Посмертная зависимость

      Опять тошнило ночью после смерти Миён — она не ожидала, что эта история повторится, — опять Ария и Ёна ничего не знают и не видят; ванная — второе после собственной комнаты место, которое видело её слёзы и переживания.       Голова и организм не переваривают мысли о произошедшем прямо на концерте, снова это неприятное чувство сковывает всё существование.       Вода мочит разодранное голосом, плачем и болезнями горло, Луна обнажает личину и становится Джиюн, и тупым взглядом — в зеркало, а мыслями — о сестре.

Я рисую черной краской, На стене тупое слово; Для меня оно не важно, Для тебя оно не ново. Для меня оно напрасно, Для тебя необходимо. Я рисую черной краской, Я рисую криво, криво.

      Смерть.       Она в этом нашла выход? Ведь если Джиюн не видела в этом абсолютно ничего, то можно гадать, что в этом разглядела Союн. У Джиюн всё было хорошо, абсолютно всё; ей смерть не нужна была, её мысли о суициде не посещали.       Луне смерть и сейчас не нужна. Джиюн думает немного по-другому.       Это давно преследовало голову сестры, давно ей не ново? Ей нужно было так успокоиться? Она всегда делала что-то неожиданное, но не настолько пугающее и летально ударяющее под дых.       Чёрными цветами горело слово «смерть», разделившее их, соединившее Миён с Союн, окатившее в горло ком горя и отчаяния. Джиюн не может представить, что Миён имеет отношение ко всему происходящему, но это было очевидно, ведь никто не должен знать о пристрастиях Союн.       Так правильно, думает Луна. Как жаль, думает Джиюн.       Где-то на фоне подсознания маячит Госпожа Пак, всё время говорящая: «Джиюн, ты работаешь; Джиюн, ты должна жить настоящим; Джиюн, ты лидер», будто намерено использует звучание её имени, чтобы легче управлять ей — аж раздражает.       В голове гудят осуждения, противоречия самой себе. Любовь к ней подобна отравленному яблоку; яд сочится из собственных мыслей обо всём между ними. Ужасно зудит душу мысль о том, что они могли быть в другом месте, с другими отношениями и вместе. Например, путешествовать, выйти за пределы Южной Кореи, как они хотели этого в детстве. Не было бы агентства, разделяющего их друг от друга; не было бы ситуаций, ставившее под сомнение всю их связь.       Рука тянется в густоту волос, чуть ли не силой до крови тянет за корень волоса. Каждый раз, когда её одолевали сомнения на счёт работы айдола, она делала подобное с собой, потому что не будь они айдолами, ни одна, ни другая не мыслили бы здраво, несмотря на то, что айдолство изначально подразумевало собой ситуацию наоборот.       Никого она не сможет принять, кроме Союн. Она засела в голове, как смысл жизни, как что-то обязательное для Джиюн, и без неё сер и тёмен весь мир. Она скучает, очень скучает по ней; жизнь без неё не жизнь, а тупое существование.       Их разделяла мораль, окружение и здравый смысл. Теперь единственное, что их разделяет — смерть.

Пуля в сердце, Мозг на дверцу, Нимб и крылья, Одеваем Белый плащик, Душу в небо, Сложим в ящик, Отпускаем.

