Tattoo

1938 год, июль. Стив делает это опять. Он один дома, стоит перед плохоньким дощатым мольбертом, у него домашнее задание — этюд акварелью. На нём клеёнчатый фартук для работы, рукава рубашки закатаны выше локтя: измажешь, не враз отстираешь, а новая рубашка недешёвое удовольствие. Он глядит на лист бумаги, приколотый к мольберту, на стаканчик с кистями, перед его внутренним взглядом уже выстраивается композиция будущей работы: зелень деревьев в бруклинском ботаническом саду, блики солнца на поверхности синего пруда, изгиб горбатого моста и прозрачность высокого летнего неба наверху над всем этим... Но стоит ему макнуть кисть сначала в чашку с водой, потом в гнездо с синей краской, искушение вихрем налетает на него, и он — в который уже раз! — не в силах противиться ему. Чувствуя себя преступником, заслуживающим самой суровой казни, он быстрым, как молния, движением кладёт первый росчерк кисти не на лист. Оттенком, который, пусть и случайно, повторяет цвет вен под тонкой незагорелой кожей, Стив пишет у себя на левом предплечье большую размытую букву «Б». Потом, лихорадочно прополоскав кисть в чашке, будто убийца, смывающий кровь с ножа, чтобы поскорее забыть о совершённом грехе, он снова смешивает краску и преувеличенно тщательно принимается за работу над этюдом. Сколько раз уже он делал такое. Чем только не делал. Химическим карандашом — тем, у которого грифель, если послюнить его, начинает писать не чёрным, а густо-фиолетовым. Чернилами из авторучки. Красками, как сейчас — и не только акварелью, но и маслом, и гуашью. На ладони, на запястье, на предплечье с внутренней стороны... всегда с внутренней. Чтобы никто, кроме него самого, даже случайно не разглядел этот рисунок. После он, конечно, стирает пальцем чернила или карандаш, превращая литеру в бесформенную кляксу, краску с руки дочиста смывает над раковиной... Чтобы при новом подходящем случае нанести на себя тот же символ снова. Стив — вор, он знает это. Он не имеет никакого права делать то, что он делает. Он и так слишком много получает каждый день, чтобы требовать чего бы то ни было ещё. Баки Барнс рядом со Стивом Роджерсом всегда, сколько Стив помнит. Стив не знает, почему Баки когда-то выбрал для себя дружбу с ним. В самом начале, в детстве Стив не задумывался над этим. Вот взяло и случилось так, что в какой-то момент однажды они стали быть вместе... по факту, они двое просто-напросто «стали быть». Теперь, сегодня, взрослый, двадцатилетний Роджерс не может уже не понимать, сколько за все прошедшие годы сделал для него Баки. И в какую цену это обходилось и обходится тому. Давние драки — расквашенные носы, разбитые коленки. Бесконечные тревоги, дневные и ночные часы у постели пылающего в жару Стива. Девчонки, презрительно фыркающие, уходящие от Баки задрав нос, потому что он водит дружбу с записным неудачником. Ссора, почти разрыв с родителями, с мистером и миссис Барнс, из-за того, что Баки не остался жить с семьёй до женитьбы, как повсеместно принято, а забрал вещи и переехал к другу. И пускай он всегда говорит, что это всё его собственные решения, пускай смеётся, что со Стивом ему обитать выгодней и удобнее... пускай даже его слова действительно чистая правда: Стив знает, что никогда в жизни ничем не сможет в равной степени отплатить ему. Никогда в жизни не сможет отдать самый большой, самый главный свой долг. Баки делал и делает Стива сильным. Семилетний Роджерс мог бы сломаться или ожесточиться от всех невзгод, что сыпались на него; поддержка Баки заставила его расправить плечи и поверить в себя. Двенадцати-тринадцати-пятнадцатилетний Стив набрался достаточно уверенности, чтобы биться за то, что считал правильным, но у него недоставало здоровья доводить дело до конца; Баки следовал за ним, слушал его, прикрывал и помогал ему. Восемнадцатилетний Стив потерял мать; Баки не позволил ему ощутить, что на всём белом свете друг остался совершенно один. Стив — вор. Стив похититель, Стив творит недозволенное, Стив переступает запреты: когда он рисует на себе первую букву имени Баки, он как бы тайно припадает к его внутренней силе. Из каких-то старых легенд, слышанных или читанных в детстве, Роджерс вынес знание о красивом и страшном ритуале побратимства: когда двое воинов надрезают запястья и касаются друг друга раскрытыми ранами. Это создаёт особую, невероятную связь — будто одна кровь начинает бежать в жилах у обоих, духовно они становятся сиамскими близнецами. Стив что угодно отдал бы, чтобы Баки позволил ему пройти с ним такое же... И в то же время, если бы вдруг подобный ритуал оказался предложен, Роджерс за согласие на него проклял бы самого себя. Стив учил в школе зачатки физики и помнит закон сообщающихся сосудов. Он всегда «откачивал» бы энергию Баки, всегда принимал бы и очень мало что отдавал. Нет, Стив нисколько не принижает себя, не таков он по характеру. Он вправду друг для Баки, им интересно вместе, они много чего делят; Баки может без стеснения рассказывать Стиву что угодно, не боясь, что тот станет смеяться над его любимой фантастикой с её дикими завиральными сюжетами; Стив знает, что и Баки вправду увлекает то, что он может услыхать от Роджерса о книгах, о политике, о таких вещах, о которых без участия друга Барнсу и в голову не пришло задумываться. Но разговоры, шутки, походы на бейсбол и в кино ничего на самом деле не меняют. Баки ничего не выиграл бы, став близнецом такого слабака. Стив понимает это, он здраво и беспристрастно относится к себе. ...