Gospel

Иерусалимское утро в Рехавии не начиналось — оно постепенно проявлялось, как фотография в проявителе. Сначала — едва уловимое осветление неба над Масличной горой. Потом — первый луч, ударивший в позолоченный купол мечети Аль-Акса и рассыпавшийся миллионом алмазных бликов по каменным стенам старого города. И наконец — мягкий, рассеянный свет, заполнявший тихие улицы квартала, где даже воздух казался дороже, чище, старее. В резиденции Кимов царила предрассветная тишина, нарушаемая лишь шепотом систем и далеким пением первых птиц. Тэхен проснулся за пять минут до будильника. Привычка, выработанная годами — организм отказывался отдавать последние минуты покоя механическому тиканию. Он лежал, глядя в потолок, где первые солнечные лучи рисовали дрожащие блики от поверхности бассейна за окном. Сегодняшний день был выстроен в его голове как безупречный чертеж: встреча в девять, переговоры до двенадцати, рабочий обед с итальянцами (деловой, без алкоголя, без лишних откровений), возвращение в офис к трем, согласование правок с юристами, а к вечеру — возможно, он успеет заехать в свою собственную квартиру в районе Нахалат-Шива, проверить почту, сменить этот идеальный костюм на что-то мягкое, надышаться воздухом, который не был отфильтрован системами отца. Он поднялся, потянулся, чувствуя, как с негромким щелчком расходятся позвонки после долгого сна в слишком мягкой, хоть и безумно дорогой постели. Его комната в отцовском доме всегда казалась ему немного чужой — безупречной, как номер в бутик-отеле, лишенной личных следов. Здесь не было случайно брошенных на стул вещей, стопок книг, которые он намеревался прочитать «как-нибудь», чашек от вчерашнего кофе. Здесь был порядок. Тот самый порядок, который Намджун считал синонимом безопасности. В его собственной квартире царил творческий, но все же контролируемый хаос: разбросанные эскизы, образцы тканей, камня, металла, фотографии, вырезки из журналов, прикрепленные к пробковой доске. Там пахло его жизнью. Здесь пахло чистотой. Приняв душ, он долго стоял под почти ледяными струями, пытаясь смыть с себя остатки сна. Он вытерся насухо, глядя в зеркало на свое отражение. Строгое лицо, резкие скулы, бледная кожа под загаром. Он дотронулся пальцами до левого виска, провел чуть ниже, к веку. Кожа там была гладкой, но под ней ощущался чуть иной рельеф — невидимый глазу, но знакомый пальцам. Он отвернулся от зеркала и начал одеваться. Надел тонкое белье из черного шелка, затем выбрал костюм — темно-серый с едва заметной полоской, и рубашку цвета слоновой кости. Галстук не стал надевать. В его мире креативных директоров, архитекторов, владельцев модных заведений — излишняя формальность могла быть воспринята как неуверенность или попытка компенсировать ею недостаток содержания. Нужен был баланс: дорого, стильно, безупречно, но без малейшего намека на попытку произвести впечатление. Само впечатление должно было производить его предложение, его видение, его цифры. Последним штрихом стали солнцезащитные очки. Он выбрал модель с затемненными до абсолютной черноты линзами в тонкой металлической оправе. Они идеально сидели на переносице, полностью скрывая верхнюю часть лица. Очки были его щитом, его частью образа — таинственного, немного отстраненного, недоступного. Он натянул их на нос, и мир стал чуть темнее, чуть безопаснее. Спускаясь по широкой лестнице из темного дуба, он почувствовал знакомый коктейль запахов, составлявший утро в этом доме: свежесваренный кофе (специальная смесь, с нотками темного шоколада и лесного ореха), теплое сливочное масло, только что извлеченное из печи, и сладковатый аромат ванили из кондитерской. Под этим всем, как фундамент, — запах самого дома: вощеного дерева, камня, дорогой штукатурки. На кухне, за большим островом из полированного черного