Mad World

Стиральная машина раскачивается в разные стороны, с глухим стуком ударяясь о стену, на сковороде шкворчит разогретое масло, румяня корочку бекона и плавя подтекающий жир. Сонхун затягивается терпким табаком, стряхивая пепел в сколотую кружку с остатками жирного коровьего молока на дне, оглядывая кухню в поисках куска белого хлеба. Нарезанные в пачке тосты покрыты едва заметными пятнами плесени, в холодильнике, помимо сколотых яиц и вскрытого сыра, пусто. Закончился даже апельсиновый сок, коробки́ которого обычно заполняют собой всю нижнюю полку холодильника. Денег на продукты не остается — Сонхун истратил последние карманные на новые вещи с блошиного рынка и блок сигарет, спрятанный под кроватью от отца. Едва образ родственника мелькает перед глазами, как Сонхун выключает плиту и на цыпочках заходит в гостиную, прислушиваясь к размеренному храпу хронического пьяницы. На подушку стекают зловонные слюни, грузный мужчина растекается пластом, чудом не скатываясь на пол от перевешивающего надутого бухлом брюха. От него жутко несет: Сонхун замечает растекшуюся лужу мочи, впитываемую в съеденный молью ковер и порванную тряпичную обивку дивана. Задерживая дыхание, он осторожно пропихивает пальцы в карман джинсовой куртки папаши, надеясь найти в ней остатки не пропитого пособия. Вместо денег в руки подворачивается смятый номер официантки из популярной на районе жральни и спизженный купон на бесплатный сэндвич. Пиная босой ступней тяжелые ботинки отца, Сонхун поднимает разбросанные пустые бутылки, дабы потом не пришлось выскребать разбитое стекло из каждого угла. Бекон, оставленный на медленном огне, начинает скукоживаться, покрываясь плотной хрустящей корочкой. Сонхун с наслаждением тычет вилкой в раскаленное дно, опуская в рот пылающий мясной кусочек. От поглощения завтрака его отвлекает настойчивый звонок в дверь, вынуждающий спешно оправить домашнюю футболку. Нагретая огнем сковорода летит в раковину, Сонхун поворачивает кран с холодной водой, заполняя помещение густыми клубами дыма. Промокнув масляные губы салфеткой и кокетливо заправляя прядь волос за ухо, он вытаскивает цепочку из щеколды, ожидая увидеть молодого офицера, постоянно притаскивающего перебравшего родителя на порог, но перед глазами появляется Джей, неловко улыбающийся и прижимающий к груди коробку пончиков в глазури. Сонхун прослеживает траекторию взгляда на свои длинные худые ноги, покрытые желтеющими синяками, по форме напоминающие отпечатки пальцев, скрещивает руки на груди, стараясь придать своему образу строгости и недовольства. – Доброе утро, – на приталенном черном пальто оседают хлопья инея, Джей стягивает зубами кожаную перчатку и оттягивает край шарфа. – Проезжал мимо и подумал, что ты будешь не против пончиков на завтрак. – Не стоило, – жирный маслянистый картон источает аромат сахарной глазури и карамели, наполняя рот вязкой слюной. – Но спасибо. – Ты занят сегодня? – Джей настолько очевидно влюблен, что временами кажется, будто его радужки принимают форму сердца, подобно эффекту в мультфильмах. – Не хочешь прокатиться? – Я не в настроении трахаться, – щеки утреннего гостя краснеют до оттенка налитого свежего помидора или болгарского перца, и Сонхун усмехается, забирая презент. – Увидимся в школе. Сонхуну приятно внимание миловидного мальчишки-девственника, который сидит вместо него с учебниками по строению атома и прочей лабудой, пишет эссе по пройденной литературе и стесняется попросить отсосать. Временами он позволяет себе поиграться с ожиданиями Джея, дает надежду на взаимные светлые чувства, но неизменно сталкивает того в пропасть, попутно накручивая поводок вокруг запястья. Между ними бездонная дыра мировоззрений, да и Сонхун никогда не понимал романтизации сюжетов в духе «Леди и Бродяги», когда в реальности выращенный улицей не приживется среди интеллигенции с белыми воротничками. Бегло просматривая неоплаченные счета за газ, электричество и телевидение, Сонхун поднимается по лестнице, собираясь разбудить брата. Они делят с Хисыном одну комнату с самого детства, кое-как вмещаясь в узкое квадратное помещение с двухярусной кроватью. Ощущение спокойствия и защищенности по сей день окутывает Сонхуна нежной периной, когда он находится внутри. Братик