уже смотрела на рисовавшего во все глаза. -Долго спишь, соня – проговорил он и быстро спрятал листок в свой чемоданчик вместе с карандашами. -Что там? Можно посмотреть? – поднимаясь в горку, спрашивала я, проявляя интерес к рисунку. -Пока не закончу, нельзя. Лицо мое, наверное, в тот момент приобрело грустное выражение, ведь лисьему любопытству отказали в удовлетворение. -Ну-ну, не расстраивайся, обязательно покажу, как закончу. Я попыталась сделать более веселый вид, не обрадованная тем, что выказала свой интерес столь явно, а точнее, что его угадал Владимир Алексеевич. Все чаще и чаще я замечала за собой, что перестаю проявлять доброжелательную нейтральность в отношениях с этим человеком, а он пользуется переступанием границ, как может пользоваться отсутствием часового контрабандиста, долго выслеживающего момент этого отсутствия. Владимир проходил на неизвестную территорию крайне осторожно, с фонариком, но видимо, благодаря какой-то врожденной осмотрительности, только рассматривал, что удавалось увидеть и делал так, что казалось это я сама совершаю перестановку. Он всего лишь помогал переставлять, и обострял интерес к новому. Владимир оказывал большое влияние на мое воображение своими заботами и проявлениями дружественности. Располагал к себе. А его не чайные прикосновения: опускание руки на плечо, когда стоял сзади и хотел начать что-то говорить, якобы случайное прикосновение ухом об щеку или волосами на голове при наклоне над рисунком через мое плечо (он очень любил смотреть через плечо), молчаливое манипулирование моей ладонью – все будоражило кровь. Это некое подобие ласки приучало меня, и я, поначалу стесняясь, немного вздрагивала и отстраняла руку, но после, как-то сама готова была, чтобы ко мне прикоснулись и помогли рисовать. Владимир делал это без напряжения, но с какой-то внутренней силой он постоянно тянулся, чтобы быть ближе. Он бы давно понял меня, если бы не с такой же внутренней силой отстранялся, становился холоднее и старался не смотреть в глаза. Это был странный контакт. Когда мы оба не наблюдали за действиями друг друга, то соприкасались, но стоило быть на глазах, когда каждое действие заметно, отстранялись, будто не желая замечать, что происходит. Я всего лишь играла в эту игру, а Владимир, действительно не желал видеть. Ему так было легче, как мне казалось. Энергия исходила от мужчины в минуты творчества. Но больше всего она текла в минуты созерцания за моей спиной рисунка или же просто моего затылка, когда я чувствовала, как он смотрит в спину и о чем-то думает. И все пыталась уловить эту мысль, считая, что Владимир мысленно беседует со мной. И я отвечала мысленно. Говорила, что мы очень похожи. У нас обоих есть тайна того, что каждый из нас не тот, за кого себя выдает. Оба хотим тепла, и сердечная привязанность нам не чужда. Но больше всего мысленно я думала о том, как хорошо, что мы нашли друг друга. Вот так, случайно, через несостоявшееся горе. Порою бывало и страшно. Когда, Владимир отлучался из поля моего зрения, и казалось, что он присел где-то сзади и как коршун высматривает свою добычу. Как какой-то дикий зверь в зарослях травы, ждет пока я шелохнусь, чтобы быстрым толчком выскочить вцепиться мне в горло. Как бы не доверялась я Владимиру, все же он был тем самым охотником, перед которым в мультфильмах притворяются звери, что они заодно с ним, чтобы их не подстрелили. И я делала вид, что заодно, боясь обернуться и поймать на себе внимательный взгляд Владимира, боясь, что один глаз его будет навострен через прицел ружья, и черное длинное дуло будет смотреть мне в голову. Возможно, это было просто какой-то внутренний страх перед неизвестным, который у меня всегда выражался именно в человеке с ружьем. С тех пор, как Герасим попробовал подстрелить лисичку, я вздрагиваю, при