бетона, царил Марк. Его движения были плавными, точными, как у хирурга. — Доброе утро, — кивнул он, ставя перед Тэхеном на барную стойку дымящуюся чашку эспрессо в тонкой фарфоровой чашке и тарелку с еще теплыми, идеально слоеными круассанами. — Господин Намджун уже позавтракал и поспешно уехал. Ади… — повар сделал едва уловимую, но красноречивую паузу, — еще не появлялся. Я приготовил на случай его пробуждения смузи и тосты с авокадо. — Спасибо, Марк. И не ждите его. Если проснется к полудню — уже победа. А если не спустится — пусть Йоси отнесет ему завтрак в комнату. — Как скажете. Тэхен выпил эспрессо почти залпом, чувствуя, как горьковатый, насыщенный напиток прогоняет последние остатки сна, зажигая внутри четкий, холодный огонь бодрости. Круассан он лишь надломил, отщипнув пару крошащихся кусочков — есть перед важными переговорами было плохой приметой, да и желудок, сжатый в привычный утренний комок, отказывался принимать пищу. Все должно было быть легким, собранным, под абсолютным контролем. Проходя через огромный, двуцветный холл, он столкнулся с домовладельцем. Тот, как всегда безупречный в своем сером костюме-двойке и с белоснежным платочком в нагрудном кармане, казалось, материализовался именно в этот момент, держа в руках кожаную папку. — Ваши документы. Все распечатано в двух экземплярах, включая поправки, внесенные господином Намджуном. Я также подготовил для вас резервную флешку с презентацией и всеми чертежами. И машина подана. Эли ждет у восточного выхода. — Идеально, Йоси, спасибо. Отец не говорил, когда именно вернется сегодня? — К вечеру. Он упомянул, что хочет заехать в порт Ашдода перед возвращением. И он просил передать, чтобы вы, по возможности, не задерживались сегодня. Планируется семейный ужин. Господин Авиэль утром звонил и сообщил, что желает приехать. Тэхен кивнул, принимая папку. «Семейный ужин» в устах отца звучало как приказ, замаскированный под приглашение. Это означало, что сегодняшние планы абсолютно точно придется редактировать. Поэтому омега хмыкает, наспех доставая свой мобильный, и набирает короткое сообщение-вопрос о встрече другу, неторопливо удаляясь. Его черный «Эскалейд» уже ждал у небольшого, служебного выхода — Намджун не любил помпезных отъездов через главный портал. За рулем сидел один из личных водителей, его лицо в зеркале заднего вида было спокойным и сосредоточенным. Тэхен молча сел на заднее сиденье, откинулся на мягкую кожу и погрузился в последнее изучение документов, бегло сверяя итоговые цифры с теми, что были исправлены красным карандашом. Яффа, старый порт. Лофт «Генезис» Дорога заняла чуть больше часа. Альфа вел машину с тихой, агрессивной уверенностью профессионала, для которого дорожные правила были гибким понятием, а безопасность пассажира — единственным абсолютом. Тэхен почти не отрывался от бумаг, мысленно проигрывая возможные сценарии. Он знал, что итальянцы будут давить на эмоции, на историю, на престиж. Его задача была перевести разговор в плоскость фактов, цифр, технических спецификаций. Красные пометки отца на полях служили жестким, но бесценным ориентиром. «Здесь слабое место. Укрепи аргументацию. Здесь они будут давить, пытаясь вызвать чувство вины за отказ от «наследия». Будь готов уступить условные 2% по транспортировке, но взамен потребуй увеличения гарантии на материал. Здесь — не дрогни ни на миллиметр. Цена — это цена». Стройплощадка будущего клуба представляла собой грандиозное, еще сырое пространство бывшего портового склада XIX века. Высокие кирпичные стены, часть которых решили сохранить как дань истории, сочетались с современными стальными балками и фермами, поддерживающими новую кровлю. Огромные панорамные окна, которые еще предстояло вставить, открывали захватывающий вид на гавань Яффы и бесконечную синь Средиземного