вино и сигареты

Распахнутое окно пропускало в квартиру расцветающую весну и щебет проснувшихся птиц. Белый тюль без единого узора плясал над подоконником, плавно поднимаясь и опускаясь с помощью ветра, забегающего с улицы. На часах 5:50. Утро. Кухня уже полностью пропиталась свежим уличным воздухом, отдающим прохладой. Потёртая железная зажигалка чиркнула пару раз, раскидывая искры, что соединились в едином пламени. Пустая пачка marlboro была смята и отброшена в угол стола. Феликс закусил фильтр сигареты, позволяя жгучему никотину проникнуть в лёгкие по горлу, усыпанному пятнами с внешней стороны. Синяки переливались разными оттенками на шее парня, сами уже запутавшись, какие из них от яростных длинных пальцев, а какие от нежных пухлых губ. Никотиновый дым струился вверх полупрозрачными нитями, рассеиваясь при встрече с ветром. Феликс следил бездушным взглядом за воздушными струями, пытаясь как можно быстрее отпустить боль, колющую даже те участки тела, которые гематомы обошли стороной. В светлую макушку врезался невесомый поцелуй, а по шее прошлись щекочущие пальцы, задевая синеватые пятна. – Я думал, ты уже лёг спать, – парень прошёл сквозь сигаретный дым и потянулся к верхней полке кухонного ящика. – Слишком бодрящая ночка выдалась, – крутя сигарету в руке, саркастично выдал Ли. – А я думал, ты уснул в ванне. Хёнджин усмехнулся и достал небольшую белую коробку, что при тряске шумела своим содержимым. Он одним движением приблизился к молодому человеку и, хватая скрипящий стул, приземлился напротив него. Рука Хвана погрузилась в опустившуюся на стол коробку, перебирая медикаменты в ней. Баночки с лекарствами и серебристые блистеры вперемешку с пластырями и бинтами были усыпаны аптечкой до отвала. Так, на черный день. Почти каждый их день. Феликс последний раз выдохнул клуб дыма в лицо парня, метясь в родинку под глазом, и затушил сигарету в пепельницу. Стекляшка служила захоронением окурков, сигаретного пепла и блёсток, когда-то просыпанных неаккуратным Хёнджином, что в спешке носился по квартире со сверкающими тенями и банкой косметического глиттера в руках. Карие глаза следили за каждым движением Хвана, внимательно собирающего нужные медикаменты в аптечке. – Не надо, я в норме, – стал отстраняться Феликс, когда к нему потянулись руки молодого человека. – Не дури и иди сюда, – стоял на своём Хёнджин, двигая стул парня совсем впритык к себе. Холодные пальцы нежно охватили шею. Далеко не так нежно, как несколькими часами ранее. Хёнджин наносил мазь на царапины, расположившиеся вдоль солнечных веснушек на щеках. Затем аккуратно дул на ранки, не замечая, как щипят не царапины щёк любимого, а собственная треснувшая губа. Кровь тёмной корочкой покрывала ноющую рану, любезно оставленную Феликсом. Принимая заботливые прикосновения, Ли уставился на стеклянный кувшин, служивший в роли вазы и хранивший в себе букет подсыхающих бледных роз. Кажется, они останутся там пока не рассеяться прахом по ветру из открытого окна. Хёнджин подарил их Феликсу почти неделю назад. В тот день в их маленькой квартирке было на редкость спокойно. После обеда они провалялись в кровати до самого вечера, лишь изредка вставая по очереди сменить пластинку в проигрывателе, недавно откопанном Феликсом на барахолке. Пальцы вплетались в светлые пряди, губы блуждали по щекам, носу и шее. Виниловые пластинки тихо потрескивали под нежные поцелуи в веснушки и родинки. Хёнджин трепетно проходился подушечками пальцев по спине возлюбленного, рисуя узоры на тёплой коже. Феликс разглядывал в его карих омутах сверкающие блики от гирлянд, висящих над ними. Он потянулся к пухлым губам, ещё сильнее прижимаясь к любимому. В его объятьях Ли становился совсем нежным и кротким. Хёнджин глупо улыбался в поцелуй. Ему было так хорошо, что чудилось, будто он лопнет от переполняющей его любви. Подобные дни казались настолько приторными, что их скорее хотелось запить крепким горячим чаем. Рядом с импровизированной вазой притаились несколько фотокарточек с силуэтом Ли. Хёнджин любил фотографировать его. Распечатанные фотографии с Феликсом, с его созвездиями веснушек, с его яркой улыбкой и даже с его пушистыми волосами, виднеющимися из под одеяла, валялись, казалось, в каждом углу квартиры. Взгляд парня зацепился за пальцы Хвана, откопавшие в недрах аптечки набор детских пластырей. Парень наклеил цветастую полоску прямо на переносицу Ли, улыбаясь краешком губ. Глупо. Так же глупо, как и их прозрачная занавеска в ванной, усеянная золотыми рыбками. – Это уже слишком, – Феликс потянулся к пластырю, но его руку тут же остановили. – Не снимай. Мило, – Хван глядел на него искренне, как ребёнок. Он уже начал складывать всё обратно в белоснежную коробку, но время на заботу теперь принадлежало Феликсу. – Моя очередь. Парень взял в свои небольшие ладони руку любимого человека и начал потихоньку обрабатывать расцарапанные алые костяшки. Он не забывал нежно поглаживать ладонь, согревая замёрзшую кожу. В их ванной комнате слишком прохладно, когда сидишь в одиночку. Хёнджин с теплотой глядел на свою