Свобода на крови

- Соболезную этой утрате, - вникуда произнёс сэр де Фонтейн. Перед ним на рабочем столе кабинета лежал безжалостно вспоротый письменным ножом конверт с траурной каймой, в котором находился лишь один лист, не отмеченный ни сургучной печатью, ни подписью старого друга. Известие о смерти сэра Буфф д’эте не стало для него ударом. Последнее время он был совсем плох, и всё реже они виделись в столице – прежде живо интересующийся идущими делами и стремительным расширением угольного рынка, тот всё чаще присылал своих доверенных лиц или вовсе ограничивался письменными указаниями, которые всегда слал охотно и в больших количествах. В их последнюю встречу обычно бойкий делец выглядел измождённым: бледный и медленный, с одряблевшими щеками и веками, с набрякшими серо-синими мешками под глазами, с тяжёлым сиплым дыханием, он казался настоящим стариком рядом с де Фонтейном, пышущим здоровьем, да ещё и минута за минутой прислонял ко рту плотный платок и сотрясался в кашле. Туманный город не щадил тех, кто проводил в нём слишком много времени. За всё нужно было платить, и Буфф д’эте сполна расплатился за свои успех, трудолюбие и любовь к турецкому кофе, который мог пить часами напролёт, пропадая в злачных лондонских переулках. Де Фонтейн не понимал этой страсти и не любил город. Он появлялся там исключительно по необходимости, но всенепременно лощёный и гладко выбритый, одетый с иголочки, и его фрак цвета глубокой синевы, на порядок темнее вездесущих голубо-синих и зелёных одежд, узнавали издалека. С тех пор, как в город уехала его старшая дочь, Фокалорс, он начал появляться в городе чаще, однако оставался при своём убеждении: Лондон не место для счастливой и спокойной жизни. Жить стоит подальше от уличного смрада и вечной копоти, в окружении ухоженных зелёных изгородей и розовых кустарников – а столица пусть останется для тех, кому нечего терять, или для тех, кто сильно выше обычного люда. Мермония Холл полностью соответствовала его пониманию о месте для жизни. Невероятных размеров поместье близ Вандсворта, над которым корпели ещё его деды и прадеды, походило на сказочный замок из детских игрушек. В такие замки хотелось расставить фарфоровых кукол в пышных нарядах, и ежедневно любоваться ими – и это его желание тоже сбылось. Дорогая супруга де Фонтейн была прелестна: малый рост и аристократичная худоба делали её похожей на юную девушку, несмотря на достойный ныне возраст, а тонкие черты лица и идеально-белая кожа придавали сходства с ростовой фарфоровой куклой, выточенной мастерами по особому заказу. Обе дочери были почти что копией матери, так что до недавнего времени сэр де Фонтейн мог похвастаться настоящим кукольным домом с тремя куколками тончайшей работы в нём. Теперь же их осталось двое, мать – и младшая дочь, Фурина, всё ещё не сыскавшая в свете достойной партии. Де Фонтейн часто говорил старому другу, что будь у того сын – они непременно посватали бы детей, однако тот был хоть не одинок, но не обзавёлся полной семьёй. Кому же теперь отойдут все его славные деяния, покрытые золой и угольной душной пылью, если у Буфф д’эте нет наследников? Де Фонтейн вернул послание в конверт, придавив сверху пресс-папье, чтобы лёгкий сквозняк не сбросил письмо, приглашающее его – и его семью – проститься с ушедшим. Не могло быть и речи о том, чтобы не ехать: пусть особняк Буфф д’эте находился неблизко, в полудне пути на лошадях, он не мог пропустить подобного события. На прощании будут присутствовать все, кто водил дружбу со столь крупной фигурой, и это прекрасная возможность завести несколько новых знакомств, преумножающих в дальнейшем капитал – да и как знать, вполне может статься, что эти новые