Борьба за свет

Когда я открыла глаза, то даже не вспомнила, где нахожусь. Увидела Романа Дмитриевича и тут же вспомнила, что у нас был русский язык. Он выглядел совершенно умиротворенным, затыкал в свой мобильный и улыбался. Я была почти уверена, что общался с одной из его девушек. Все знали о его любви к краткосрочным романам. Однажды выяснилось, что он спал с одной из старшеклассниц, когда бросил её на следующую ночь. Она оказалась мечтательной по отношению к нему, поэтому её сердце разбилось. Пошла и рассказала всё директору. Об этом болтала вся школа, поэтому даже такие изгои, как я, знали о его испорченной репутации. Тогда все очень удивились, что его не уволили, но при этот были очень рады. Всё-таки, как преподаватель, он был очень хорош для своего молодого возраста, при этом вел уроки достаточно неформально, что подкупало класс. Конечно, мои родители были в бешенстве, когда узнали, что он не старше двадцати пяти, но, поскольку на моих результатах это не отразилось, взбучку устраивать отказались. Пока я сидела в своих мыслях, пропустила, что учитель уже встал с места, чтобы собрать наши контрольные работы, которые мы писали. Сейчас мы пробовали себя в сочинениях для ЕГЭ, поэтому я достаточно быстро закончила. Писать я умела отлично, слова буквально лились рекой, когда я брала ручку и что-то сочиняла. Я знала, что это моя стихия, моё призвание и то, чем я должна была заниматься всю жизнь. Я хотела стать писателем. Уверенная в своих силах, я только краем глаза пробежалась по сочинению, но тут заметила, что мой почерк обрывается и начинается чей-то другой. Напряглась и прочитала, что же успели дописать, пока я спала: «И знаете в дополнение хачу сказать что у нашево директора очень красивый зад, я асоциирую его со словом любовь и вижу во всех романах поэтому в этом атрывке не могла этого не упомянуть. Кстати Роман Дмитрич у вас зад не хуже, не растраивайтесь» Мои глаза взлетели от шока и страха до небес. Я тут же схватила замазку и начала перекрывать эту писанину, но не успела: Роман Дмитриевич уже стоял передо мной и раздраженно смотрел за моими попытками скрыть свой позор: — Мне кажется, Катя, у тебя было достаточно сорока минут, чтобы написать сочинение. Попрошу сдать сейчас же то, что ты успела. Я вся покраснела и застыла от шока, пытаясь не расплакаться. Ребята начали посмеиваться, а Гена с Витей чуть ли не по полу валялись, явно довольные своей гениальной выходкой. Интересно, те ошибки, что они сделали в тексте, это их мастерский ход конем или они реально такие придурки? — Извините, Роман Дмитриевич, я приболела и не смогла ничего стоящего написать. Можно я перепишу эту работу? Казалось, наш преподаватель сам от удивления дар речи потерял. На его лице читался весь спектор эмоций. Он слышал такое впервые от меня за три года работы в этой школе: «Екатерина Пушкарева отказывается сдавать самостоятельную работу». — Я не ослышался? В любом случае, я вижу, что что-то ты всё-таки написала, поэтому попрошу тебя сдать хотя бы то, что ты успела. Немедленно. Мои руки задрожали, замазка выпала из рук. Первое, что пришло мне в голову, это взять бутылку воды. Так я и поступила, опрокинув её «случайно». Роман Дмитриевич отлетел на километр, потому что вода, кажется, разлетелись по всему классу. Я схватила все учебники и тетрадки со стола, так и оставляя листок с контрольной молкнуть, а чернилам — расплываться по всей парте. — Извините, пожалуйста! Я такая неуклюжая… Актерская игра давалась мне плохо. Почти весь класс замер, не веря своим глазам. Я пользовалась методами двоечников, чтобы избежать неудовлетворительной оценки. Роман Дмитриевич, явно пытаясь прийти в себя после увиденного, прочистил горло небольшим кашлем и, не говоря ни слова, прошел мимо. Что бы это могло означать? Наверняка вызовут к директору или того хуже, поставят первую в жизни двойку. Я обернулась к Гене с Витей, которые продолжали сидеть с яркими улыбками, словно Олимпиаду выиграли только что. Я никогда не отвечала на их нападки, но это переходило все границы. Можно было разрушить мою самооценку, мою репутацию, но только не оценки, тем более по русскому языку, когда я планирую поступать на писателя. Я была переполнена злостью, которая достигла апогея. Сейчас Катя Пушкарева совершит прорыв, настоящую сенсацию. Я это прекрасно знала, но эмоции захлестнули меня так, что я просто не могла их остановить. Схватила Гену за шкирку и хлестнула ладонью по щеке. Ещё никогда прежде мой мир не останавливался. Ещё никогда я не слышала гробовую тишину в классе. Еще никогда мне не приходилось так позориться на глазах у всех. Еще никогда я не ощущала в себе столько силы и уверенности. Сейчас мне было плевать, что со мной сделают. Я схватила учебники, скинула их в сумку и просто выбежала из класса, не слыша ничего вокруг. Кровь подступила к ушам, заглушая все звуки вокруг. Мне было все равно, вызовут ли меня к директору, выгонят ли меня из школы за плохую репутацию или ещё хуже. Я вбежала в туалет, закрылась в кабинке, опустила крышку и села на неё, больше не сдерживаясь. Крики боли сорвались с губ, по щекам с невиданной скоростью начали скатываться слёзы, которые я больше не могла держать в себе. Мои руки тряслись. Я прикусила руку, чтобы никто не услышал моих внутренних демонов, что царапали изнутри. Я ударила человека. Я не сдала самостоятельную. Я ничтожество. Я Катя Пушкарева. Никогда не стоило забывать, кто я есть на самом деле. Монстр, обреченный всю жизнь в муках только выживать, но точно не жить. Я не могла остановить истерику. Щеки сводило, боль внутри только нарастала, и я плакала. Просто плакала, как человек, который разрешил себе что-то чувствовать. Я не могла успокоить эту боль, она слишком долго сидела внутри. Я не бесчувственная. И это моя проблема. Когда сил на слез уже не осталось, единственное, что мне удалось расслышать, был только громкоговоритель, который впервые за одиннадцать лет произносил мое имя: «Екатерина Пушкарева, пройдите в кабинет директора»