любовь. Как бы Феликс не ворчал после их ссор, заботой Хвана не обделял никогда. Драки, смешивающие в себе гнев и страсть, пару часов наедине друг от друга и, в конечном итоге, залечивание ран и разговоры на кухне – так проходили многие их дни. Так прошёл и этот. Они в очередной раз зацепились языками, и, к сожалению, в переносном смысле. Стали ссориться из-за пустяка. Такая мелкая чушь, что Феликс даже не вспомнил бы, что именно это было. Или хорошо сделал бы вид, ведь многие ссоры начинались именно из-за его напоминаний о прошлых. Но это и не важно вовсе. Мелкие пререкания переросли в крики. В ярости Хван махнул рукой, и хрустальный стакан упал со стола прямиком на паркет. Треск стекла прошёлся по квартире, разрезая собой воздух. Дешёвое вино расползлось алой лужицей. Они кричали и бессмысленно пытались вбить слова в головы друг друга. И плевать было на тонкие стены, за которыми их слышали осуждающие соседи. Плевать. Они уже должны были привыкнуть. По взгляду Ли читалось, как ему это надоело. Он устал повторять одно и то же, не хотел искать новые аргументы, но и признавать чужую правоту не хотел. Поэтому, не желая больше слушать партнёра, развернулся в сторону коридора. Далеко ему уйти не удалось. Никогда не удавалось. Ему и не хотелось. Хёнджин врезался в него, впечатывая в стену. Сквозь тонкую футболку чувствовался рельеф стареньких обоев. Хван ненавидел, когда Феликс уходил от разговора. А Феликс прекрасно это знал, провоцируя ещё больше. Вслед за треском стакана, воздух разрезала первая пощёчина. За ней последовала другая, затем удар и ещё. Началась их игра в «салки». Кости больно бились о стены. Сердца – о грудные клетки. Дыхание спёрло. Они очутились в ванной комнате. От ярости кулак Хёнджина прилетел в стену, что в ответ одарила его разрядом саднящей боли. Удары не прекратились. Он бил ещё и ещё. Гнев в опьянённых глазах не умолкал. Костяшки багровели, как разлитое на полу вино из круглосуточного супермаркета неподалёку. Феликс был разъярён не меньше. Он с силой пихнул Хвана в противоположную сторону. Лопатки влетели в стену, будто с болью проходили сквозь неё. Длинные пальцы Хёнджина впились в нежную кожу на шее Феликса, а он, в свою очередь, сжал руки на хвановой макушке, оттягивая светлые пряди. Жар обдавал яростные лица. В глазах же пылал азарт. Они не заметили, как повалились в ванну, роняя всё на своём пути, даже веснушки на покрасневших щеках. Прозрачная занавеска оборвалась, и золотые рыбки попадали, расползаясь по кафельной ванне. Губа Хёнджина лопнула ещё при ударе в коридоре. Веснушки Феликса расцарапались при крушении ванных принадлежностей. Глаза, пылающие злостью встретились друг с другом. Они пытались отдышаться, всё ещё крепко сжимая друг друга до хруста в костях. Первым сдался Хёнджин. Пухлые губы прильнули к верхней губе Феликса. Всё ещё ощущался лёгкий аромат вина. Ли, не отошедший от гнева, впился зубами в нижнюю губу парня, специально задевая оставленную им же рану. Хёнджин зашипел, но губ не оторвал. Он лишь сильнее сжал пальцы на боку Феликса, пока последний наконец не ответил на поцелуй. Губы Хвана медленно опускались по подбородку к бегающему вверх-вниз кадыку от учащенного дыхания. Смазанными поцелуями парень добрался до проявляющихся синяков, пока его пальцы блуждали под футболкой Феликса. Прикусил шею, оставляя новые краснеющие пятна, и возвратился к лицу. — Ненавижу тебя, — выпалил парень в губы. — Ты в это веришь? — меж горячих поцелуев спросил Хёнджин. — Ты это знаешь. — Ты меня любишь, — и прижал ещё ближе к себе. Потому что любит. Потому что Феликс тоже. Движения становились быстрее, жарче и желанней. Прикосновения обжигали сильней, чем при сильных ударах. Воздух вокруг накалялся. Их губы снова сплелись между собой в поцелуе, что с каждой секундой углублялся дальше и дальше. Феликс зажмурился, задерживая дыхание и собирая рассыпавшиеся мысли в единое целое. Он вдруг откинул от себя парня, выкарабкиваясь из скользкой от занавески ванны. Пиная пластиковые банки шампуней и гелей для душа подальше от себя, Феликс вышел из ванной комнаты, не проронив ни слова. Хёнджин проводил его взглядом, со вздохом откидываясь обратно в ванну. Им обоим нужно было остыть. Нужно было передохнуть. От ссоры, от друг друга, от себя. Что обычным людям казалось нездоровым и диким, для них было совершенно обыденным. Они уже не могли без этого. Это превратилось в рутину. Они не могли по-другому. Не умели. Такой была их любовь. Нежной и грубой. Теплой и холодной. Трепетной, лёгкой, спокойной. Яростной, свирепой, страстной. Словно контрастный душ. Только привыкнешь к одному режиму, как он тут же меняется на противоположный. И никто не хотел это прекращать. Каждого устраивала такая жизнь. Они любили такую жизнь. Нездорово ли это? Безусловно. Не приемлемо ли это? Определённо. Волновало ли их это? Ни капли. – Допьём вино? – буравя взглядом полупустую бутылку вина, выдал Хёнджин с сигаретой в зубах, когда с его ранами было покончено. – Конечно, – ответил Феликс, клея уже третий разноцветный пластырь на руку любимого.