Родная кровь

      Перси не помнил, чтобы в «Норе» когда-либо было так тихо.       Или так опрятно.       В отрочестве, уже после поступления в Хогвартс, это больше всего раздражало его в родном доме. Там всегда было слишком шумно, слишком суетливо и слишком не прибрано. Свою спальню, разумеется, он содержал в образцовом порядке, но стоило ему спуститься в гостиную или пройти на кухню, как он невольно морщился и мысленно вопрошал, почему его младшие братья уродились такими шебутными, и почему их отец и мать не могут хоть как-то упорядочить этот хаос, приложить хотя бы малейшее усилие, чтобы у них в доме стало спокойнее и тише. Не раз Перси картинно вздыхал, думая, изменится ли когда-нибудь эта ситуация, и вот он наконец-то этого дождался. Сегодня утром «Нора» была такой, какой он много раз видел ее в своих мечтах — безмолвной, аккуратной, вычищенной до блеска.       Чего в его мечтах не было, так это похорон его младшего брата.       Когда-то Перси самонадеянно полагал, что магия и знания помогут ему решить любую проблему, а если еще и приложить побольше стараний, то тогда никакие преграды ему нипочем. Он жил в стерильном мире, где критериями добра и зла были послушание и школьные успехи, и самой главной целью было получение престижной работы, которая положила бы начало блестящей карьере в министерстве магии. Все, что противоречило этой схеме, Перси отметал как досадные погрешности в идеальном мироустройстве, и, когда в их список пришлось добавить его родителей, братьев и сестру, его совесть не высказала ни малейшего протеста, и его гордое сердце не поколебалось ни на секунду. Он продолжал уверенно шагать по жизни, следуя избранному пути, не глядя под ноги и не оборачиваясь назад. Это было очень легко, и на этой дороге Перси не чувствовал никакой усталости.       Какое-то время.       Его «путь в Дамаск» оказался тернистее, чем описывало маггловское предание, но исход его был неизбежен. Послушание и «синдром отличника» имели в его случае и светлую сторону: инстинкт поступать правильно, с детства привитый матерью и отцом, оказался сильнее карьерных амбиций. Шаг за шагом Перси вырывался из своего фальшивого мирка и вернулся домой как раз вовремя. Вернулся не только потому, что ему стало стыдно перед родителями, но и потому, что проснувшаяся совесть активировала его память лучше любого заклинания. Перси вспомнил, что он был не просто блудным сыном, но и пренебрегшим своими обязанностями братом. Он считал, что заслуживает со стороны младших братьев лишь порицание, если даже не презрение, и когда они простили его, не ставя никаких условий, он впервые в жизни почувствовал себя свободным, окрыленным этим долгожданным отсутствием самовозведенных рамок и преград. Он наконец-то обрел себя — и навсегда потерял младшего брата.       Никто об этом не знал, но Перси всегда был единственным, кто с самого детства безошибочно различал Фреда и Джорджа. Этого так и не научилась делать их мать (об отце и говорить было нечего), это было неподвластно ни старшим Биллу и Чарли, ни младшим Рону и Джинни, с которыми близнецы теснее всего общались и которых, тем не менее, при желании могли легко одурачить. Только Перси всегда знал, кто из них кто. Это происходило на каком-то рефлекторном уровне; а может быть, дело было в том, что он всегда послушно запоминал важную информацию и умел пользоваться этим знанием. И когда мама показала ему два совершенно идентичных рыжеволосых комочка, и сказала, кто из его новорожденных братьев был Фред, а кто — Джордж, Перси сразу же это запомнил и никогда не ошибался, несмотря на то, что ему самому в тот момент было всего полтора года.       В отличие от Билла и Чарли и самого Перси, близнецы были шумными, крикливыми и беспокойными. К тому же, их было двое, и поэтому для их обуздания маме требовалось вдвое больше энергии. В первые месяцы их жизни Перси, несмотря на малолетство, категорично решил, что они были самыми ужасными младенцами на свете, не поддающимися ни воспитанию, ни даже дрессировке. Тем не менее, от случая к случаю он внимательно за ними наблюдал, и однажды стал свидетелем следующей картины: мама, порядком измотанная капризами близнецов, пыталась накормить одного из них молоком из бутылочки, приговаривая:       — Ну же, Джордж, будь умницей. За маму, за папу…       Но близнец лишь брыкался и недовольно морщил губы, не желая пить молочко. Раздосадованный его поведением, двухлетний Перси подошел к матери и, пристально посмотрев на брата, вдруг сказал:       — Мама, это не Джордж. Это Фред.       Мама удивилась.       — Нет, Перси, этого не может быть. Это… — она проверила метку на одеялке и поняла, что сын был прав.       — Как ты это понял?.. — вымолвила она.       — Я не понял, я знаю, — Перси пожал плечами и вернулся к своим игрушкам. — Это Фред, а не Джордж.       