Вторженец

***

      Леденелый сухой лист, вырисовывая известные лишь ветру узоры, не спеша спустился к покрытой сверкающей под светом мигающих фонарей дороге. Пустая улица встречала последний отголосок осени зверством холода. Несмотря на приближающиеся праздники, никакой суматохи не было, блеск гирлянд не радовал глаз, а цветастые неоновые вывески лишь подчеркивали, каким пустынным казался город, когда люди не звенели колокольчиками входных дверей, посещая светлые, пахнущие теплой выпечкой и уютом магазины. Аномальный холод метелью продувал тела редких бродяг, спешащих спрятаться от пробирающегося до костей ветра, и лишь дети, наивно радующиеся белой зиме, порой выходили на площадки, заваленные снегом, громко смеялись и кричали.       Но не сейчас. Не в ночи, когда улица подсвечивается разве что плотным слоем снега, мерцающем в свете редких фонарей, а все намёки на радость конца года давно погасли. В такое время, приглядевшись, можно было заметить лишь только одну фигуру.       Его мокрые от снега волосы кудрявились ещё больше обычного, но их едва ли было видно — совершенно белые, такие же сверкающие они сливались с покровом снега. Черная тушь потекла, размазавшись по красным щекам, а по обыкновению яркая помада совсем стёрлась, оставив на губах лишь отголосок некогда алой юности. Весь продрогший, трясущийся то ли от холода, то ли от подступающих слёз, он обессиленно сполз по стене, садясь прямо там, в пропахшей перегаром подворотне, будто прячась в самой темени, желая стать одним целым с застывшим пейзажем, где движение было позволено лишь буйствам зимы. Без телефона и денег ему не оставалось ничего, кроме как ледяным изваянием застыть здесь одному, пытаясь хоть как-то согреться — пряча ладони под пуховиком, а шмыгающий нос в уже мокром, совсем холодном шарфе.       Как назло, именно сегодня его одежда не подходила погоде. Собираясь в этот вечер, Никола хотел выглядеть хорошо: белая атласная рубашка с оборками на рукавах и воротнике, ярко-красный жилет, сидящий ровно по выразительной фигуре, чёрные льняные брюки прямого кроя и красные гольфы под ними. Он дополнил образ кольцами, подвеской и даже серьгами, нанёс макияж. Никола хотел отличиться, запомниться и завоевать внимание, получить как можно больше оваций и обожающих взглядов.       Он добился того, чего хотел. Добился слишком многого и не смог с этим справиться.       — Обманут, словно бездомный кот.       Никола вздрогнул, спешно продевая руки обратно в рукава пуховика. Голос из тени — вкрадчивый и обманчиво участливый голос вторженца, звучал как мёд, стекающий с ложки, как слышный откуда-то издалека раскат грома, как тихая, но цепляющая нота в конце длинной симфонии, эхом охватывал всё пространство, заглушая даже изредка завывающую метель.       — Обидно, правда, Никола? — Обладатель голоса не спешил показываться, но Никола всё равно внимательным взором ухватил отблеск глаз — тёмных, слишком пустых для того, кто говорил будто бы с искренним сочувствием. — Но я могу тебе помочь.       Невольно Никола прислушался, кусая нижнюю губу. Он даже повернул голову боком к вторженцу, вновь уставившись на свои согнутые в коленях, заметно трясущиеся ноги. Кажется, он не чувствовал пальцев, как и не чувствовал уже холода, успев стать с ним чем-то общим, стать его частью, будто бы он был ещё одним растоптанным окурком в этой грязной подворотне.       Человек в тени молчал, и Никола, боясь упустить его, потерять последнюю соломинку своего спасения, осмелился на шаг — маленький, сомнительный шажок бездомного кота к человеку, протягивающему руку с кормом.       — Кто ты?       Макушки что-то коснулось — мимолётно, будто быстрыми штрихами карандаша, вторженец, вышедший из своей тени, стряхнул с белесой головы налетевший снег, уже не тающий на обледеневших прядях волос.       Никола всё ещё не поднимал головы, сам не зная, боится ли он увидеть этого человека или попросту не может позволить себе смотреть на кого-то вот так — снизу вверх.       — Поднимайся, Никола, мой дом недалеко, — теперь он стал строже, будто не предлагал, а приказывал. — Я Фёдор.       — Мы знакомы?       Те несколько секунд, что назвавшийся Фёдором молчал, словно позволяя высказаться Зиме — её ветрам, играющим с огнем внутри Николы, тушащим его с каким-то особым азартом, Никола затаил дыхание. Вторженец ясно дал понять, что если он продолжит тянуть время, Зима одержит верх над уже слабым телом.       — Я тебя знаю.       Он сделал шаг назад, протягивая руку с раскрытой ладонью, обтянутой явно теплой перчаткой, Николе, и лишь тогда тот взглянул на вторженца, на своего спасителя. Его тёмные глаза смотрели не надменно, но пристально, а губы изломились в тонкой улыбке; волосы спутались на белом меховом воротнике, а «ушки» шапки-ушанки слегка подрагивали, когда ветер задувал в подворотню. Лицо его было, казалось, слишком худым, но это не придавало ему болезненности — вторженец выглядел как персонаж картины, написанной рукой великого художника.       Мысли мгновенно исчезли, померкли, утопленные сладостью того, что разлилось в бедном, доселе неслышном сердце. Никола положил свою красную, уже совсем онемевшую ладонь в чужую руку, и та без промедлений потянула его на себя, помогая подняться на ноги.       Вопросов в голове не осталось, подозрений тоже. Только хрустящий под двумя парами ног снег и руки в чужих, согретых теплом другого тела перчатках.       — Верное решение, Никола.