всегда защищает его от пьяного отца, жаждущего выместить злобу от карточного проигрыша на своих детях, терпит врезающееся в мясо стекло от разбитых бутылок и оттаскивает обожранную мразь от тощего тельца, вожделеющую опробовать невинную узость. Хисын старше на четыре года. Пока Сонхун донашивал за ним растянутые скатавшиеся свитера, тот бросил среднюю школу и начал пропадать на подработках, замечая стремительную деградацию спившегося папаши. Человеческое тело далеко не вечное. Многие считают себя неуязвимыми, практически бессмертными, но вес более ста двадцати килограммов, регулярное потребление дешевого алкоголя и глубокие колодцы от дозняка приближают очертания могильного камня. Несколько раз Сонхун своими глазами наблюдал за тем, как названный родитель делает инъекцию в бедренную вену. Торчащие рубцы воронкообразной формы папаша затыкает сигаретными бычками и кусками тряпок, вытаскивая затычку для повторной ширки. К сожалению, гребаный паразит оказывается живучим и по-прежнему появляется в доме, мешая Сонхуну составлять домашний быт по-своему усмотрению. Сильнее смерти жалкого ублюдка он желает разве что трахаться со своим старшим братом. Не имея перед глазами здоровой родительской фигуры, Сонхун выстраивал собственные стандарты, опираясь на подставленное плечо Хисына. Идеальный образ партнера подчистую копируется с паттерна заступника, готового отказаться от собственных амбиций в угоду второго, более слабого. Любовь к старшему брату формировалась постепенно, изначально отражаясь исключительно в ребяческой привязанности, а затем взрослела вместе со своим хозяином, становясь запретной для высокоморального общества. Сонхун раздражается из-за наличия условностей, не позволяющих ему транслировать свои чувства в общественных местах и открыто заявлять о пылающей зависимости. Какая разница для мальчишек, общая ли у них кровь, ДНК или набор хромосом? Он сталкивается с Хисыном в коридоре, упираясь носом в голую, горячую со сна грудь. Дорожка темных волос на животе опускается под резинку пижамных штанов, Хисын, растрепанный, точно бродячий пес, пахнет сладковатым потом и мускусом. Взгляд опускается ниже, губы неосознанно раскрываются, выпуская томный выдох. Утренний стояк оттягивает клетчатую ткань, Сонхун видит очертания хорошо знакомого ему члена, который он с неописуемым наслаждением любит брать в свой рот. Они знают друг о друге каждую мелочь, Сонхун знает, что секс может быть приятным лишь со старшим братом, знающим наизусть чувствительные точки в его податливом худом теле. – Муха, дай мне отлить, – широкие, исполосованные глубокими шрамами ладони оттягивают Сонхуна за корни длинных волос, не позволяя прикоснуться к широкому торсу. – И принеси сиги. Полупустая пачка валяется на прикроватной тумбочке, где покоится заменяющая пепельницу пустая банка из-под пива, Сонхун оставляет подаренные пончики на развороченной постели, замечая оставленный разблокированным телефон. Пальцы шелестят по иконкам приложений с рекордной скоростью, он лихорадочно пробегается по перепискам с приятелями и бывшими одноклассниками. Каждое женское имя Сонхун разворачивает, вчитываясь в сухие диалоги по поводу работы, разделения чаевых и просьб поменяться сменами из-за болеющего ребенка. Маниакальная ревность периодически гложет его до спертого дыхания, Сонхун изводится от паранойи, представляя, что Хисын может обратить внимание на кого-то другого. Нет, старшему разрешено иметь пылкую интимную связь лишь с ним, разделять постель с единственным человеком, способным по-настоящему удовлетворить. Хисын умывает опухшее с ночной смены лицо, сплевывая белую зубную пасту в покрытую желтыми разводами раковину. Судя по мокрым волосам, облепляющим лоб и свежему белью вместо пижамы, пока Сонхун выискивал признаки измены, брат уже ополоснулся, заканчивая с водными процедурами. Принимая протянутые сигареты, Хисын усаживается на опущенный стульчак, с нежностью рассматривая нескладного Сонхуна. Он всегда смотрит по-особенному бережно, прямо как в сопливых фильмах про отчаянных любовников, готовых сдохнуть под пулями, крепко сцепляя руки. – Кто-то приходил? Сонхун кусает щеку изнутри, внезапно раздражаясь на собственное поведение. Вдруг Хисын узнает о школьных воздыхателях и начнет сближаться