моря. В воздухе висела вечная строительная смесь: цементная пыль, запах морской соли, влажного дерева, свежей краски и металла. Здесь пахло амбициями. И деньгами. Очень большими деньгами. Итальянцев, как и договаривались, было трое. Синьор Марчелло Бьянко, владелец и глава фирмы, мужчина преклонных лет, с седеющими у висков темными волосами, загорелым лицом и пронзительным взглядом хищной птицы. Рядом с ним — его правая рука, молодой Лука, тощий, подвижный, с вечной деловой улыбкой и калькулятором в глазах. И, наконец, душа всей операции — синьор Франко, эксперт по камню, пожилой, сухощавый, с руками, иссеченными тысячами царапин от камня и шлифовки. Встреча началась с обязательных любезностей, восхищения масштабом стройки и видом. Тэхен, помня наставления отца, был вежлив, но сдержан. Он позволил гостям вдоволь налюбоваться, сделать фотографии на фоне моря, а затем четко и уверенно перевел разговор в деловое русло. Они прошли к временному столу, установленному в будущем основном зале, где уже были разложены образцы камня. — Представленные вами образцы бразильского гранита «Азул Макаубас», безусловно, впечатляют, — начал Марчелло, поглаживая отполированную до зеркального блеска поверхность темно-синего камня с причудливыми золотыми прожилками. — Это уникальный материал. Редкий. Красивый. Но, мой дорогой Тэхен, вы должны понимать… это не Каррара. Это не история. Это не дыхание веков, не кровь Микеланджело в каждом слэбе. Это… экзотика. — Именно так, синьор Марчелло, — мягко, но твердо перебил его Тэхен. — Это экзотика. «Генезис» — не о прошлом. Не о том, что уже было. Он о зарождении. О новой эстетике, которая рождается здесь, на стыке древнего порта и современного дизайна. Мрамор из Каррары — это безупречная классика для банков, музеев и вилл олигархов. Мне нужна драма. Ночная, глубокая, изменчивая, как это море за окном. Ваш камень — и есть эта драма. Он меняется при разном свете. Днем он — темная глубина, ночью, под искусственным светом, эти золотые прожилки загорятся, как жилы расплавленного металла. Это не фон, синьор. Это главный персонаж. Он видел, как глаза старого Франко, эксперта, загорелись внутренним светом. Этот человек понимал язык камня лучше, чем язык людей. Он видел не стоимость за квадратный метр, а возможность. Лука же нервно переминался с ноги на ногу, мысленно прикидывая наценки. Марчелло был сбит с толку. Он ожидал торга, ожидал, что молодой человек будет оправдываться, доказывать, что его выбор не хуже классики. Вместо этого Тэхен говорил с ним как равный, более того — как человек, который уже принял решение и теперь просто выбирает лучшего исполнителя. И этот скрытый за темными очками взгляд выражал не вызов, а уверенность. Непоколебимую. Это было необычно и заставляло относиться серьезно. — Драма, как вы выразились, имеет свою цену, — заметил Марчелло, вздыхая с театральной грустью. — И логистика… доставка таких объемов из Бразилии через полмира… Риски, страховка, сроки… — Я уже просчитал логистику вдоль и поперек, — Тэхен открыл папку, продемонстрировал цветные графики, схемы маршрутов, таблицы с расчетами, часть из которых была исправлена тем самым красным карандашом. — И готов обсудить условия, которые устроят обе стороны. При условии, разумеется, безусловных гарантий сроков и безупречного, я подчеркиваю, безупречного качества обработки. Синьор Франко, — он обратился напрямую к эксперту, намеренно минуя на секунду хозяина, — глядя на эти образцы и зная специфику, можете ли вы лично гарантировать, что каждый слэб в партии будет соответствовать по тональности и рисунку? Чтобы не было резких контрастов, пятен, чтобы барная стойка длиной в двенадцать метров была единым полотном? Франко, польщенный таким прямым обращением к его компетенции, закивал, его сухие губы растянулись в подобие