Акварельное небо

Руслану хочется думать, что небо над ним акварельное. Хочется сравнить его с водяными разводами капризной краски, что ложится полупрозрачным тоном ультрамарина на фактурный хлопковый холст. Честно, хочется. Но не выходит. Потому что над ним не акварель. Над ним — жирный слой ебучего масла. Тяжёлого, потрескавшегося от высыхания масла, что когда-то кусками налепили на грубый картон и перебуторили ржавым мастихином. И цвет его — сплошная грязь, мешанина из бурого, жжёного, будто каждый тюбик по очереди выдавили на палитру и сбрызнули старым растворителем. И Руслану, вообще-то, давно надо было привыкнуть к этой тусклой громаде, висящей над городом которые сутки и которые годы подряд, но каждый раз эта сволочь без предупреждения бьёт под дых и ломает, перебивает своим неизмеряемым весом кости. А ещё она, падла, душит. Крутит из смога, пыли, тяжёлых смол петлю и затягивает её на шее. Не до смерти, но до токсикозного кумара. Не до потери сознания, но до тугой тошноты. Из-за неё Красноярск постоянно сплёвывает кислые сгустки выходящей из лёгких дряни, откашливается сухо, продирая горло. Гниёт изнутри и заживо. Когда становится совсем херово, он глотает таблетки, но они если и помогают, то совсем ненадолго — как пустышку сожрать. И поэтому одна сигарета хуже изношенному организму не сделает. Руслан выпускает дым в и без того заражённый воздух, щёлкает фильтром и, смакуя, втягивает в себя ароматизированную химозу. Усталость. Тупая бесконечная усталость. Она извела его тело мышечной слабостью, она напористо и точно изводит его мозг отсутствием эндорфинов, она будет продолжать изводить его до того самого логического конца. Какой именно конец ему уготован, Крас не знает и догадываться не хочет. К чёрту. *** — Тебе себя совсем не жалко? — приглушённо доносится из-за спины. Руслан не оборачивается, только молча мотает головой. Нет, не жалко. Он выкидывает скуренный бычок с балкона — в грязно-синей темноте отчётливо видно, как еле тлеющий огонёк летит вниз — и тут же снова тянется к пачке. Стоит только поднести вторую сигарету к губам, как её нагло выдёргивают чужие пальцы. И одним движением рвут. Спокойно так, коротко. Руслан лишь косится на то, как Иркутск небрежно закидывает две расшелушившиеся половинки себе в карман. Крас не говорит ничего против, замирает — думает себе что-то, кусает щёки. А затем медленно разворачивается и поднимает на Дугара полусонные, но от того не менее нахальные глаза. Самодовольно хмыкает и показушно достаёт третью сигарету. — Прикуришь? — спрашивает ехидно и кивает, как бы предлагая присоединиться. Дугар молчит. Поджимает недовольно губы, но смотрит в упор по-прежнему ровно, даже бровью не ведёт. Наблюдает своей соколиной желтизной, цепляется за что-то в Руслане, пытаясь считать его. А тот не даётся. Всё так же наигранно беззаботно ухмыляется, отвечает взглядом на взгляд. Сам не делает ничего, но ждёт, что сделает Дугар. Для Краса это как соревнование. Некая игра, где цель — не подпустить к себе близко, отгородиться от всего того, что может принести разочарование. Это игра, где по правилам нужно упрямо продолжать делать вид, что всё отлично, иначе он проиграет. Игра, где нельзя заикаться о том, что ему на самом деле ебать как паршиво — иначе он проиграет. Игра, где нужно вот так вот вальяжно стоять в одной позе, потому что пошевели хоть пальцем — и он проиграет. А проигрыш — недопустим. — Ты тут гляделки решил устроить? Ах да, ещё глаза ни в коем случае нельзя опускать. Иначе он проиграет. И это вызубренное правило: вечно трястись за то, что его свободу-волю кто-то нарушит. Вечно отталкивать, выставлять шипы и колючки, вечно спорить даже по самой мелочной бытовухе. И обидно от того, что даже с Дугаром — единственным по-настоящему близким человеком — он не смог отбросить этого. Но въевшийся инстинкт просто так не вытравишь, поэтому с этой дурной Руслановой чертой приходилось просто мириться. Дугар и мирился. Чем невероятно бесил. *** Наконец, Иркутск выдыхает, таки достаёт зажигалку и делает шаг. Встаёт близко, почти вплотную, и подносит огонёк к довольному своей удачной выходкой Красу. Тот по-кошачьи шурится, наклоняется к пламени, заранее ощущая победный вкус табака на языке... Но зажатую в зубах сигарету, кончик которой пламя лишь коротко лизнуло, еле подпалив, вновь выдёргивает Дугар. Руслан пропускает момент, когда он успевает ещё и ловко вытащить у него из куртки початую пачку. — Сука. Шипит через зубы, но молча смотрит за тем, как пачка исчезает где-то во внутреннем кармане Дугара. Ну и ладно. Купить новую труда не составит. — Я тоже по тебе скучал. *** — Следишь за мной, как за ребёнком, — констатирует Руслан, переступив порог балкона и потянув мантией за собой в квартиру спёртый душный воздух. — Потому что ты и напоминаешь мне ребёнка. Наглого, капризного ребёнка, — парирует Дугар, проходя следом за ним в кухню. И сразу же за его словами: "Тогда исправь меня" — звоном от стен. "Тогда исправь меня" — неслышным шёпотом под нос. — Тогда исправь меня, — дерзко в глаза бесцветным голосом. Дугар вздыхает и отводит взгляд так просто, будто ему в миг становится всё