Капитан Блестяшка

Земля твердая, утоптанная в монолит, еще влажная после вчерашнего ливня, холодная. Вся в буграх и ямках, в окурках, плевках, вдавленных осколках, растасканном собаками и птицами мусоре. Лежать на ней вряд ли кому-то понравилось бы, но Суо нормально. Он не помнит, как оказался валяющимся за мусорными баками на заднем дворе корчмы, но догадывается. Набухшая под глазом болезненная гематома подтверждает догадку. Хотя поверить в это трудно — его, Суо Микото, вышвырнули из кабака, отпиздохав. Совсем потеряли страх, или это он что-то потерял. Разрозненными мутными клочками он вспоминает, что его не устроили напитки и сервировка, бармен, музыка, публика и отсутствие удобного дивана. Этот кабак — совсем не Хомра, поэтому все в нем его не устроило, и он не смолчал. Другие тоже не смолчали, ну и вот. Дохлятина во рту уже изрядно разложилась — значит, провалялся он долго. Все тело заполнено похмельными помоями — они перетекают в нем медленно и невыразительно, но в районе желудка ускоряются и закручиваются в воронки-водовороты. На голове будто сидит тяжелая каменная задница, сплющивая глухой, наполовину отмерший мозг. Все эти ощущения — они не хуже других, поэтому Суо не страдает. Проснувшись, он смотрит в гущу плотной тучи, подсвеченной то ли вечерними, то ли утренними ошметками низкого солнца. Пить хочется нещадно, но не настолько, чтобы шевелиться ради этого. Тонкие деревянные стены паршивой бухальни вздрагивают от музыки и волнообразных ужратых воплей — значит, солнце сейчас вечернее. Совсем рядом, прямо у его торчащих из-за баков ног что-то задорно журчит. Суо дергает ступней, потом коленкой, а теплая жидкость обильно промачивает его штанину. Он думает, что надо бы что-то сказать, но ограничивается вялым гортанным хрипом. Мужик, во хмелю и в тени так и не заметив его, звучно застегивает ширинку, харкает в сторону и медленно ушатывается прочь. Эти убогие бухальни — они как лента за окном поезда. Некоторые жмутся среди лачуг городишек, другие раскидываются постоялыми дворами по бесконечным дорогам. Одни построены из дерева, другие из кирпича, третьи из шиферных листов, рифленого железа и фанеры. Некоторые вообще из брезента и одеял. То, что в них наливают, скорее сгодилось бы для дезинфекции больничных туалетов, но здесь не дезинфицируют туалеты. Здесь моются в тех же ручьях, в которые сливают помои, в них же стирают тряпки и в них же тонут по пьяни, даже если воды по колено. Суо понятия не имеет, где он теперь, насколько далеко от Стены. Не знает, насколько долго он петлял лентой путей и пьянок с тех пор, как ничего другого не осталось. С тех пор, как захлебнулось и погасло Ревущее пламя. Вибрации увеселительной халупы вдруг скатываются и затихают, будто ее, халупу, задушили подушкой. Слышны нервные хлопки оконных ставней, громыхание тяжелых засовов, чей-то короткий крик, явно оборванный извне. Шум двигателей больших машин, шорох покрышек, глухой топот десятка пар сапог. Трухлявый кряк хлипкой двери, выбитой с полтычка. Суо не шевелится, валяется той же подтухшей раскисшей тушей с обоссаной незнакомцем штаниной. Ему плевать, что за банда обрушилась на корчму. Эти места кишат бандами, правда, моторы их колымаг обычно звучат по-другому. И народ при встрече с ними чаще хватается за ружья и дубины, а не притворяется мертвыми, стремясь исчезнуть в щелях. В подтухшем раскисшем мозгу Суо вдруг возникает хилая искорка вопроса. От кого местные не станут защищаться, даже будучи вооруженными до зубов и осмелевшими от градуса? — Суо Микото! — рявкает бравый женский голос где-то очень близко и наверху. — По обвинению в преступлениях против Шестой зоны вы под арестом Скипетра-4! Суо выдыхает недоверчивым смешком. Скипетр? Здесь? За Стеной? Да их же теперь не отмыть, этих лакированных красотуль! Только утилизировать. Он делает усилие всем телом и, оставаясь распластанным на спине, червячным движением слегка выползает из-за мусорных баков. Так, чтобы открыть себе некоторый обзор. Посмотрев в сторону и вверх, он видит сиськи. Такие могучие, что смогли бы, наверное, снести стены корчмы, если использовать их как орудие. Чтобы увидеть лицо их обладательницы, Суо приходится подняться. Он придерживается за бак, но не слишком налегает, не желая его опрокинуть. Ноги держат, но похмельная дрожь и шевеления в желудке ослабляют уверенность в себе. Баба, упакованная в знаменитую синюю форму, оказывается вполне себе симпатичной, но сабля на ее поясе немного портит впечатление. Стайка тонких синих мальчиков с такими же саблями, окружающая ее, портит его еще больше. Суо сгибается, прижимает руку ко рту, содрогаясь желудком. — Ты бы отошла, милашка, — бормочет он, насколько позволяет вдавленная в губы ладонь. — Рядом с такими сиськами блевать — как-то неправильно… Она, конечно, никуда не уходит, отслеживает его облегчающее неблагозвучное фонтанирование. Исторгнув из себя немалую часть лишнего, Суо натужно разгибается, вытирает грязным рукавом выступившие слезы и снова осматривает тех, кто оказал ему честь, разыскав среди бескрайних просторов руин и помоек. Он чувствует, что в этом гламурном ансамбле чего-то не хватает. Не аксессуаров даже, а будто бы штанов. Еще он чувствует, как в висок ему упирается сталь тяжелого взгляда, и медленно поворачивается на этот взгляд. Командир отряда красоты стоит чуть поодаль с самым незаинтересованным и пассивным видом, словно притворяясь, что он не с ними. Эффектностью своей и статью вписываясь в пейзаж, как райская птица вписалась бы в пейзаж Преисподней. Суо слегка теряется, залипает, лицезря. Вот он ты, прославленный страж режима по прозвищу Синий король. В своем плаще, шейном платке и очочках не менее пижонский, чем тебя малюют. — Ну и блестяшка, — хриплым полушепотом восхищается Суо, забывшись. — Я б это выеб.