знакомства не обременены ещё невестками, а пребывают в поисках… К тому же, они с сэром Буфф д’эте водили долгие приятельские отношения – и де Фонтейн был абсолютно уверен в том, что его друг и рабочий партнёр не забудет о прощальной доле перед ним. В приподнятом настроении он вышел в общую залу. Именовать её гостиной не позволял размер, слишком уж велика была комната для простой гостиной: здесь помещались и два дивана, и книжный шкаф на диковинных изогнутых ножках, и несколько кресел со стоящими меж ними низкими плетёными столиками, и фортепиано у дальней от входа стены – а в центре комнаты оставалось достаточно места, чтобы могли в танце разойтись двое, а то и трое домашних. На узорных голубых стенах с вычурными цветочными розетками красовались пузатые свечные лампы: каждое утро горничная начищала каждую лампу и освежала свечу в ней, и каждый вечер в каждой из них снова скапливались нагар и копоть, когда хозяин дома желал предаваться отдыху в просторной и светлой комнате под звуки музыки. Обычно полировкой мебели занималась та же горничная, что и чистила лампы, но сегодня этот ритуал явно принадлежал чужим рукам. Между сияющими стульями уже витал аромат воска и льняного масла, а у фортепиано, деловито помешивая деревянной палочкой в плошке резко пахнущую смесь, на коленях стояла немолодая дама. В левой руке её была зажата мягкая шерстяная тряпочка. Закончив с палочкой, она ловко макнула самый край полировального отреза в восково-масляный глянец, и принялась ожесточённо умасливать дерево, обрамляющее клавиши. Ни одной из них она не коснулась даже пальцем – фортепиано стоически молчало. - Мисс Эгерия? – окликнул её де Фонтейн. Женщина немедленно поднялась с колен, оправляя простое платье и оборачиваясь к хозяину: - Что вам будет угодно, милорд? – поинтересовалась она с удивительной мягкостью в голосе. - Отчего вы здесь? – уточнил тот, словно не понимал, как именно стулья обрели свой невероятный блеск, и почему стремительно пропадали отпечатки пальцев и остатки копоти с крышки музыкального инструмента. - Госпожа изволит упражняться в каллиграфии, - смиренно ответила Эгерия, осторожно расправляя шерстяную тряпочку и устраивая влажный её край так, чтобы ни капли не сорвалось на пол или на её собственную одежду. – А я не желаю ни смущать её, ни сидеть без дела. Она рассказывала мне, что последний музыкальный вечер подарил ей чёрные от копоти пальчики, разве я могу допустить, чтобы это повторилось? Мисс Эгерия, немолодая женщина, служила при Мермония Холле няней. Она с малых лет ходила за Фокалорс, а позже и за Фуриной, и была с ними неразлучна. Когда Фокалорс покинула отчий дом, сердце её едва не остановилось – как горько было отпускать её в большой и шумный город! После этого хозяин уже намеревался было проститься с Эгерией, выписав щедрые пенсионные, и даже готов был подыскать ей хороший дом, но Фурина буквально взмолилась оставить её добрую и кроткую нянюшку при ней. Эгерия никогда не пошла бы против слова сэра де Фонтейна, и покорно удалилась бы прочь из жизни его семьи, но как же она была благодарна Фурине за этот жест и за возможность и дальше жить при своей девочке. Та уже давно была юной девушкой, невестой на выданье, но Эгерия продолжала называть её «своей девочкой», осыпая и другими ласковыми обращениями. Они были невероятно дружны, и то душевное тепло, что Эгерия дарила Фурине в детстве, она теперь возвращала няне вдвое, считая её закадычной своей подругой, секретничая с ней вечерами в своей комнате и доверяя ей все те душевные терзания, которые ни в коем случае приличная девушка не вверила бы матери или отцу. Теперь уже она не нуждалась в её бытовой заботе, и часто у Эгерии выдавалось