малейшем звуке, даже отдаленно похожим на выстрел, а запах пороха внушает мне мысль о моем убийстве. Но Владимир, несмотря на то, что хотел убить ни в чем не повинную собаку – потенциального свидетеля, был гуманистом и даже как-то раз пожалел при мне мертвую синичку, валяющеюся на дороге. Он сорвал лопух и, аккуратно завернув ее, положил в кусты, сказав, что никто не заслуживает того, чтобы его тело после смерти было у всех на виду. И мне не сразу, только дома вспомнился завернутый в мешки кокон. Чем опаснее было сближение с Владимиром, тем оно казалось более привлекательным. Ох, чего же мне было бояться, Ада ли Рая? Что я могла потерять, кроме никому ненужной лисьей жизни? Я всего лишь не хотела уйти, не познав любви. 11. Я старалась больше не дремать и держать с Владимиром ухо востро, но не всегда это выходило так, как планировалось. Этого не передать на письме. Слишком стыдно и неприятно, я краснею, когда вспоминаю о первых попытках установить телесную близость, наверное, потому что это были непрямые попытки, а намеки в виде намеренного касания пушистого и сухого кончика кисточки об мою щеку, клания руки на голое плечо, от которого трепетало все тело, но при этом я не показывала и виду, что тревожусь столь привольными жестами и нарушениями границ моей лисьей неприкосновенности. Ты, наверное, меня поймешь, сестренка, как тяжело разрешить кому-либо зайти за твою черту моральной близости, как тяжело отважиться на это и еще тяжелее не убежать. Владимир будто бы уже поймал меня в капкан, когда я подумывала хорошо бы не попасться эту ловушку. Я поймалась за ножку, но не видела, что больше не могу свободно ходить, потому что все стояла возле него, да и не хотела никуда идти. Очень плавно он проникал в мое сознание, приучал к себе, «подкармливал» как собачку, чтобы потом схватить и может засунуть в мешок. Но до мешка ли мне было, когда я уже сидела у него на коленях, глядя в даль, чтобы не соприкасаться взглядами. Мне все боязно было, что он может увидеть в глазах лисью сущность, не потому что я хотела ее скрыть, а потому что не хотела признаться ему, что Владимир победил и поймал лисоньку. Пусть он лучше думает, что я не догадываюсь об открытии им своего амплуа. Право слово, я уже половину и не помню, что мы тогда делали, но, по-моему, совершенно ничего особенного, просто сидели молча в разных позах. По-моему, я уже тогда отваживалась, обнимать его за шею. Но не помню, когда именно это началось, то ли до вступительных экзаменов то ли после. По логике вещей получается после, но в голове крутиться много того, что просто не укладывается во временные рамки, и непонятно когда это происходило. Например, Владимир как-то поцеловал мою руку, а я даже не отстранилась и смотрела на него не сквозь призму смущения, а наоборот вполне спокойно. Вроде этого не должно было быть до впоследствии описываемого исчезновения Владимира, но в то же время, я помню, что еще не была взволнована столь печальным событием и, сейчас, вспоминая, вижу в себе уверенность и чувство надёжности к этому человеку. Помню, как он провел рукой между лопаток, когда я была в купальном лифчике, и это движение кажется мне сейчас очень естественным и правильным, я не могу вспомнить, что тогда я могла испугаться, если уже не доверяла Владимиру. Или же как он кормил меня из собственных пальцев собранной земляникой. Но неужели уже тогда я могла это позволить? Мы собирали землянику всего только один раз и поэтому время эпизода вводит меня в смятение. Это стоит взять на заметку. Нынешние ощущения порою заменяют ощущения той незрелой поры наших отношений, и я не всегда могу вспомнить, как робела или смущалась. Мне кажется, что я во многом уже была довольно уверенна. Мне уже тяжело найти ту границу, где я отделяю настоящие свои мысли от прошедших. Возможно, это касается