Много лет спустя, уже будучи взрослым, Перси осознал, что понял это по глазам. У Фреда они были немного другого оттенка, и всегда казались Перси чуть ярче и озорнее, чем глаза Джорджа. Он считал это глупостью — ведь оба близнеца были непоседливыми занозами, и то, что Филч, школьный завхоз, не умер от сердечного приступа, пока они учились в Хогвартсе, было не меньшим чудом, чем спасение Гарри Поттера после Смертоносного заклятья от Волан-де-Морта. Они были одинаковыми, идентичными и жили одну жизнь на двоих. Таковой была легенда, которой они себя окружили, но, как и во многих других легендах, в ней было больше обмана, чем истины. Фреду и Джорджу не суждено было прожить одну жизнь, и Перси всегда это знал, ведь он видел, что Фред неизменно горел чуть ярче, словно торопясь наверстать то, что ему не суждено было прожить. И ушел он так же, как жил — смеясь в лицо невзгодам, с широкой улыбкой на губах.       Он умер на руках старшего брата, и, что бы с ним ни случилось, Перси до конца своих дней будет считать это наказанием за собственную трусость. Рядом с ними не было Джорджа, не было мамы и папы, только Рон, еще один младший брат, которого Перси уберег, а Фреда — Фреда уберечь не смог. Он был первым, кто понял, что тот мертв, и первый чуть не задохнулся от этого горя, когда тело застывает, словно обездвиженное, а разум отказывается признавать страшную правду. Кто-то — кажется, это был Рон — крикнул роковые слова: «Ты ему уже ничем не поможешь!», но Перси не мог позволить себе в это поверить. Не мог посмотреть в лицо родителям и сказать, что он не справился, что вернулся только для того, чтобы похоронить своего брата, которому он так и не сказал, как сильно он его любил и как всю жизнь втайне им гордился.       Но никто не стал ни в чем его обвинять. Смерть Фреда окончательно смыла с Перси клеймо предателя — ни мама, ни папа, ни братья и сестра больше об этом не вспоминали. Теперь они просто были еще одной семьей, которую не прошла стороной магическая война, и они должны были заново научиться жить мирной жизнью, все вместе — и каждый по отдельности. Но сначала им предстояло оставить позади еще одно испытание.       Вчерашний день был самым тяжелым в его жизни. Даже битва за Хогвартс измотала его меньше. Потому что в то время как его семья хоронила Фреда Уизли, магическое сообщество чествовало павшего героя войны, и Перси видел, как мучительно это было для его родных. Они хотели спокойно проститься с сыном и братом, а вместо этого стали участниками мемориального торжества. Даже Гарри Поттер, победитель Волан-де-Морта, был бессилен на это повлиять, а самих Уизли настолько измотало горе, что они просто подчинились. Но все же этот бесконечный день закончился, и наступило утро после похорон, и Перси, совсем как в старые времена, вставший раньше всех, спустился на кухню, чтобы выпить кофе или чаю, но у него не было сил даже на самое простое заклинание.       — Он всегда ненавидел такую тишину.       Перси обернулся. В кухне стоял Джордж. Его изуродованное ухо уже почти не привлекало внимания, и в глаза больше бросались странно поблекшие волосы. Они еще не были седыми, но уже потеряли былой яркий цвет, и Перси знал, что они никогда больше не будут огненно-рыжими, такими, как в тот день, когда он впервые познакомился со своими братьями.       — Да, я помню, — он сказал это так тихо, что не узнал собственный голос, и сразу же снял очки и достал платок, чтобы зачем-то их протереть. Наверное, он просто не мог ни посмотреть на брата, ни отвернуться, и малодушно выбрал это полубегство как единственный приемлемый вариант.       Джордж ничего не ответил, но Перси даже без очков видел, что он хочет сказать что-то еще. За это время они уже потеряли возможность плакать, и теперь им нужно было говорить, но что сказать и как начать, они не знали.       Тщательно протерев стекла, Перси спрятал платок и водрузил очки обратно. Джордж, впрочем, смотрел мимо него, будто пытаясь разглядеть что-то за его спиной, за пределами «Норы», где-то далеко-далеко.       — Это не твоя вина, — услышал Перси свой голос. Он всю жизнь был умником, но впервые сказал что-то действительно мудрое. — Не твоя, не моя. Ничья. Просто… так случилось.       Джордж усмехнулся через силу, и слезинка упала с его ресниц.       — Он знал, что ты так скажешь, — он шмыгнул носом, пытаясь улыбаться сквозь горе. — Он мне сказал… где-то полгода назад… Сказал: «Вот увидишь, когда этот засранец вернется домой, он обязательно скажет что-нибудь такое, что мы не сможем его не простить. Он ведь умный, чертовски умный, он ведь наш старший брат, а у нас все старшие братья умные, это мы с тобой — два раздолбая…» — Джордж поднял на него глаза. Они блестели, но не от слез, и на миг Перси почудилось, что сквозь брата на него смотрит Фред.       — Раздолбай здесь один, и это я, — проронил он.       — Ну уж нет, — Джордж снова попытался усмехнуться, мотая головой. — Ты староста, лучший ученик, и ты гордость семьи, а мы, то есть… я…       Он сломался и замолчал, но ему больше ничего не нужно было говорить. Перси подошел к нему, обнял и все сказал за него:       — А ты мой брат. И клянусь: больше я ни за что не сбегу.