улыбки, и он пустился в пространные, но чрезвычайно подробные объяснения о пластах, методах резки, естественных вариациях и о том, как именно он будет лично отбирать каждый блок на каменоломне. Лука принялся что-то быстро набирать на планшете, просчитывая новые цифры. Марчелло смотрел на Тэхена с медленно растущим уважением. Этот молодой парень говорил не на языке мечтателя, а на языке инженера и стратега. Переговоры длились три с лишним часа. Они спорили о цене за квадратный метр, о страховке на случай повреждения при транспортировке, о штрафных санкциях за каждый день задержки, о способе упаковки (деревянные ящики с амортизацией, а не просто пленка), о порядке оплаты. Тэхен, следуя отцовским пометкам, уступал в мелочах, создавая иллюзию гибкости и готовности к диалогу, но стоял насмерть на ключевых, принципиальных пунктах. Когда атмосфера за столом накалилась до предела, он ловко вышел из положения, предложив сделать перерыв и провести для гостей мини-экскурсию по стройплощадке, показывая на месте, где именно будет сиять их камень: вот здесь, у входа, будет облицовка колонн, вот здесь — стойка ресепшн, а здесь — центральный бар, сердце всего заведения. Это был гениальный ход. Увидев воочию масштаб, смелость архитектурных решений и поняв, что этот проект станет визитной карточкой не только для Тэхена, но и для поставщика, Марчелло начал смотреть на сделку не как на разовое извлечение прибыли, а как на долгосрочную инвестицию в репутацию. Такой клуб попадет во все дизайнерские журналы мира. К двум часам дня основные положения контракта были согласованы, оставались лишь юридические формальности, которые предстояло утрясти юристам. Они пошли на обед в небольшой, но знаменитый рыбный ресторанчик «Михаль» в старом порту, столик в котором Йоси забронировал еще неделю назад. Омега заказал себе минеральной воды с лаймом и легкий салат с тунцом, чем вызвал легкое, почти незаметное недоумение у Марчелло, ожидавшего традиционного средиземноморского застолья с белым вином и долгими тостами. Но и это было частью образа — абсолютный контроль, в том числе и над собственным состоянием. Он должен был оставаться ясным, острым, как лезвие. За обедом разговор стал менее формальным. Марчелло, размякнув под влиянием прекрасной погоды и вида на яхты, начал рассказывать о своей семье в Вероне, о сыне, который увлекся современным искусством и не хочет идти в семейный бизнес, о трудностях ведения дел в современной Европе. Младший вежливо слушал, кивая в нужных местах, задавая уточняющие вопросы, но не раскрываясь в ответ. Его личная жизнь, его семья, его прошлое не были товаром для обмена в этой игре. Он был профессионалом, предлагающим выгодное сотрудничество. И этого было достаточно. Возвращаясь к машине Тэхен почувствовал приятную, нервную опустошенность, знакомую всем, кто выиграл сложный тендер или провел успешные переговоры. Все прошло хорошо. Даже лучше, чем ожидалось. Красный карандаш отца снова оказался прав. Он отправил отцу короткое СМС: «Договорились. На 95% на наших условиях. Детали вечером». Ответ пришел почти мгновенно: «Горжусь». Вместе с тем мелко прочитывая еще одно сообщение с адресом. Альфа, молчавший все это время, спросил, заведя двигатель: — В офис? Или сразу домой? Тэхен взглянул на часы. Было уже без четверти четыре. — Ни то, ни другое. В центр, на улицу Шломцион ха-Малка. Кафе «Казино». Иерусалим, центр. Кафе «Казино» «Казино» было одним из тех мест, которые не значились в туристических путеводителях, но были культовыми среди своих. Расположенное в старом, отреставрированном здании в самом сердце Иерусалима, оно представляло собой причудливую смесь венского кафе, богемного салона и тихого клуба для своих. Здесь собирались художники, журналисты, университетские профессора, дипломаты и такие люди, как