и самой моей ранней поры зарождения сознания, когда я по идеи не должна была много размышлять. Но, по-моему, выходит, что уже размышляла много и так как сейчас. Поэтому, пожалуйста, не воспринимай всерьез мою болтовню о том, что, будучи лисой, я уже могла думать по-человечески, я и сейчас трудно понимаю, как соображаю, по-лисье ли или по-людски. *** Возможно добавление описания каких-либо чувств и ласк. 11. Поначалу мне казалось, что Владимир изображает из себя заинтересованного в искусстве, чтобы подобраться ко мне. Но напрасно, я так думала, он действительно любил искусство. Я оказалась слишком большой эгоисткой, чтобы не подумать в первую очередь о себе. Все эти поездки он совершал и ранее, все эти пленэры и купания он устраивал себе уже давно. Судя, по словам Владимира, можно было догадаться, что он обколесил на своей салатовой машинке не только Московскую область, имея не одну постоянную пристань. Где перекочёвывая в местной гостинице, а где у родственников, коих у него было в достаточном количестве и в различных областях. Двоюродные, троюродные братья и сестры упоминались не так часто в разговоре, но назвав один раз имя, он больше не объяснял свое родственное отношение к человеку. -У Виктора, моего троюродного в городе чудесный парк, там есть памятник дереву, представляешь? Этот памятник несанкционированный, его слил из ржавых прутьев какой-то неизвестный и поставил в парке. Была табличка о чем-то против вырубания деревьев в городе, да оторвали. Так теперь его в праздники гирляндами завешивают. Неплохо вышло. А вот свой набросок оставил у Виктора, хотел на будущий раз приехать, чтобы доделать. Да и в-общем-то потом пошли имена, которые он никак не объяснял, а я и не требовала объяснений. Василий, Степа, Нинка, Коля, Толька, Анатолий, Людмила: как было названо имя, такое и было отношение к человеку. Если бы у него было что-то личное хоть с одним из названных людей, я думаю, он, вряд ли бы так распространялся. Я все вылавливала женские имена из общего потока. Таковых было немного, и повествование с их упоминанием шло такое же как и повествование с мужскими именами. И мало было в рассказах о взаимодействие Владимира с этими людьми. В основном он рассказывал, что находилось в том или ином городе, а имена как бы упоминал для себя, как привык упоминать в своем уме. И все то он говорил о рисовании, о достопримечательностях, да немножечко об удобствах. Например, как-то раз приехав на пленэр на одну из окрестных рек в Брянской области, он больше отбивался от комаров, нежели рисовал. И это было совсем неудобно. А вот на поляне, покрытой маками вечером, он ни от кого не отбивался и легко запечатлевал на бумаге цветы. Только вот пришлось прятаться в кустах, поскольку он боялся, чтобы его не приняли за наркомана. Он даже был и в отдаленных закоулках России, в Сибири, где так же жила и проживала его родня, но видимо, уже не на своей машине, которая пыхтела и порой не хотела заводиться, когда мы собирались уезжать. -У моей матери, - рассказывал он, - было пятеро братьев. У моего отца, - пятеро сестер. Ну прямо, как зачин для сказки – улыбался он. – А у моей бабки по матери было и того больше братьев и сестер, где-то десять или одиннадцать, правда половина поумирала. И как-то потихонечку кто-то один переехал в Подмосковье поближе к Москве, так и другие родственники стали стягиваться. От заводов давались квартиры. Так и обосновались здесь. Сам я – сибирский. Хочется еще как-нибудь туда съездить. Владимир не жаловался на отсутствие возможности съездить на место своих корней, он просто вздыхал, показывая, что не всегда возможно сделать то, чего хочется. Работа его не связывала, семьи не было. Но отчего-то он, несмотря на всю симпатию к описываемому далекому уголку, оставался на прежнем месте. К слову сказать, у