      Луна не имеет никаких пороков. Луна любит других искренне, Луна свободно мечтает, у Луны самые светлые помыслы о жизни, с сестрой или без. Луна любит своих друзей без зазрения совести или тайного самобичевания.       Луна — сценарий не только для фанатов. Частями она сценарий даже для Арии и Ёны, для Кастиэля, Сонхва, Дина и остальных в агентстве и в мире шоу-бизнеса.       Джиюн — истина, которая была таковой только для Союн и немного для родителей. Джиюн вообще нужно было запереть разум на дверь. Настоящая Джиюн отнюдь не правильная, что она регулярно напоминает себе об этом и от чего ей разом становится стыдно. Поэтому Джиюн, а не Луна, в тот момент доверилась всему и вообразила, что она поступает верно и ничего ни во что не выльется, более того — ни на что не повлияет.       Поступила так же авантюристично, как и Союн. Они — близнецы-противоположности друг друга, но эта черта урезала и покатила к чертям всё. Им стоило оставаться такими же разными и непохожими — отчаянно скребётся внутри Джиюн.       Нет, не понимает, не хочет вспоминать, мотает головой.       Она корит себя, страшно корит, что сделала это с ней, разрешила, не предусмотрела, бросила всё на пол пути и сама поспособствовала созданию завесы тайн между ними. Это то, что она хочет высечь из воспоминаний, чтобы больше никогда, никогда не вспоминать об этом.       Единственные два часа были освобождены для всей группы, затем всем надо было спешить на тренировки. На кровати Союн ей было удобнее читать книги, и момент становился ещё лучше, когда Союн просто лежала и дрыхла рядом, а рука Джиюн покоилась на её волосах — они часто любили таким образом заходить друг к другу в гости, чтобы одна временами не ощущала на себе одиночество без другой.       Но сейчас Союн, склонившаяся над ней, до смерти пугает, ведь это случилось внезапно, но почему-то не удивляет, будто всё было слишком ожидаемо.       Дыхание у Джиюн спёртое. Союн близко, губы пахнут её излюбленной гигиеничкой со вкусом бабл-гама, тонкими бледными пальцами она ласково проводит по каштановой сестринской макушке, чёрный лак блестит на её ногтях, но Джиюн чует в этих действиях другой, потаённый знак.       Первый, а в последствии единственный раз, когда Союн решила всё за них двоих и когда Джиюн просто бездействовала и не противостояла этому по непонятной даже для неё самой причине.       До этого в последнее время между ними итак происходило что-то странное, Джиюн это чувствовала. Понятие «воздыхать о Союн» в сестринском и возлюбленном смыслах для неё смешались, границы дозволенного просто начали стираться. И видимо, не для неё одной. Как же глупо. Обе ведь знают, что неправильно, что аморально это — и всё равно в тайне от подруг сейчас ютятся друг с другом, здравый смысл никого из них так и не осенил. Джиюн могла бы, Союн бы послушалась, но этому не суждено случиться.       Союн наклонилась, водопад черных волос коснулся хлопковых страниц книг — а Джиюн итак не до книги сейчас. Дышит, затаившись, будто ожидает, что сестра вмиг оттолкнёт, ведь ей правила всё же ближе, это Союн обладает бунтарской натурой и это именно ей в мозгу может стукнуть что угодно.       — Я не знаю, что со мной происходит… — приглушённо шепчет, еле шевеля губами, но Джиюн видела каждое их движение, страх в глазах сестры — тоже. — Не знаю, что происходит с нами, в конце концов. Я надеюсь, ты на меня не будешь держать зла…       На тебя? Держать зла? Это я потом буду наносить себе вред из-за собственного проступка — думает про себя Джиюн, но ни одного слова вытянуть из себя не способна. Все «мы же сёстры» и «так нельзя» застряли где-то в горле и в подсознании, наружу вылезти они не смогли. Союн так мастерски завладевает её разумом до каления, до хрипоты, что Джиюн не в состоянии понять: а реальность ли это, или она опять выдумывает себе из-за чертят в голове?       Сестра мягко прикладывает ладонь к её щеке и смотрит в глаза сестры так, будто красивее неё никого на этом свете нет; улыбки на губах не было — глаза говорили о большем. Джиюн плохо скрывает то, что она с такой же любовью и обожанием разглядывает лицо сестры в ответ, хотя в её взгляде преобладал преимущественный страх.       В Азии говорят, что из двух близнецов младший близнец всегда красивее старшего. Джиюн верила в это, потому что считает Союн самой красивой и драгоценной.       