Тэхен, которые ценили атмосферу, хороший кофе и возможность побыть на виду, но при этом в относительной тени. Его ждал Чимин. Они договорились встретиться здесь еще вчера вечером, коротко переписавшись. Омега сидел за угловым столиком у высокого окна, залитый полуденным солнцем, и что-то увлеченно рисовал в своем вечном скетчбуке. Со стороны он выглядел как недавний выпускник художественной академии — стройный, почти хрупкий, с мягкими, миловидными чертами лица, большими темными глазами и аккуратно уложенными пепельными волосами. На нем были простые черные брюки, белая футболка и oversize-пиджак из тонкой шерсти. Его запах, легкий и изысканный, как и он сам, напоминал цветущий жасмин, белый чай и свежее тесто для французских круассанов — уютный, теплый, беззащитный. Его лучший и, пожалуй, единственный настоящий друг. Парень подошел к столику, и Чимин поднял на него глаза, и его лицо мгновенно озарилось широкой, искренней улыбкой. — Наконец-то! Я уже думал, тебя эти итальянцы съели на обед вместе с пастой, — он отложил карандаш и скетчбук. — Чуть не съели. Но я оказался жестче, — Тэхен сел напротив, скинув пиджак на спинку стула и с облегчением расстегнув верхние пуговицы рубашки. Официант, знавший их обоих, тут же появился с графином ледяной воды и меню. — Спасибо, Ави. Мне двойной эспрессо. И кусочек того лимонного пирога, если остался. — Для тебя всегда останется, Тэви, — улыбнулся официант и удалился. Чимин внимательно посмотрел на него, его взгляд стал профессионально-оценивающим. — Ты выглядишь как после десяти раундов с Майком Тайсоном. Точно все хорошо? — Устал. Но дело сделано. Контракт подпишут на следующей неделе. Отец доволен, — Тэхен сделал большой глоток воды. — А это главный индикатор, да? — в голосе друга не было осуждения, лишь легкая, привычная грусть. Он знал всю подоплеку отношений в семье Ким. — Один из. Но да. Важный. А что ты тут рисуешь? — кивнул на скетчбук. — Эскизы для новой серии. Редактор хочет что-то на тему «Ностальгия по Сеулу». Смешно, да? Я там почти пять лет не был, а должен ностальгировать, — омега усмехнулся, перелистывая страницы. Там были тонкие, изящные наброски: силуэты небоскребов, смешанные с традиционными корейскими узорами, лица людей, составленные из иероглифов и цифрового шума. — Как Ади? Выживаешь? — Он выживает. А я пытаюсь выжить рядом с ним. Он сейчас в фазе «ненавижу весь мир, но особенно свою семью». Сидит в своей комнате, слушает депрессивную музыку и, кажется, красиво страдает. — Ему семнадцать, Тэви. Нам бы в его семнадцать. — Я в семнадцать уже… — Тэхен резко замолчал, потянулся за стаканом. — Ты в семнадцать был раненым зверем, который пытался зализать раны. А он просто показывает свои когти и зубы. Разные способы. Суть одна — больно, — Пак сказал это мягко, но прямо. Он был одним из немногих, кто мог говорить с Тэхеном начистоту, не боясь его вспыльчивости. Потому что знал — за этой вспыльчивостью скрывается не злоба, а паника. — Как папа? — Да все как обычно, занимается салонами, ему всё и все некогда. Отец обещал приобщить Ади к физическому труду в саду, что, думаю, закончится садовым инвентарем в чьей-нибудь голове. — Здорово. Классическая семейная идиллия, — Чимин засмеялся, и его смех был легким, как звон хрусталя. — А ты? Как ты, на самом деле? Официант принес кофе и пирог. Тэхен отломил кусочек, медленно прожевал, оттягивая время. — Устал. От всего. От переговоров, от необходимости быть идеальным сыном и братом, от этого дома… Иногда мне кажется, что я живу в красивом, дорогом аквариуме. Все видно, все прозрачно, но ты не можешь выйти, и за стеклом на тебя все время кто-то смотрит. — Тебе нужно выбираться. Приезжай ко мне на выходные. Будем смотреть глупые фильмы, есть пиццу и говорить гадости про всех знакомых. Как в старые времена в