Владимира не было постоянного заработка, он промышлял заказами на почин электрики, работал то там, то сям, приезжая по личному звонку. Со всеми обходился вежливо и делал свою работу бережно и хорошо, не беря слишком много. Судя по отзывам из старушечьих разговоров, из разговоров о Владимире у Кати дома, к нему относились уважительно, но пренебрежительно. Не понимая, почему он при свободных деньгах, которых у него должно быть немало, не чинил дома, не покупал новой машины или хотя бы на худой конец не заводил семьи. Сам он не пил, вел тихий образ жизни, и хоть к этому давно привыкли и относились к Владимиру снисходительно, как к отшельнику среди мирян. Владимир не лез со своими услугами, брался за работу, когда ему ее давали. Не дешево обходилось увлечение радиотехникой. Он мог не один месяц копить на одну деталь, чтобы собрать какой-то прибор. Несколько раз его грабили. И только однажды из похищенного нашли разобранный усилитель, из которого уже было вытащено все ценное. Сам же Владимир не раз находил детали с пометкой, которую он только мог знать, на Митинском радиорынке. Он так же помогал своему кружку, закупая мольберты и бюсты, материалы для показа слайд-шоу. И вообще, как оказалось, состоял не в одном кружке, а во многих, в разных городах, возможно и там помогал чем мог. С его слов я узнала, что он так же помогает восстановиться церкви в одном из сел в окрестностях М., которая прежде была нечто резиденцией патриарха. Мы ездили туда на реку. И я впервые увидела храм изнутри, правда, стоя с улицы. Прежде, чем войти Владимир спросил, крещеная ли я. Ответ был отрицательный. Зачем мне было лукавить, да и как-то боязно стало врать. Напитавшись еще с начала века религиозным страхом, я относилась к храмам совсем не так как относились люди, не имеющие с религией ничего общего. Я опасалась, что могу прогневить Бога, которого не знаю. Да к которому, отношусь с трепетом сейчас еще более нежели раньше. Владимир вошел в храм, перекрестившись и поклонившись. Ему необходимо было о чем-то переговорить с батюшкой. Я разглядывала иконы стоящие внутри через открытую дверь. Ходила вокруг облезшего старого здания начала прошлого века и старалась высмотреть что-нибудь сквозь запыленные стекла, внутри которых были решетки. Но кроме пыли, темноты и свечей, стоящих на подоконнике по ту сторону ничего не могла увидеть. Потом Владимир вышел вместе с батюшкой на улицу и познакомил меня с ним. Отец Федор был невысок ростом, не стар, с темными черными волосами, выбивавшимися из-под черной шапочки. Недлинная темная борода показалась мне кое-где седой и вообще из-за нее я не могла бы угадать точный возраст отца Василия. Спокойные карие глаза несколько секунд смотрели на меня со строгостью, но взгляд постепенно разглаживался и приобретал дружественный тон. «Это наша новая прихожанка?» - шутливо заметил батюшка. По телу прошли мурашки, я не думала, что он захочет обратиться ко мне, и даже невольно отстранилась, что заметил отец Федор. Но, наверное, моя робость ему показалась робостью непривыкшего к церкви человека и, поэтому он задал другой вопрос. -Ты крещена? – спросил отец Василий, глядя как я опускаю голову и падаю духом. -Нет, - поколебавшись, ответила я, не глядя в глаза священнику. Как и мне, так и ему, наверное, в этом ответе увиделась некая растроенность. Я грустила о том, что лисы вряд ли могут быть крещены, при этом фантазируя на тему, а могут ли быть крещены лисы, когда они принимают человеческое обличье? Но он, скорее всего, просто подумал, что есть препятствие к моему крещению, и поэтому спросил, как относятся к этому обряду мои родители. Глаза батюшки при этом снова приняли строгий и серьезный вид, казалось, он стал напряженнее. И я вместе с ним стала напряженней. Сердце забилось чаще, ответив: «Не знаю», я испытала самое