со шлюхами, крутящими перед ним своими буферами в тесных фартуках? – Отец, – жестами выпрашивая прикурить начатый фильтр, Сонхун сползает с щепетильной темы, располагаясь на холодном керамическом бортике ванной. – Он вернулся. – Сегодня трансляция «Торонто» и «Юнайтед», – выдыхая густые клубы никотина через ноздри, Хисын трет переносицу. – Свалит дальше обжираться, как только проспится. Общая комната объединяет в себе невыветренный подростковый дух Сонхуна и переступившего порог полного совершеннолетия Хисына, разделяя ее четкой границей. Стол завален учебниками и исписанными тетрадями, под ним валяется пустой рюкзак с полученным табелем и порванным пеналом, по стенкам размазаны заказанные с Амазона постеры с Пампом, Роки, Пост Малоном и почившим Лил Пипом, в углу располагается корзина для грязного белья. По другую сторону валяются десятки квитанций на оплату, спизженные у папаши рецепты на лекарства, собранные в кучу чаевые и домашний телефон, регулярно разрывающийся от звонков со школы: Хисын любит припоминать историю с украденными тампонами из медицинского кабинета, которые Сонхун позже продавал глупым детишкам за их карманные. Усаживаясь на кровать, Хисын берет лакомство, откусывая крупный сочный кусок с жирными подтеками крема, пачкает руки в липкой посыпке и слизывает остатки, пропихивая в рот оставшуюся половину. Сонхун неотрывно на смотрит на перекаты мышц под смуглой кожей, светлые волосы, покрывающиеся крупные бедра и руки, очертания члена через влажное белье и сухие губы, выпачканные пудрой. К старшему брату он испытывает нечто граничащее с нездоровой одержимостью, постоянно утопая в мыслях о нем и представляя, как оборвет волосы клочьями тому, кто попытается вторгнуться в их отношения. Иногда его посещают куда более тревожные фантазии, где Сонхун толкает выдуманную пассию под машину или кидается с ножом на хилого уродца, таскающегося к Хисыну в забегаловку каждое утро. Он знает, что должен молчать — заявить во всеуслышание о принадлежности брата означает перечеркнуть узы между ними. Хисын привязан к внешнему миру, содержит их обоих и всегда берет на себя ответственность за Сонхуна, а мерзкие глупые люди поджидают повод распустить очередные пахнущие разложением слухи. Сонхун знал о своих чувствах к старшему еще в период полового созревания, ведомый пубертатными позывами. Под кроватью Хисын хранил кучу дешевых журналов с порно, где были привычные подросткам выпуски с грудастными выбритыми девушками, принимающие в себя огромные члены темнокожих парней и любимые мальчишками заигрывания с лесбиянством. Финальной точкой для Сонхуна стали редкие вкладыши с миниатюрными твинками, раздвигающими ноги перед надутыми тестостероном уродами в полицейской форме. Он забирался к брату под одеяло, касаясь теплым дыханием шеи, трогал напряженный живот и как бы невзначай проезжался ступней по мягкому пенису, неловко хихикая. Хисын быстро распознал истинный умысел, мучаясь от совести ничтожно короткий срок. Они созданы друг для друга: пока один получает искомую модель живого щита, второй трепетно оберегает хрупкий, пахнущий жвачкой сокровенный секрет. И Сонхун с завидным рвением изображает страшащийся солнца комнатный цветок, хлопая длинными ресницами и кусая пухлые губы. Карие глаза брата окрашивались в цвет крепкого настоявшегося кофе, когда Сонхун сидел перед ним на коленях и шептал, что до Хисына у него никого не было. В этом было нечто предельно дикое, подарить девственность настолько близкому по плоти человеку, отдаться умелым ласкам того, с кем Сонхун рос, осознавал собственную привлекательность и выстраивал мирские ценности. Мания и парафронетические пристрастия остервенело терзали юношеский мозг, провоцируя похоть, заражали феромоновыми миазмами поддавшегося пороку старшего, соблазняя пленительной узостью. Сонхун по сей день в красках представляет себя ведьмой с природной патологией, вспоминая различные фильмы, где между ног девушек покоились зубы или наложенное проклятье, убивающее любовников. Он блаженно прикрывает ресницы, придумывая сюжет, что пробовать вкус его вожделенного тела имеет право только единокровный брат и мечтает о существовании карающей анафемы для тех, кто жаждет помешать их идиллии. Язык жадно слизывает остатки