Сеуле. — В Сеуле было хорошо. — Мы были моложе и счастливее. Ладно, долой тоску, ты лучше расскажи мне про этот чудовищно дорогой бразильский камень. Я хочу все технические детали, я не усну сегодня без них. Тэхен улыбнулся, и это была первая за день настоящая, не дежурная улыбка. Он начал рассказывать, и Чимин слушал, подпирая подбородок ладонью, и задавал вопросы, некоторые из которых были на удивление проницательными с точки зрения эстетики. Они просидели так почти два часа, заказав еще по кофе. Говорили о работе, об общих знакомых, о новой выставке в Тель-Авивском музее, куда Чимин упорно пытался затащить друга. Это было просто. Легко. По-человечески. В такие моменты Тэхен почти забывал о том, что держит спину прямой, а лицо — невозмутимым. Когда начало смеркаться, Чимин взглянул на часы и вздохнул. — Мне пора. У меня сегодня вечером созвон с редактором из Нью-Йорка. А тебе, я смотрю, тоже надо возвращаться в свою крепость. — Да.. Семейный ужин. Отец будет требовать подробного отчета. — Держись. И помни про выходные. Я серьезно. — Посмотрим. Позвоню. Они расплатились, и Тэхен, к своему удивлению, настоял на том, чтобы оплатить счет за обоих, на что второй оскорблённо запыхтел, — мелкая месть омеге за все его попытки вытащить его «в люди». На улице уже зажглись фонари. Воздух стал прохладным. Водитель, который, как выяснилось, ждал неподалеку на парковке, подъехал ровно в тот момент, когда они вышли. — Прямо домой, сэр? — спросил он, когда парень устроился на заднем сиденье. — Да, Эли. Домой.

***

Дом встретил его той же прохладной, безжизненной тишиной, что и утром, только теперь она была подсвечена мягким вечерним светом и запахами готовящегося ужина, доносившимися с кухни. Йоси, словно материализовавшись из самой тени в холле, вышел встречать. — Господин Намджун вернулся полчаса назад. Он сейчас в кабинете просматривает почту. Господин Авиэль подтвердил, что присоединится к ужину, но будет к восьми. Ади выходил днем в сад. Пробыл там около часа. Сидел под оливой. Затем вернулся в свою комнату. Больше не выходил. — Спасибо, Йоси. Доложите отцу, что я вернулся. Я поднимусь, переоденусь. В своей комнате Тэхен с облегчением скинул одежду, чувствуя, как с плеч спадает не только ткань, но и часть напряжения. Он принял быстрый душ, надел простые темные льняные брюки и мягкую черную водолазку из тонкого кашемира. Солнцезащитные очки он наконец снял, положив их в футляр на тумбочке. Зеркало отразило усталое, но более расслабленное лицо. Встреча с Чимином, как всегда, подействовала на него лучше любой терапии. Спускаясь вниз, он услышал голоса из кабинета отца. Дверь была приоткрыта. Говорил Амит, его хрипловатый бас был узнаваем. — …ничего подозрительного. Все датчики в норме, периметр чист. Эмир докладывал, что за Тэви тоже все спокойно. — Хорошо, — послышался голос Намджуна. — Продолжай в том же духе. И скажи своим, чтобы не расслаблялись. — Знаю, босс. Не первый год. Тэхен постучал и вошел. Намджун сидел за своим массивным столом, Амит стоял перед ним. Оба обернулись. — Вернулся, — сказал Тэхен. — Вижу, — Намджун откинулся в кресле. — Ну, как твой итальянский триумф в деталях? — В деталях — как и договаривались. Цену сбили на три процента, но увеличили гарантию на материал до десяти лет и включили в контракт пункт о личном контроле Франко над отбором слэбов. Юристы свяжутся завтра. — Неплохо. Похоже, ты их впечатлил. Марчелло Бьянко — старый лис, скидок просто так не делает. — Он впечатлился не мной, а проектом. Увидел, что это для него — реклама. — Еще лучше. Значит, будет стараться. Умно сделал. — В голосе отца звучало одобрение. — Отдохни пока. Амит, тем временем, незаметно вышел, в кабинете повисла тишина. Намджун смотрел на сына, его темные глаза были внимательны. — Ты иди. Я еще пару писем отправлю.

