о грозах, гремящих внутри

песчинки оседают на влажных ладонях и неприятно покалывают, когда мягкие волны, едва касаясь берега, касаются его рук и носков обуви. тома промок, но упорно игнорирует это, неотрывно следя за облаками, зависшими в небе. под его внимательным взором, там, прощаясь с уходящими переливами солнечных лучей, напоследок отражающимися в его глазах, приходит гроза, постепенно всё обволакивающая, сверкающая в небосводе тревожными молниями, громом своим вызывающая дрожь где-то внутри. отчего непроизвольно вырывается потрясенный выдох. когда на горизонте блестит последний луч, провожаемый лесным гулом, зародившимся из-за спешного побега птиц, всё темнеет окончательно, а тучи добираются до пункта назначения; тома чувствует, как в груди становится ещё тяжелее, окончательно выбивая из дрожащих легких кислород. чувствует и невероятно сильное давление, сжимающее его виски и бьющее по солнечному сплетению. больно... …пелена накатившихся вдруг слёз заставляет всё вокруг расплываться, и тома морщится от всех переживаний, накопившихся огромным комом, чуть ли не физически ощущая собственную немощность. эту жуткую, невозможную слабость, обнимающую его неосторожно и крепко стискивающую в своих руках. голова кажется жутко тяжёлой, пока в ней безостановочно шумит ветер, гоняя тысячи неприятных, колющихся мыслей. из них никуда не уходят глупые слова торговцев на рынке, подслушанные годы назад — ещё тогда, когда инадзума была ему совсем чужой — о том, что томе тут не приспособиться. не пробиться. не выжить. и пусть обида не душит и не душила его ни тогда, ни сейчас, но забыть эти утверждения уже не получается. вновь начинает казаться, что это место действительно не его, молнии убийственны, а небо – то, что душит по-настоящему… но долг и собственная собачья преданность оглушают и без того потерянного юношу. запрещают даже размышлять о том, что было бы, останься он на родине близ любимой матушки и свободными пьянчугами вокруг. нельзя даже воображать. но вновь гремят грозы, сверкая на потемневшем горизонте, перебивая родной беспокойный голос, начавший чуть ли не выть и безостановочно спрашивать о том, зачем он вообще сюда ломанулся, всё пытаясь докричаться до юноши. тома не выдерживает, находясь на краю отчаяния, буквально не контролируя собственный мозг, пытаясь перебить мамину истерику, ожившую в его голове. хуже становится только тогда, когда он внезапно сравнивает крик облаков, звучавший неумолчно, с отцовским. «честь! верность! вот чему ты должен следовать!» – так и слышится в каждом налёте стихийного буйствия, приходящегося чуть ли не по всему. слова и молнии сыпятся поочередно и так точно, что ослепляют, словно удары под дых. и по щеке скатывается не то капля дождя, не то доказательство того, что что-то внутри опять пошатнулось. начинается град. а томе приходится подняться на ноги и бежать настолько быстро, насколько ему позволяет организм.

***

тихий шмыг ударяет по тишине в комнате. мелко подрагивают пальцы, мешая крепко ухватиться за швабру, всё выскальзывающую из рук. с каждым днём гроза на улице всё беспокойнее и беспокойнее, страшнее и звонче – тома подскакивает, едва удерживая ручку швабры, от каждого удара. утро будто пошло наперекосяк ещё с семи часов, когда пришлось испуганно вскочить на кровати, мешая разным образам из снов окончательно его разбить. из-за постоянно пасмурного неба ощущение вечно длящегося дня жутко угнетает; вечный день сурка убивает, выбивая из головы мысль о том, что что-то в днях может пойти не так. непривычно ему. к тому же, погодное буйство заглушает звук и без того острожных шагов господина, медленно ступающего по комнате. тома совершенно не чувствует подвоха, пока не ощущает прикосновение к спине – единственное, что возвращает из прострации, в которую он погрузился, в очередной раз вымывая пол. крайне внезапное и осторожное, а после него – ещё и мягко гладящие ладошки, с нежностью разминающие его забитые и напряженные плечи, дарующие расслабляющие ласки. …к сожалению, в этот раз у него не получается скрыть свою дрожь. ничего не уже успокаивает так, как раньше. подскакивая, тома роняет и швабру, и своё достоинство в одночасье. что не может быть не прокомментировано. — знаю, что я раньше обычного, но это ведь не причина так реагировать. что-то стряслось, тома? – прислоняясь всё ближе, пальцами скользя по позвонкам и в итоге обвивая руками полностью, утягивая в объятия, шёпотом спрашивает господин камисато, щурясь по-лисьи и выражая невольное волнение всем своим голосом. — всё в порядке! я просто не выспался, мой лорд… а вы как провели ночь? – замирая в чужих руках, будто испуганный зверь, чуть ли не лепечет тома, будто бы невзначай акцентируя внимание исключительно на своём вопросе, пытаясь заставить проигнорировать свой ответ.. пусть и уже понимая, что провалился. в этом он убеждается, стоит лишь аято недовольно хмыкнуть ему где-то в районе шеи, окончательно разбивая бедного юношу. крепчающая с каждой секундой хватка на его талии, дыхание в область шеи и чувство абсолютной правильности ситуации душат, давая окончательно понять и принять, что всевозможные рамки приличия стёрты, все стены между ними разобраны… от такого осознания ватными становятся не только ноги, но и мозг. неподвижно стоять не получается. он не сможет промолчать и уж тем более солгать, если спросят ещё раз. и это страшно. ему и без этого страшно двадцать четыре на семь. сейчас же он просто в немом ужасе, сочетающимся с абсолютной готовностью сигануть в омут с головой. — а если честно, тома? – прерывая тишину, возникшую после непрерывного шороха чужой одежды от тщетных попыток продолжить уборку и последующих стараний, мол, «хотя бы выбраться», всё-таки выдаёт камисато, прижимая к себе плотнее. получается, что кошмар приходит наяву даже тогда, когда бежишь от него с завидным упорством. перед тем, как сказать, приходится беспокойно сглотнуть. — я хочу навестить родных. …и молчание повисает опять. правда, только до тех пор, пока его мягко не разворачивают лицом к лицу. а там, прямиком в чужих глазах, океан беспокойный. уставший до безумия, покрытый полусонной дымкой и убивающий своей красотой. бескрайний и невероятный. и этот океан не пугает, отражая природное бедствие, не заставляет в себе тонуть – он нежен настолько, насколько вообще может быть. это подкупает, разрешая делать глупостей куда больше, чем ему бы стоило. от такого внезапного порыва тома с осторожностью обхватывает чужие щёки, чуть опуская аято к себе, и, едва касаясь, чмокает в сморщенный от непонимания ситуации лоб. аято же выдыхает рвано, отчаянно пытаясь быть ещё ближе и ласково потираясь кончиком носа о нос томы в эскимосском поцелуе. — давай я возьму выходные и отвезу тебя домой? – не прерывая зрительного контакта, преданно и крайне учтиво интересуется камисато, премило пытаясь тому поддержать. — мой дом здесь. а сейчас я просто хочу к маме, – уверенно ему отвечает юноша, а после целует уже в губы. и маленькая вселенная взрывается. обоим от этого всего так плохорошо, что небо, впервые так неожиданно очистившееся, они даже не замечают, продолжая ласково касаться друг друга губами во всех местах, до которых только получается дотянуться, и стоят, нежась в обволакивающем тумане раннего утра. покуда все проблемы отложены, ибо они есть друг у друга.