Это их последний шанс выйти из ситуации. Джиюн может им воспользоваться, но сама не шевелится: она ужасно податлива любым чарам близкого человека. Лишь в голове бьётся предупреждение, что у их действий будут последствия.       Глаза у Союн до жути внимательные, губы её секунду дрожат. Голос на момент срывается:       — Джиюн, ты нужна мне.       Неясно, но кажется, на её глазах застыли слёзы. Союн целует. Жадно, отчаянно, целенаправленно, будто намеренно готовилась к этому. Разум Джиюн затуманен: сестра просит её о помощи? Почему именно о такой?       Страх в глазах Союн смешивается с голодом, но серьёзность в действиях твёрдо сохраняется. Целует ещё раз, ещё раз и ещё, неуклюже и боязливо, задыхаясь. Джиюн аккуратно придерживает её за талию, чтобы не дать ей упасть, но при этом вредить совсем не хочет: пальцы чуть залезают под белый сестринский топ не то с нетерпением, не то со страхом.       Она своих действий до смерти боится. Мысль о сестре, как о чем-то желаемом, до слёз пугает. Она давно ловила себя на других рассуждениях о Союн, но не знала, чего ей хочется от неё. Обнажаться — далеко не вариант, кричит ей совесть, но Джиюн видит в этом совсем другой смысл.       Джиюн видит на её теле синяки, царапины, но даже не удосуживается спросить, откуда они взялись на ней. Ей до ужаса стыдно, не может она отвести глаз от такой красивой: всё тело отчаянно натренированно танцами; руки, покоящиеся на животе Джиюн, тонкие и слишком выбеленные, черт бы побрал эти корейские стандарты красоты; ключицы как-то сильно выпирают, а плечики острые и наверное даже у́же, чем у сестры; вся румяная и будто напуганная, но такая непокорная.       Союн и есть Эдемов Сад.       Они же айдолы, нет, идолы, должны придерживаться всего идеального и божественно-красивого. А Союн ей нравилась и без тонны макияжа и красивых образов.       Союн сначала руками, а потом и губами закрывает рот; второй вариант ей, судя по реакции, нравился гораздо больше. Тихая, не издаёт ни единого звука из уст, и по рукам видно, что явно робеет, несмотря на страстные натуру и действия. Даже руками двигая, не было у неё в движениях каких-то извращённых намерений; наоборот, что-то искреннее чувствовалось во всём, что она делала, и Джиюн понимала это, видела, чувствовала, отвечала с чувством и жадно прижималась к ней, будто Союн — целый свет, который необходим её существованию.       Джиюн испытывает мерзость от действий самой себя. Но ей настолько плохо, что даже, чёрт возьми, хорошо с сестрой. Для неё это — не то звенящая пошлость, не то что-то личное между ними и то, что действительно нужно им обеим, либо разум Джиюн уже играет с ней злую шутку и он становится с каждой секундой всё больнее и больнее.       «Как же я тебя люблю, — хочется сказать вслух, но понимает, нельзя: это усугубит всё остальное. — Любой люблю: стеснительной, раскрепощённой — любой».       И как же жаль, что ты этого не услышишь.       К концу обе тяжело дышат, лежат грудь к груди; Союн прижимается ей лбом ко лбу, а Джиюн опускает ладони ей на подрагивающие плечи, не понимает. Глазами она задаёт ей вопрос: «А что мы будем делать после этого?».       Глупая, глупая Джиюн, как же ты не догадалась.              Она мотает головой, выныривает из воспоминаний, которые всё ещё представлялись ей в голове чёткими картинками — печально, что забыть подобное просто невозможно. Хорошо, что родители никогда не узнают об этом — это бы окончательно разрушило всю семью. Но как же Джиюн на самом деле позорит маму с папой.       В комнату Союн она до сих пор зайти боится, опасаясь наткнуться на то самое воспоминание. И нет же никакого личного дневника сестры, чтобы узнать, что посещало её голову в такие моменты. Джиюн жмурится от мысли о том, что с помощью Миён она пыталась избавиться от лишних мыслей о ней.       Единственное, что Джиюн помнит из её слов, до сих пор откликалось в голове.       «Ты здесь совершенно ни при чём… Просто забудь эту грязь, как недоразумение. Прости и забудь, слышишь, Джиюн?».       И после подобных слов уходить в мир иной, чтобы точно оставить мысли о том, что своим разрешением сестра травмировала тебя. Надеть на себя нимб, крылья и белое полотно ангела, символизируя собой запрет, ведь Джиюн знает, что сама она попадёт в ад.       Они вместе захоронят эту тайну — то, что касалось только их обеих, пускай после их отношения начали медленно рушиться. До конца своей жизни Джиюн сохранит это воспоминание в секрете; ни одна живая душа не должна узнать об этом.