неприятное чувство, чувство стыда за Катиных родителей, которые не заботились о религиозном воспитании дочери, хотя и держали иконы в доме. К стыду примешались еще некое подобие страха разоблачения. Мне показалось, что отец Василий видит, что я что-то недоговариваю. Он смотрел по-прежнему вопросительно, будто неудовлетворенный моим ответом, темными глазами ища за чтобы зацепиться на моей одежде (возможно сарафан была короток, возможно слишком открыт вверху). И я чувствовала, как колени мои начинают подгибаться, как не выдерживаю я этого сильного внимательного взгляда и как хочу поднять ладони к глазам, которые начинают чесаться. Опустив голову, я увидела как на синей ткани юбке появляются одна за другой и растут темные точки, расходятся в сторону словно круги по воде. Я потерла глаза и поняла, что они мокры от слез, но ничего не могла с собой поделать и заплакала еще сильнее. Владимир заметив, что я сложила глаза лодочкой и вот-вот зареву, взял меня за плечи, и, сказав несколько прощальных батюшке, быстро повел меня к машине. Несмотря на то, что я слышала как на слова Владимира, о том, что «она просто неприученная к храму», я слышала добродушный победительный ответ отца Федора: «Ничего-ничего, пускай приходит», все равно становилось не по себе. Это была победа добра над злом и больше всего огорчало, что злом была я. Но до того ли мне было тогда, когда тряслись колени и меня шатало из стороны в сторону. Ох, ты не представляешь, что я пережила! Мне до такой степени было плохо, что я даже забыла о Владимире, который почти нес меня, видимо взяв на свое плечо одну из рук. Как я тогда не потеряла формы даже и не знаю. Но все-таки не потеряла, потому что сознание стало темным на том промежутке от храма до машины, т.е. всего лишь в десяток метров. Все остальное было аффектом. Очнулась я на заднем сиденье. Владимир заводил машину. Будто придавленная собственным весом не могла пошевелиться, лишь зачем-то постанывала что, впрочем, потом мне оказалось на руку, поскольку я объяснила после странное поведение началом месячных. Было ощущение пробуждения от кошмарного сна, когда, еще не понимая, что наступило пробуждение тело остается напряжено, и медленно отходя «закипает», каждая клеточка трясется, и даже слышно как циркулирует кровь внутри. Изначально имея сидячее положение, я улеглась на оба сиденья, поджав ноги. Наверное, в тот момент я имела совсем убогий вид и снова начала забываться, желая заснуть. Уже подложив под ухо руку, меня вывел из транса голос Владимира, сказавшего, что отвезет меня домой. Я же начала просить его не делать этого. Зачем? Наверное, затем, что просто мне не хотелось в такую тягостную минуту оставаться одной. Он же промолчал. И всю дорогу после не вымолвил ни слова. Несмотря на то, что хотелось забыться в своих мыслях, я все же следила за выражением лица Владимира в зеркало заднего вида. Оно было строго и внимательно. Глаза за стеклами очков (он все чаще надевал их) следили исключительно за дорогой, но один раз они все же обратили на меня внимательно, бросив недовольный взгляд, будто собирались высказать всю накипевшую злобу. Он довез меня до калитки Катиного дома. По-прежнему сидя на месте водителя, спросил, могу ли я сама идти? Бедная, обмякшая и ослабевшая лисонька кротко ответила, что может. Она ждала, быть может слов утешения или жалости. Но ничего этого не было. Была лишь пустота. Владимир не собирался меня жалеть, он отчего-то стал озлоблен в связи с этим эпизодом недомогания перед отцом Федором и заперся в себе. Я вышла из машины, даже не закрыв как следует дверь и пошла по тропинке, свесив руки будто таскала мешки с цементом. Только мельком заметила, как кто-то наблюдает за мной из-за отведенного края занавески. То была Светлана, встречающая меня весь день со вступительного экзамена.