Agrestes à la pizzeria.

В тусклом мрачном коридоре старого ресторана неподвижно стояли аниматроники. Их механические глаза мерцали, словно две луны, отражающие свет, но не излучающие тепла. Их металлические тела, покрытые ржавчиной и пылью, напоминали древние статуи, забытые временем. Младший Агрест, с фонариком в руке, осторожно пробирался по этому лабиринту, словно тень в ночи. Его шаги звучали глухо, как удары сердца, и каждый скрип половиц казался предвестником чего-то зловещего. Он чувствовал, как холод старого здания пробирается под его одежду, и каждый раз, когда луч света фонарика касался аниматроников, ему казалось, что они следят за ним своими пустыми глазницами. — Они же днём были людьми, — прошептал Адриан, словно пытаясь убедить самого себя в этом. В его голове роились мысли о Маринетт, создателе аниматроников, которая могла вернуть им настоящие облики. Он представлял её как волшебницу, способную оживить эти механические существа, превратить их из бездушных кукол в настоящих людей. Адриан продолжал свой путь, освещая коридор фонариком. Его сердце билось всё быстрее, а дыхание становилось прерывистым. Каждый раз, когда он проходил мимо очередного аниматроника, ему казалось, что тот вот-вот оживёт и потянется к нему своими металлическими руками.

***

Пришла девушка и увидела молодого человека. Её лицо исказилось от отвращения, как от кислого лимона, который она случайно укусила. — Опа, а мы что здесь делаем? Кажется, дежурство уже закончилось, — сказала молодая девушка, её голос был острым, как лезвие ножа, разрезающее тишину. Молодой человек сонно пробормотал, не обращая внимания на лицо девушки: — Да, это ты... — Да, это я... Вставай и иди домой, — раздражённо сказала она, её слова звучали, как удары молота по наковальне. Молодой человек молча встал и ушёл, его шаги были тяжёлыми, как шаги старого медведя, пробудившегося от зимней спячки. Девушка зашла в свой кабинет и закрыла за собой дверь. Она медленно подошла к своему рабочему столу, её мысли были тяжёлыми, как свинцовые гири, тянущие её вниз. Но её раздумья прервал стук в окно. Девушка вздрогнула, как от удара током, и перевела взгляд на окно. Там она увидела бывшего напарника, его лицо было холодным, как зимний ветер, а глаза — острыми, как иглы. Она быстро открыла окно и впустила его внутрь, её движения были резкими, как бросок змеи. — Ну, привет, Кот, — с сарказмом произнесла она, её голос был холодным, как лёд. — Привет, Мурцесса, — ответил Кот, его голос был мягким, как бархат, но с нотками грусти. — Давно не виделись. — Очень давно, — сказала девушка, её голос звучал, как скрежет металла. — А что ты в этой стране делаешь? — Ну, Бражник побеждён, а Парижу не нужны больше герои? — ответил Кот, его слова были как капли дождя, разбивающиеся о стекло. — Логично, — сказала девушка и села в кресло, сложив руки на груди, её движения были резкими, как у хищника. — Сейчас я займусь бумагами, прошу, не мешай мне. — Окей, — Кот сел в тёмном уголке по-турецки, его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась скрытая напряжённость. «Какой послушный стал», — подумала удивлённо девушка, её мысли были как молнии, пронзающие темноту. Она занялась бумагами, её движения были быстрыми и точными, как у хирурга, проводящего сложную операцию. В дверь постучали, и из приоткрытой двери выглянула седая макушка. К счастью, Кота не было видно. — Заходите, мсье Агрест, — не отрываясь от бумаг, сказала девушка, её голос был резким, как щелчок хлыста. — Спасибо, — в кабинет зашёл Габриэль Агрест собственной персоной, его присутствие было тяжёлым, как груз на плечах. — А где мой сын? — Он дежурил всю ночь и уснул. Разбудила его и отправила домой, а что? — спросила девушка, её голос был как лёд, но в нём чувствовалась лёгкая насмешка. — Дома его нет, — ответил он, его голос был спокойным, но в нём звучала тревога. — Может, гуляет. Парень взрослый, вдруг девушка, — проговорила девушка, копаясь в бумагах, её движения были резкими, как бритва. — Вполне возможно. Ладно, извините, что отвлёк, — он опустил взгляд и вышел из кабинета, его шаги были тяжёлыми, как камни. — Вот это да, Габриэль сам извинился, — издевательски протянула девушка, её голос был как звон колокольчика. Она хмыкнула про себя, её мысли были яркими, как фейерверк. Позже в кабинет зашёл Уильям Афтон. Кот, точнее, Адриан, никогда не встречал мсье Афтона и не знал, как он выглядит. Уильям был необычно одет: с потёртыми ушками кролика тускло-оливкового цвета, его наряд был ярким, как солнечный свет, пробивающийся сквозь тучи. — Маринетт, — позвал Уильям, его голос был мягким, как пение птицы. — Тебе чего? — она перевела холодный взгляд на мужчину, её голос был острым, как лезвие ножа. — Я... Эм, — заикнулся он, его голос был слабым, как шёпот ветра. — Либо говори, либо уходи, выход знаешь где, — холодно сказала она, её голос был резким, как удар хлыста. Кот и Уильям вздрогнули, Кот незаметно, а Уильям заметно. — Прости, — мужчина кинулся к коленям девушки, отодвинув быстрым движением руки рабочий стол, и уткнулся носом в её живот. Девушка замерла, её мысли были, как застывший лёд. Никогда раньше не было такого, чтобы так кидались к ногам и просили прощения. Однако ей льстило это внимание, но она не могла простить его. Не замечая изумлённого взгляда бывшего напарника. Она хотела бы простить его раньше, но звёзды сложились не так, как хотелось им обоим. Девушка покачала головой: «Нет, слишком поздно», — отрезал холодный тон её мыслей. Уильям поднял голову, смотря своими голубыми глазами, почти наполненными слезами, в её васильковые глаза. Его глаза были, как два озера, полные боли. Девушка вздрогнула, увидев слёзы мужчины. Вдруг он хочет провести её этим? Показав фальшивые слёзы, как Лила Росси? Она вздрогнула в упоминании бывшей одноклассницы, профессиональной лгуньи, которая хотела отобрать её друзей и возлюбленного, чтобы та осталась одна. — Я... — она замолчала, смотря в пустые глаза мужчины, но продолжила: — Не могу простить, сам знаешь, за что. Мужчина кивнул, но не отпустил её, прижавшись носом к её животу. Его прикосновение было, как тёплый луч солнца в холодный день. Девушка тяжело вздохнула и прикрыла глаза, чувствуя дрожь чужого тела. И на этом воцарила тишина, густая, как смола.