***

Столовая, освещенная мягким светом хрустальной люстры и мерцанием свечей в высоких подсвечниках, казалась на этот раз менее официальной. Длинный стол из темного дуба был накрыт для четверых. Авиэль еще не приехал. Ади спустился одним из последних, волоча ноги. Он был в своих обычных рваных джинсах и безразмерной футболке. Он сел на свое место, отодвинув стул с неприятным скрипом, и уставился в пустоту перед тарелкой. Намджун вошел следом. Он был в темных брюках и простой серой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Его взгляд скользнул по Ади, но он ничего не сказал, только кивнул Тэхену, занимавшему свое место справа. Тишину нарушил стремительный вход Авиэля. Он влетел в столовую, как ураган, неся с собой не только корзину, от которой вкусно пахло, но и целое облако привычной тревожной энергии. — Простите, опоздал! Последний клиент задержал…, — Он поставил корзину на сервант и бросился сначала к Ади, обняв его за плечи и прижав к себе. Отец семейства едва заметно улыбнулся. — Садись, пожалуйста. Марк будет огорчен, если его ужин остынет. Авиэль послушно сел слева от Намджуна, но его энергия никуда не делась. Он немедленно открыл корзину и начал выкладывать на стол небольшие контейнеры. — Я вам хумус домашний привез, с тхиной, я сам делал. И маринованные оливки, те самые, с лимоном. Намджун, ты попробуй, ты же любишь острое, я специально перчику добавил… — Спасибо, Ави, — сказал Намджун, и в его голосе прозвучала та самая, редкая мягкость, которая появлялась только в присутствии бывшего мужа. — Но давай сначала попробуем, что приготовил Марк. Он весь день старался. Марк и его помощник Даниэль начали подавать ужин. Сегодня это был легкий, но изысканный ужин: крем-суп из спаржи с трюфельной стружкой, морской окунь на подушке из молодого шпината с цитрусовым соусом, и на десерт — павлова с ягодами. Все выглядело как произведение искусства. Маленький омега, к удивлению всех, не стал воротить нос. Он медленно, но методично съел суп, затем принялся за рыбу, лишь изредка бросая недовольные взгляды на изящно сервированную тарелку. Возможно, сработало присутствие папы, а возможно — он просто очень проголодался за день сидения в своей комнате. Авиэль, тем временем, вел беседу. Он рассказывал о смешном случае в салоне, о новой коллеге-стилисте, о планах на расширение. Его речь была быстрой, эмоциональной, полной жестов. Он обращался то к Намджуну, спрашивая его делового совета (и получая короткие, но точные ответы), то к Тэхену, восхищаясь его успехом (тот отмахивался, но было видно, что ему приятно), то к Ади, пытаясь вовлечь его в разговор хоть односложным ответом. И младший, хоть и нехотя, но отвечал. «Да», «нет», «нормально». Это уже был прогресс. Намджун большую часть времени молчал, слушал, изредка вставляя реплику. Он наблюдал за сыновьями, и в его обычно непроницаемом взгляде читалось что-то тяжелое и глубокое — не тревога, а скорее, сложная смесь ответственности, гордости и той самой, невысказанной нежности, которую он умел проявлять только делами. Когда Авиэль за чем-то потянулся и чуть не опрокинул