равно. Будто ему не хочется играть. Будто он снова кидает. *** Ни в холодильнике, ни на столе, ни в ящиках — ничего. Пусто, хоть вешайся. Только в углу стоят бутылки с чистой водой, потому что та, из-под крана, своим составом годится только дай бог полы мыть. — Ты снова ничего не ешь? — не вопрос, скорее принятие, глухое и нежеланное. Красноярск отмахивается лениво. — Тошно. Не хочу. Не врёт. Ему действительно тошно. Организм бунтует, не желает переваривать еду, извергая её из себя аккурат через четыре минуты после потребления. Да и плевать Руслан на это хотел, он всё равно от голода не сдохнет. Он и от чего похуже не дох. — Таблетки тоже подальше убери, они у меня уже вот здесь стоят, — командует Руслан Дугару, ребром ладони похлопывая себя по кадыку. Иркутск вертит в руках блестящие металликом блистеры, названия на которых даже про себя прочитать трудно. Какие-то из них совсем пустые, какие-то даже не тронутые, но их белое разнообразие и приказ владельца говорят только о том, что любые — бесполезны, а потому Дугар складывает их куда-то на полку холодильника, помещая солидную стопку без коробочек между леденцами от кашля и банкой полисорба. *** У Руслана походка тихая, тише кошачьей. И сам он притихший, скользит по квартире, как призрак, как туман над рекой. Дугар даже не замечает, как тот то неожиданно появляется по правую руку, то исчезает из видимости, словно он и не ходит вовсе, а материализуется из тканей пространства в один момент. А потому Дугар дёргается, когда к его спине прижимается обострившаяся скула, за ней — костлявая грудь, а после такие же костлявые руки обвивают его, сцепляясь замком на животе. — Устал? — без вопроса спрашивает Иркутск, кладя свою широкую шершавую ладонь поверх рук Руслана. "Заебался," — только про себя думает тот, прикрывая глаза. *** От всего своего существования заебался. *** Дугар спиной чувствует, как сбито и глухо стучит у Руслана сердце. Он специально дышит тише, чтобы разбирать его ритм, считать биения. Руслан дышит тише ради окутавшей их тишины. В которой ужасающе громко слышны свои грёбаные мысли. *** — Когда ты уезжаешь? Прямо под дых. У Дугара позвоночник металлом наливается, стоит словам порезать уши. — Я только-только приехал, а ты уже меня выгоняешь? — Я спросил нормально. Когда. Ты. Уезжаешь? Руслан расцепляет свои объятия — тут же корит себя за то, что вообще себе их позволил — и почти отскакивает широким шагом назад, оставляя между собой и Дугаром дистанцию. Она кажется необходимой. Она кажется безопасной. Вопрос повторяется, но только во взгляде потемневших глаз, только в скрещённых руках. И ответ ему не следует. — Я... вообще не собирался пока что уезжать? — выдохнув, всё же отвечает Дугар, не желая затягивать с молчанием. — Не собирался... — повторяет за ним Руслан тихо, глядя куда-то сквозь стены, — А зачем тогда вообще приехал? — Не начинай, прошу тебя, — еле сдерживается Иркутск, чтобы не закатить глаза. Он бы хотел отвернуться и заняться делом, но вот проблема — дел-то у него никаких не было. В этом доме не было работы. В нём нельзя было готовить, в нём не нужно было перебирать вещи, в нём всё отходило на второй, третий, десятый план. Существующая словно за бортом всей жизни этого мира квартира замирала в каком-то своём измерении, и время текло в ней не так, и чувства сходились по-другому. — Не начинай!? — заводится Руслан, — Что значит — не начинай!? Ты в моём доме, Дугар, тебя, блять, выгнать труда не соста... — Ну так выгоняй, — перебивает его басовый, будто потяжелевший голос. Дугар делает шаг вперёд. — Выгоняй, ну же. Руслан не отступает. Наоборот, оживившийся, кивает, не разрывая взгляда глаза-в-глаза, в сторону двери. — Уходи. Давай, уходи! — прикрикивает он, а в глубине души две его стороны делают ставки, спорят: "Уйдёт. Не уйдёт. Бросит. Не бросит. Уйдёт..." — Не уйду, — припечатывает Дугар и, совсем осмелев, подходит к Руслану вплотную, кладёт руки тому на плечи и сжимает крепко, желая, наверное, вытряхнуть, привести в чувства. Но вместо этого только притягивает несопротивляющееся тело к себе. *** Вторая сторона выигрывает. *** — Не наваливайся на меня, — простояв меньше минуты, Руслан беззлобно отталкивает от себя Дугара, — Тяжёлый ты. Крас набрасывает себе на плечи стянутую со спинки стула кофту, шарится по карманам, надеясь, что в них завалялись хотя бы парочка сигарет — ту пачку Дугар всё равно ему не отдаст — но ничего не находит, разочарованно цвыркнув. — Раз уж остаёшься, то иди хотя бы переоденься. Не обтирайся тут уличной одеждой, — напоследок кидает он, выходя обратно на балкон. Куда-нибудь подальше от своих грёбаных мыслей. Куда-нибудь подальше от себя. Куда-нибудь дальше. *** Над его балконом висит небо — нихуя не акварельное, дурацкое грязное небо. Под его ногами — восемь этажей полёта. Перед его лицом — живущий круглые сутки больной город. Позади него — место, куда тянет, магнитом тянет, но так отталкивает, что невольно начинаешь посматривать вниз, на восемь этажей полёта. Позади него — тот, от кого хочется убежать. Но тот, к кому пугающе сильно тянет. *** Какая это всё-таки сложность. Какая это всё-таки глупость.