Время снова двадцать-десять, Мы с тобой сейчас не вместе. Ты сидишь в углу и плачешь. Может быть, меня дурачишь? Я люблю тебя послушать. Раскрывай мне только душу, Мысли здесь не пригодятся. Время снова двадцать-двадцать.

      Противно. Мерзко. Она знает — противно ей от собственной глупости действий. И если они имели грязную связь — значит, неспроста она появилась. Значит, Союн уже тогда нуждалась в помощи. Только не в такой.       Джиюн — ошибка, ухудшившая абсолютно всё, подтолкнувшая к смерти, нагло проигнорировшая саму сестру и позволившая ей сделать так, как она представляла себе. Но зато обе сделали уверенный вид, что ничего, абсолютно ничего между ними не произошло и не происходило вообще никогда.       Говорят, запретный плод сладок. Но никто не говорил, что он может немного горчить. Например, смертью и недомолвками.       «Ты мерзкая, мерзкая, убогая, не смогла спасти её, теперь что делать будешь, тварь?»       Слёзы от грязи внутри Джиюн вытекают наружу. Если Союн — это и есть Эдемов Сад, то Джиюн отказывается быть в нём. Не потому, что она понимает, что подобное — аморально, отнюдь нет; будь они с Союн вместо айдолов какими-нибудь изгоями мира и случись что-то с родителями, то наверное, она бы сорвалась с цепи. А потому что она отлично понимает: она не хочет осрамить ни родную Союн, ни её память, ни родителей. На себя — плевать, но только не всё святое, что связывала собой Союн.       И как только я смею себя называть её сестрой?       Виски настойчиво массируются пальцами с обеих сторон. Вспоминает её: жутко уставшую после тренировок, тихую и спокойную во время отдыха от айдоловского графика, энергичную и страстную в танцах, нетерпеливую на турах и гастролях, оптимистичную в образе жизни, направляющую их всех вперёд, к высотам и популярности. Вспоминает всё то, за что Джиюн любила её.       На задворках её сознания что-то тихо шептало: может, смерть — это и есть тот самый рай, который видела Союн, как избавление от боли? И Миён решила последовать её примеру, чтобы быть с ней? А ты таким образом мерзопакостно завидуешь ей, ведь Миён из-за чувства вины попала на тот свет и теперь находится там, рядом с твоей сестрой, а ты — здесь, на жалкой Земле, живёшь своей жалкой жизнью красивого образа, тонным слоем накрытым на грязную личность?       Что за бред, перестань, хватит. Совсем с ума сошла, идиотка.       Протягивает руки к своему лицу, закрывает его перед лицом той, кого представляла в зеркале. Что же она думает о своей живой сестре?       «Нет. Так нельзя. Мама с папой морально умрут от горя. Я не могу их бросить, им хватило смерти Союн. Моей они уже не переживут».       Ладонями размашисто проводит по щекам, от слёз остаются мокрые следы. Это слишком глупый ход. Поддавшись искушению, как это сделала Миён, Джиюн посеет ещё больше хаоса и боли за собой, и далеко не только в агентстве. Она должна жить, а не думать о том, что они недосказали друг другу, пускай мысли о себе, как об одной из причин смерти сестры, до сих пор выворачивают сердце с телом наизнанку.       Руки ко лбу, голова опущена. Хочется иногда избавиться от этого. Неправильно это, ущербно жизни айдола Луны, а в жизни человека Джиюн мания уже разрослась, как отвратительно въевшийся в душу сорняк.       Это не потребность в ней, это — её потребная зависимость, её посмертная. Образ плачущей сестры, который представляет себе Джиюн, неприятно колит сознание — хуже этого, кажется, она ничего в жизни себе и не представит, ведь сестра молчит, ничего не говорит ни о лжи, ни о правде между ними. Джиюн хочет протянуть руку помощи, сказать: «Милая, поговори со мной открыто, с душой, я готова выслушать абсолютно всё, я же всегда слушала тебя. Я готова укрыть тебя от всего мира, солнце». Нет, поздно, Союн опережает всех и её тоже — случается треклятое двадцать восьмое ноября; день, который Джиюн будет ненавидеть больше всего в жизни.       Вдохи-выдохи на протяжении пяти минут. Выход есть только один-единственный: она должна ответить за свои действия, показать своими поступками готовность на всё ради искупления перед Союн.       Тяжело опираясь на раковину двумя руками, честным взглядом Джиюн смотрит ей в глаза, обнажая перед ней все свои порочные чувства.

«Союн, я клянусь, я найду того, кто довёл тебя и этим заглажу свою вину. Надеюсь, после этого ты не будешь страдать от моего проступка с тобой, милая».