построй скворечник в центре маяка

С декабрьского неба свисали перламутровые клочья, от Маяка доносился неритмичный стук молотка; профессор Эдо Ланг направлялся домой посреди рабочего дня, бросив студентов на попечение темы эссе, написанной желтым мелом на доске. Искусствоведение, а особенно та его область, что занимается искусством Другой Стороны, было, по мнению профессора Ланга, делом, полным всевозможных рисков. Поэтому любой мало-мальски искусный учёный должен уметь в любой ситуации быстро написать небольшую и доступную статью — навык ясно рассуждать на бумаге студентам-оболтусам не помешает. К тому же, считал профессор Ланг, опасная работа преподавателя просто обязана гарантировать такие поблажки, как возможностью сбежать с собственного занятия ради забытых бумажек с конспектами и, так совершенно случайно совпало, встречи с Тони. Собственно, эти записки были всего лишь не шибко достоверным оправданием — Эдо привык импровизировать на лекциях, выписывая на шпаргалки пару цитат и мало что говорящих студентам дат. Он летел к дому, навстречу звонкому стуку молотка, вызывавшего всё большее удивление профессора. Задаваясь вопросом, что же могло заставить Тони взяться за стальные шляпки контрабандных гвоздей, Эдо скинул ботинки и практически вбежал в кухню. Запах струганого дерева царил над недопитой бутылкой вина (“последнюю элливальского открыл,” — заметил Эдо), солонкой и лохматым улыбающимся смотрителем Маяка, увлечённо приколачивающим треугольный фронтон к… — Это скворечник?! — изумлению Эдо не было предела. Тони пожал плечами, одновременно пытаясь попасть по гвоздю. Не рассчитал — в деревяшке увяз криво наклонённый внутрь круглый след молотка. — Ага, — он поднял глаза, — Блетти Блис заглядывал, и.. — И ты, выпив стопку-другую с матёрым контрабандистом, вдохновился настолько, что вспомнил школьные уроки труда. — О, отнюдь! — таким же серьёзным тоном возразил смотритель маяка, — мне в ночи был вещий сон, предвосхитивший кое-чьё появление в носках и тёплой шапке, а задушевная беседа с местным авторитетом лишь разворошила подсознание и заставила вспомнить все детали предвиденного инцидента. А кто я такой, чтобы мешать нелепости свершиться в полной мере? Лёгким поцелуем Эдо выразил, что совершенно уверен в свободе Тони препятствовать нелепостям или поддерживать их, и уселся на единственный свободный от стружек стул, стянув с головы шапку глубокого изумрудного оттенка. — Так вот, Блетти Блис, — продолжил Тони мысль, — он с некоторого времени завёл привычку таскать мне с Другой Стороны песни о маяках — изыскивает хитрые способы перезаписать с их дисков на наши. — Что-то не припомню под твоей подушкой ничего даже близко напоминающего коллекцию пластинок, — задумчиво приподнял брови Эдо, пристраивая шарф вокруг винной бутылки, — или ты их от меня прячешь в подвале? — И отрубленные головы бывших жён как отвлекающий манёвр, ага, — улыбка Тони на контрасте с нарисованной им картиной смотрительского быта показалась особенно светлой, — Блетти пока придерживает записи у себя — обещал набрать побольше песен и переписать их вместе на красивенькую болванку, — он неловко встал и потянулся, задев кончиками пальцев потолок. — А рукоделие ты к чему развёл-то? — не понял Эдо, — у меня от этого натюрморта, знаешь ли, такие лютые картины из фальшивого детства перед глазами стоят! — О, — Тони с хитринкой щурится, — наконец-то спросил. Он тщательно, но безрезультатно отряхнул джинсы от мелкой древесной пыли, примостился на край стола, и заговорил, обращаясь, судя по всему, к лохматой макушке, только что избавившейся от шапки. — В этот раз он притащил совершенно забавную вещицу, знаешь, — Тони покрутил в пальцах исковерканный гвоздь, — написали её ребята, называющие себя фразочкой такой, вроде “они, должно быть, великаны”. — Мельницы, значит, — почти автоматически ухмыльнулся Эдо, в придуманном отрочестве которого, по странной прихоти Другой Стороны, затесался довольно безумный период увлечения “Дон Кихотом”. — Пускай