глазури, Сонхун забирается на бедра Хисына, стаскивая футболку через голову. Пальцы сжимают тяжело вздымающуюся грудь, оставляя красные полосы от стриженных ногтей. Прогибаясь в спине, он старается потереться пахом о чужой живот, негромко хныча. Сонхун легко выпрашивает ответные ласки, вовремя дуя губы или выдавливая прозрачные слезы, кристально чистые, точно у ребенка. Подаренная генетикой худоба потрясающе контрастирует с закаленными тяжелой грязной работой мышцами, от дурмана возбуждения зрачок расширяется, по стенам прыгают красные размытые пятна. – Хочу избавиться от него, – обхватывая медвежьими объятиями шею брата, Сонхун жарко шепчет ему приоткрытый рот, пуская струи слюней. – Чтобы дом стал нашим. – Мы первые подозреваемые, муха, – покорно глотая вязкую жидкость, Хисын спускает белье с маленьких ягодиц, вмазываясь пальцами в тягучие капли выступившего семени. – Или хочешь ходить ко мне на свидания в гнездо легавых? – Я тебя не отдам, – настойчиво толкая расслабленные плечи, Сонхун побуждает Хисына лечь на спину. – Можно на тебе покататься? Ухмыляясь, старший легко подхватывает его под ляжки, усаживая на себя и смещает огрубевшие ладони на талию, медленно поднимаясь к набухшим розовым соскам. Нажимая на покрытые сетью трещин кругляшки, Хисын позволяет Сонхуну хозяйничать, сообщая о готовности потакать любой прихоти. Сонхун пачкает медовую теплую кожу каплями смазки, подставляет плоскую грудину под неторопливые лобзания, стаскивая ткань боксеров и обхватывая изящной кукольной кистью набухший член. Жесткие лобковые волосы царапают мягкие подушечки пальцев, Сонхун делает короткие движения вверх-вниз, раздвигая колени шире и демонстрируя, как сильно он заводится без дополнительных стимуляций. Прежде чем принять в себя твердеющий орган, Сонхун неуклюже поднимается выше, пачкая рот брата белесым сгустком. Хисын быстро соображает, чего тот хочет, поэтому с готовностью расслабляет горло и приглашающе вытаскивает язык до самого корня, попутно до ощутимых вспышек боли сжимая костлявые ягодицы. Горячий скользкий кончик проникает внутрь, комнату наполняет глухие протяжные стоны и хлюпающие звуки, белки закатываются за орбиты от касания острых зубов тонкой кожицы. Он беспрерывно елозит на Хисыне, хватает его за волосы, почти вскрикивает, когда глотка пускает мощную вибрацию по небольшому стволу. Вены надуваются, Сонхун втягивает живот, собираясь спустить и избавиться от сильного жжения во всей паховой зоне, но Хисын выталкивает его наружу, зажимая основание, блокирует желанный оргазм, вызывая первые искренние за день слезы. – Малышка просто прелесть, когда плачет, – настойчиво целуя Сонхуна, он поворачивает дрожащее тело к стене, осторожно придерживая за макушку и не давая удариться о верхний ярус кровати. Продолжая сцеплять замок и удерживать сперму в налитых яичках, Хисын проникает меж покрытых мурашками бедер, агрессивно двигая тазом и создавая иллюзию реальных толчков. Сонхун практически рыдает в голос от чрезмерной стимуляции без возможности кончить, он путается в потребности вцепиться в Хисына до глубоких синяков и крови, и одновременно умолять продолжить пытку. Только с ним брат сдерживается в собственных играх, не причиняет ему настоящую боль, впитывает каждую эмоцию и знает, в какой момент стоит остановиться. Когда напряжение от затянутого клубочка нервов достигает своего пика, Сонхун откидывается на мокрую от пота грудь брата, сжимая ляжки вместе и изливается на стену, пачкая еще сжатый кольцом кулак. Он дышит как загнанная диким животным лань, валится тряпичной куклой на постель, на пару секунд его зрение меркнет, вынуждая панически оглядываться вокруг. Губы немеют точно после анестезии, закушенный в порыве кончик языка кровоточит. Хисын додрачивает себе самостоятельно, выпуская мощную теплую струю смазки на прогнутую спину. Через полчаса Сонхун кутается в свежую футболку, сидя на кухонном островке, наблюдая за тем, как Хисын доскребает остатки подгоревшего бекона и записывает под диктовку список продуктов, за которыми нужно съездить в Таргет. Он улыбается брату, подставляет розовые щеки для легких ненавязчивых поцелуев и коротко поглядывает на тушу отца, валяющегося на диване. Когда-нибудь они обязательно останутся здесь только вдвоем.