свободное время – но, не привыкшая сидеть без работы, она находила себе дополнительные хлопоты, заботясь в первую очередь о «своей милой капельке». - Позовите её, да и мою супругу. Есть важные новости, - бесцеремонно собрался прервать женский досуг сэр де Фонтейн. Расположившись в широком кресле с мягкими подлокотниками, вытянув вперёд длинные ноги, он с неудовольствием повёл носом. Страсть Эгерии к дополнительным занятиям по дому была похвальна, однако она была единственной, кто добавлял в полироль скипидар – блеска на лакированном дереве становилось больше, однако запах был слишком уж резким. Дамы дома де Фонтейн не заставили себя ждать. Похожие друг на друга и лицом, и станом, они вошли в общую залу: дочь пропустила мать вперёд, как и полагалось воспитанным девушкам, и скользнула следом, ступая изящно и почти бесшумно, лишь подол её платья шуршал по паркетным доскам. Обе они заняли места напротив своего супруга и отца, на узких креслицах, лишённых подлокотников вовсе – так ничего не стесняло шлейфы их одежд. - Мой старый друг, - объявил мужчина, не вставая с места, - сэр Буфф д’эте, скончался – и последней своей волей изъявил собрать высший свет на прощальную церемонию. Разумеется, я тоже приглашён, и буду счастлив, если вы составите мне компанию в этом путешествии. Фурина подалась вперёд: большие голубые глаза её замерцали, открывшись ещё шире. Путешествие, для них с матушкой? В общество, куда большее, чем собирается в их поместье? Она не желала сказать ничего дурного, Мермония Холл часто наводнялся людьми исключительного нрава и статуса, однако все они были давно знакомы Фурине – и порой ей не хватало новых лиц. Она с трепетом вспоминала поездку в город, когда Фокалорс вступала в роль жены для видного жениха, сэра Нёвилетта: о, сколько людей там было! Невероятной печалью был тот факт, что отец не желал отпускать её в гости к родной сестре по первому же требованию даже с сопровождающим лакеем, и город оставался для неё недостижимой пока что мечтой. Может быть, ещё раз она получит приглашение от Фокалорс наступающим летом, и тогда сможет снова раствориться в очаровании шумных, подвижных улиц, быстрой жизни, собраний незнакомых голосов и глаз… - Прискорбно слышать, - мать едва склонила голову в знак выражения печали. Она помнила чету Буфф д’эте, что изредка заявлялась на их приёмы, но не могла ничего сказать о покойном, ведь помнить – не значит знать. Однако он был знаком с её дорогим супругом, и они вместе вели многие дела, а значит – дальней дороги не избежать. - Далеко ли нам ехать, отец? – восторг Фурины не мог уместиться в ней. Она нетерпеливо покачивала носком туфли, радуясь, что длинная юбка скрывает её ребячество, иначе мать непременно бросила бы на неё строгий взгляд. - От нас особняк Буфф д’эте милях в тридцати… Пожалуй, что выезжать нужно будет затемно, чтобы добраться к рассвету, - прикинул де Фонтейн. Только сейчас он подумал о том, что старый друг хоть нечасто, но принимал его приглашения на званые обеды, но сам не приглашал его ни разу. Особняк Буфф д’эте оставался тайной, недоступной до сей поры, он знал лишь, что тот находится многим дальше от города, чем Мермония Холл, и дорога к нему ведёт гораздо более вязкая – покойный рассказывал ему, что в особо дождливые сезоны даже на хорошем коне он не мог преодолеть больше пяти миль за час. Сейчас, к счастью, почти сухо: зимняя влага уже сошла, а поздние весенние дожди запаздывали, и первые майские цветы в саду изнывали от жажды. - И мы скоро отправимся? – продолжала выспрашивать Фурина у отца, плотно сжимая пальцы в замок. Как же ей уже хотелось мчаться навстречу чему-то новому! Где бы ни находился особняк этого человека, она готова