мельницы, — согласился Тони, — главное, они придумали песню от лица ночника в виде синей канарейки, натурально сумасбродные стихи, серьёзно! Стеклянная синяя птица, диктующая как быть и куда приколачивать скворечник. — И куда же? — Эдо заинтересованно поднял светлые свои глаза. — В саму душу! — на радостях Тони чуть не сбил солонку. — А наклюкался ты по самые уши, — заулыбался профессор, — стоит разочек на работу уйти, так сразу воцаряется разврат и хаос! Может, мне пойти поискать обнаженных красоток и красавцев по шкафам? — Не волнуйся, — Тони просиял, — меня Блетти подпоил твердой контрабандистской рукой. — Ему нужна была твоя безвольная тушка для беззаконных махинаций? — Ага лучшая приманка для песен о маяках — обмякший смотритель одного из них, знал? — Догадывался, — Эдо рассмеялся,— кстати о маяках — как они вообще связаны с этой твоей причиной постройки скворечника? — А, это, — Тони закинул ногу на ногу и совершенно неожиданно запел, — my primitive ancestry which stood on rocky shores and kept the beaches shipwreck-free! — То есть, — Эдо мысленно прокрутил строчки в голове, — эта твоя канарейка считает маяк примитивным прародителем?! Фигассе у Эдгара нашего хобби! — Его возмущение с трудом балансировало между наигранным и совершенно искренним. Тони насмешливо поднял брови, но сказал совершенно серьезным голосом: — Ни за что не поверю, что ты взаправду считаешь меня кисейной барышней, которая обижается на смешные куплеты, — он поднялся и снова взялся за молоток. — Да уж, ты у нас крепок характером, как китайский монах, — рьяно закивал Эдо, — сразу разбежался насиловать бедные гвозди и доски, как только услышал про скворечник. И добавил с чувством: — Ты когда у нас в последний раз молотками орудовал, красавец? На этот раз Тони натурально заржал: — А ты, как настоящая сердобольная маменька, ещё кинься пальцы мне проверять — вдруг отбил? — И не подумаю, — Эдо резко поднялся, — я тебе муж, а не нянька! Он вплотную подскочил к пошатнувшейся фигуре высоченного роста и попытался вытащить молоток из длинных пальцев. Встав на цыпочки, пригнул к себе белобрысую голову и прошептал, прикасаясь губами к прохладной коже уха: — Не за тот инструмент держишься, дорогой! Тони легко боднул его головой, тихо смеясь, и расслабил ладонь. Эдо едва успел поймать падающий молоток и вырвался из только наклёвывавшихся нежных объятий. Как всегда. Самый опекаемый кадр Университета присел на корточки у скворечника, безнадёжно испачкав брюки в опилках и древесной пыли. — Между прочим, ты мог бы поэксплуатировать мой опыт бывшего художника и оформителя выставок — в те времена я не раз держал молоток, — Эдо подтверждал каждое слово ударом молотка, по три на гвоздь. — Ну, такие вещи редко делают, поразмыслив, — вздохнул Тони, севший на стул и теперь задающийся вопросом, куда бы поудобнее приткнуть ноги. — Что ж, аргумент, — готовый скворечник, удивительно слабо перекошенный, громоздким ломтём абсурда уже стоял на столе. — И куда ты его собираешься повесить? Тони чрезмерно спокойно пожал плечами: — В начале работы такой вопрос не поднимался. Шагнув, Эдо положил ему руку на плечо. — Давай к стене прибьём, — предложил он, — или привяжем где-нибудь в парке? — Глупости, — Тони несколько оживился, — что он там будет делать? Такое строение достойно особенной судьбы. Например, можно отнести его в “Злого Злодея” — точно впишется в интерьер. Или повесить где-нибудь на Другой Стороне. — Например, в кафе твоего двойника, — усмехнулся Эдо и взлохматил причесанные волосы смотрителя маяка. — Вариант “оставить тут”, как я понимаю, совсем не рассматривается? — Почему же, — наклонившись, Эдо оставил печать поцелуя на губах Тони, — сейчас, разберусь со студентами, и ка-ак рассмотрю! А потом догоню, и ещё раз рассмотрю. Он криво нацепил шапку и выскочил на улицу, совершенно окрылённый. В незакрытое шапкой левое ухо ветер надул парочку тезисов для грядущего семинара о связях между архитектурой Этой Стороны и, совершенно верно, музыкой.