Стив не может отказаться от того, чтобы снова и снова рисовать на себе заветную литеру. Но он знает, что станет снова и снова её стирать. 1943-1944 год. Они в Англии, Франции, Австрии, Италии. Они сражаются с нацистами и «Гидрой». Стив не может поверить, но они с Баки теперь воины на равных. Даже больше: пожалуй, физически Стив стал сильнее друга. Теперь Баки изматывается быстрее, чем Стив, и это Роджерс подставляет ему плечо и согревает своим телом в ледяной мороз, он становится на часы вместо Баки, если тот позволяет. Сержант Барнс вынослив и упрям, но, кажется, что-то поломалось в нём в плену. Стив хотел бы поддержать его всем, чем мог. Стива тянет снова повторить свой старый ритуал с буквой «Б» на предплечье. Теперь он способен отдавать, а не забирать. При очередном возвращении в Лондон они шляются по городу в короткие часы отдыха; ноги заносят их в Ист-Энд с его доками, так похожими на бруклинские. Вывеска мастера татуировок... Если бы только Роджерс мог позволить себе вместе с Баки зайти туда. Вензель на коже стал бы не хуже пореза на запястье из старых легенд, ведь правда же, правда? Роджерс не смеет. Татуировки носят люди определённых профессий — моряки, циркачи; солдаты вокруг тоже делают их иногда, но... Он — Капитан Америка, он слишком на виду, знак на его теле не останется незамеченным долго. А парные «отметины» у Капитана и его давнего друга... Баки ведь не стерпит, если ляпнут что-то в его присутствии. И потом, как объяснить самому Баки? Да если даже Стив сходит к мастеру в одиночку, а Баки потом увидит и спросит... проще сразу смерть: Стив не сможет ему солгать, но и правду сказать нереально. Поздно ночью, сидя над грудой бумаг, которые нужно заполнить, Стив Роджерс глядит при тусклом свете на забывшегося на койке в углу сержанта и кончиком пера ручки-самописки изображает крошечную, как родинка, буковку в основании своей левой ладони. 1945 год, февраль. Пегги приходит в разрушенный бар и пытается приободрить Капитана. Говорит какие-то слова, которые, похоже, ей самой кажутся подходящими и значимыми, способными примирить с потерей и умерить боль... Агент Картер не знает, какими способами сам Стив пытался умерить боль. Если б ему удалось, чёрт побери, если б только ему удалось... Но пытаться было бесполезно, так же бесполезно, как глушить виски в этом разбитом баре: из-за проклятой сыворотки Роджерс и напиться не может, и шрамы на его теле, сколь угодно глубокие, заживают стремительно и бесследно. От литеры «Б», выведенной кончиком ножа, не остаётся ничего, ровно как и от самого Баки, упавшего в пропасть. 2014 год. Баки медленно и трудно отходит от «Гидры», от последствий всего пережитого в модусе Зимнего Солдата. Его мучат кошмары, на свою левую руку он не прекращает смотреть как на смертоносное оружие. Он прячет её под рукавом, скрывает от Стива блеск металла и шрамы на плече. Стив не понимает почему. Что Баки сильнее не хочет увидеть на лице старого друга — страх, отвращение или жалость? Стив не знает, что сделать, чтобы освободить его от этой напряжённости и скованности. Впрочем, нет. Он знает. И когда Стив возвращается однажды домой, Баки — который, что бы с ним ни творилось, ни на миг не теряет внимательности, почти всеведения Солдата, — не может упустить тёмных полосок, которыми окольцована левая кисть Роджерса. Барнс не спрашивает. Теперь он действует не так. Он просто без слов открывает дверь в спальню Стива, когда тот уходит переодеваться и принимать душ. Он открывает дверь, вступает в комнату и смотрит. И от того, что видит... нет, он всё же больше Солдат в этот миг, чем Баки. Баки, как бы ни негодовал вслух, никогда по-настоящему не бывал в ярости от того, что творил Стив. Тот, кто стоит перед Роджерсом сейчас, разозлён до предела. Но если бы в нём совсем, ни капельки не осталось ничего от Баки, увиденное не тронуло бы его и не заставило яриться. — Какого хрена, Роджерс? Какого блядского, мать его, хрена?! — не то рычит, не то хрипит он, глядя на левую руку Стива, успевшего раздеться до пояса. Раны заживают на теле Роджерса без остатка. А вот краска из тату-машинки оказывается долговечней рубцов. Татуировка от ключицы до кончиков пальцев, в виде тонких чёрных круговых линий, полностью повторяет рисунок пластин бионической конечности Солдата. С одной лишь разницей. Вместо звезды на дельтовидной мышце — буква. — Какого хрена, Роджерс? — повторяет Барнс... на этот раз уже не яростно: беспомощно. — Зачем ты сделал это, сопляк?.. Ты не можешь... не должен был... Стив подходит к нему и обнимает — молча. Баки тычется лбом ему в переносицу, замирает и тоже молчит. Только живая ладонь Баки поднимается и накрывает букву, кончики пальцев скользят по едва ощутимым уплотнениям кожи Стива там, где проходят наколотые линии. Закон сообщающихся сосудов, думает Стив, чувствуя удары сердца Баки у своей груди.