бокал с водой, отец быстрым, точным движением поймал его, поставил на место, и их взгляды встретились на секунду. Папа смущенно улыбнулся, альфа же лишь слегка кивнул, но в воздухе повисло что-то давно знакомое и теплое. Тэхен наблюдал за этой картиной, и в груди у него щемило. Вот так, наверное, должно было быть всегда. Просто, по-семейному. Без напряжения, без невысказанных обид, без этой вечной стены между ними всеми. Он видел, как Ади незаметно смотрит то на отца, то на папу, и в его огромных голубых глазах, таких же, как у Тэхена, мелькало не детское любопытство, а что-то вроде недоумения. Как будто он впервые видел, что они могут быть просто людьми, а не ролевыми функциями. Когда подали десерт и кофе, разговор окончательно стал легким. Говорили о том, что Амит завел щенка немецкой овчарки и тот гоняет белок в саду. О том, что Чимин получил заказ из Нью-Йорка. О том, что на следующей неделе ожидается волна жары. О пустяках. Ни о чем важном. И в этом была своя прелесть. После кофе Авиэль, взглянув на часы, ахнул. — Ой, уже так поздно! Мне пора, мне завтра в семь утра надо на окраину города смотаться! — Он вскочил, снова обнял сыновей и позволил Намджуну положить ему руку на плечо в прощальном жесте. — Вы меня извините! Ади, если я завтра закончу со всеми своими делами, то заберу тебя обратно в Тель-Авив. Люблю вас! Провожали взглядом Авиэля до выхода они в тишине. Атмосфера снова изменилась. Энергия, привнесенная папой, ушла вместе с ним. Ади, словно выдохшись, пробормотал «я спать» и потопал наверх, снова надев наушники, вытащенные из кармана. В столовой остались отец и старший сын. Намджун подошел к камину, положил в него еще одно полено, наблюдая, как вспыхивают язычки пламени. — Хорошо сегодня было, — сказал он негромко, больше самому себе. — Да, — согласился Тэхен, стоя в нескольких шагах. — Он… Авиэль… он все так же. Ничего не меняется. — Пауза. — И слава Богу. Тэхен молча кивнул. Он понимал отца. — Завтра я уезжаю в Эйлат. Вернусь послезавтра. А ты здесь будь особенно осторожен. Он не стал объяснять, что значит это «будь осторожен». И Тэхен не стал спрашивать. Они понимали друг друга без слов. Это было их общее знание, их общая боль, их общая обязанность — защищать то, что осталось. Они разошлись. Тэхен поднялся в свою комнату, но спать не хотелось. Он вышел на балкон. Ночь была черной, бархатной, усыпанной алмазной россыпью звезд. Где-то внизу, в саду, мелькнула и погасла красная точка — кто-то из охраны курил в тени, нарушая, наверное, правила. Дом спал. Казалось, ничто не может нарушить эту совершенную, дорогую безопасность. Он стоял так долго, пока не начал зябнуть. Зайдя внутрь, он закрыл стеклянную дверь, щелкнув замком. Ритуал. Лег в постель, выключил свет. В доме стояла та самая, гулкая, богатая тишина. Никаких странных запахов. Никаких голосов из прошлого. Только усталость после долгого дня и смутное, теплое послевкусие от семейного ужина. Тэхен закрыл глаза. Сон накрыл его почти мгновенно, глубокий и без сновидений, как черная, теплая вода. Он спал крепко, без пробуждений, до самого утра.