вытерпеть любую дорогу – к тому же, так приятно покачиваться в экипаже на поскрипывающих рессорах, иногда вздрагивая на неровных участках дороги; провожать взглядом поля и прилески; угадывать, проехали ли они уже широкий столичный поворот, который прячется в темноте… Отец мягко улыбнулся. Весть явно пришлась домашним по вкусу. Дочь приободрилась, расцвела – и чем больше по душе ей будет эта поездка, тем больше шансов показать её в выгодном свете. - Третьего дня, верно, - утвердил он день их выезда. И в самом деле, придётся выехать до рассвета, чтобы не пропустить всю церемонию! Или лучше задержаться, чтобы прибыть с опозданием, как и пристало людям их круга? Об этом он ещё позаботится, а пока что достаточно было и того, что и дочь, и супруга его знали, что их ждёт. Фурина вернулась в свою опочивальню почти вприпрыжку: Эгерия всё ещё не желала стеснять её изящных уроков, а потому небольшая спаленка безраздельно принадлежала ей одной как минимум на ближайший час. Плотно затворив дверь, она бросилась к углу, откуда с аккуратной полочки на неё кротко взирал лик девы Марии. Фурина была вне себя от восторга, и даже не припала губами к краю иконы и не встала на колени, а только сложила руки на груди, мелко переминаясь на одном месте: - Ах, пресвятая Мария, если бы ты только знала, как я счастлива! Меня ждёт целое приключение! Да, мы поедем на похороны, и это немного печально – упокой, Боже, душу этого несчастного человека! – но я безмерно счастлива, что смогу вырваться из дома хотя бы на день… Отец говорит, что там соберётся много уважаемых семей – значит ли это, что мы увидимся и с Клориндой, отрадой моего сердца? Я так скучаю по ней! И душенька Навия тоже, скорее всего, будет там – её отец работает с моим, и с этим человеком – отпусти, Боже, его грехи – они тоже должны быть знакомы… Она в счастливом смятении упала на постель, раскинув руки. Сдавленная корсетом грудь судорожно вздымалась, толкая жёсткую ткань вверх – хотелось засмеяться, но этого уж точно не поймут, а Фурине не хотелось бы выводить отца из себя. Как же потрясающе! Пусть это и похороны, зато она сможет выйти в свет в том платье, что упросила пошить ещё полгода назад, чёрном с прозрачно-серыми бантами на драпированной юбке, шляпка с чёрной атласной лентой у неё лежит уже давно, они составят отличный ансамбль вместе… - Отец, конечно, ждёт, что я составлю пару кому-то из сыновей благородных господ, - продолжила делиться она вслух своими переживаниями с ласковым взглядом Марии, - А я не хочу… Нет, не так – я хочу, но хочу, чтобы мне повезло, как дорогой Фокалорс! Сестрица так счастлива рядом с сэром Нёвилеттом, и я тоже хочу быть счастлива. Он даже сопровождает её на театральные постановки раз в сезон, неслыханное удовольствие! Может быть, это и правда моя возможность… Все последующие вечера Фурина ждала, когда же отец объявит о том, что завтра им предстоит тяжёлая дорога – и когда наконец-то услышала заветные слова, то полночи не могла сомкнуть глаз от волнения. Уже утром, едва рассветёт – так решил отец – они выедут на скромной карете к особняку Буфф д’эте, и прибудут в самом худшем случае к полудню… Неужели она наконец-то выберется из дома! А уже утром, тщательно скрывая свой восторг под свинцовыми белилами, она придерживала край шлейфа с дымными бантами левой рукой, и аккуратно садилась на жёсткую скамью, решительно отказавшись от подушек, которые всё равно только мешали. Мать сидела рядом с ней – в тёмном батистовом платке, наброшенном на плечи, в строгом пыльно-чёрном платье со стоячим воротничком, она походила на плакальщицу, только глаза её были сухими. Где-то впереди громко щёлкнул кнут – и карета, вздрогнув, двинулась вперёд.