Звериными тропами.

      По дому стелилась непривычная, звонкая тишина. Не гремел телевизор, вещая о ходе футбольного матча, не орал пьяный отец и впервые за долгое время жизнь ощущалась вполне себе неплохой. Дэрил заперся в своей комнате и читал потрёпанный журнал по мототехнике, изредка выглядывая в окно — не идёт ли по подъездной дорожке Мерл.       Двадцатое июня. Пусть Дэрил и знал, какой сегодня день (самолично обводил карандашом цифру в календаре), к приходу Мерла он был не готов. Да и как быть готовым? Пирог ему испечь или, быть может, устроить вечеринку-сюрприз? Из сюрпризов в запасе у Дэрила был только апперкот с порога, а потому, когда братец громоподобно застучал в дверь, он окинул его могучую фигуру хмурым взглядом, от потрёпанных ботинок до нахальной лыбы, и спросил просто: — Жрать будешь? — Какая у меня чуткая сестрёнка! — пропел Мерл, вваливаясь в дом. Жёлто-коричневое пятно в углу прихожей, пара разваливающихся говнодавов отца, скрипнувшая под ногой доска — ничего не изменилось, дом Диксонов приветствовал Мерла привычным застоявшимся смрадом курева и антуражем дешёвого притона. — А где любимый папочка?       Дэрил полуобернулся к нему, и Мерл вдруг остро ощутил, что братец повзрослел за эти полтора года. Ожесточился лицом, держа на нём выражение холодное и злое — только глаза выдавали радость от встречи; окреп и подкачался, наконец-то став похожим на нормального мужика, только патлы отрастил немытые — Мерл фыркнул, когда Дэрил небрежным движением смахнул прядь с глаз. — Свалил дня два назад с однорукой проституткой и каким-то из своих друзей-алкашей, — отозвался Дэрил. — Надеюсь, ещё столько же его не увижу. — Однорукой?! — заорал Мерл, швыряя на обшарпанную тумбу большую матерчатую сумку. — А-ху-еть! У этого пердуна до сих пор стоит?! Чё там пожрать, кстати? С голодухи плющит — просто атас. — Ботинки сними, я убирался вчера, — недовольно проворчал Дэрил, уже успевший скрыться на кухне. — Перебьёшься, Золушка, — отмахнулся от брата Мерл, в глубине души, однако, поражённый до самых её глубин такой хозяйственности.       Он вошёл в кухню, увлечённо оглядываясь по сторонам, словно надеялся найти что-то новое, появившееся за время его отсутствия. Из нового среди неизменной обстановки он углядел только желтеющий синяк на скуле брата да кастрюлю на плите, возле которой тот колдовал. Нетипичная картина — не синяк, конечно, а кастрюля. Поднимающиеся над головой Дэрила клубы пара, как большая белая шапка, и запах, густой и многогранный: Мерл сразу распознал жаркое. Звякнул половник; Дэрил небрежно поставил на стол тарелку со вполне себе сносной едой. Пышущий жаром золотистый картофель, хорошие куски мяса, вкрапления чуть переваренной морковки под зелёным пухом укропа. Чувствуя, что вот-вот прослезится, Мерл плюхнулся на скрипучий стул и принялся самозабвенно жевать, мыча от удовольствия. — Офкуда такая фкуфнота? Господи, полтора года тюремных помоев…       Дэрил стоял, опершись на столешницу позади себя, и наблюдал за свински жрущим Мерлом с какой-то больной жалостью.       Брат почти не изменился. Всё те же каменные черты лица на квадратной морде, раздражающая Дэрила ухмылка и поведение обыкновенного деревенского быдла. Тюрьма не смогла бы изменить Мерла — это скорее он сам перешил бы её под себя. Реднеки, мать их.       Но Дэрил был действительно рад. По-своему, конечно, отнюдь не собираясь вешаться брату на шею и слёзно причитать. Он бы, честно говоря, вмазал Мерлу — с размаху, от души, но потом бы откупорил на пару с ним по бутылке пива. И столько в этом желании было семейного, братского, что Дэрил мысленно скривился своей сентиментальности.       С возвращением Мерла жизнь снова стала стабильной, насколько эта мера вообще применима к их ебанутому семейству.       Он пришёл — и Дэрил, наконец, вдохнул. — Это Линда. — А на вопросительный взгляд нехотя пояснил: — Ну, эта однорукая. Залезла в холодильник за водкой и давай орать, что жрать у нас нечего. Ну и сготовила вот, целую кастрюлю. — Беру свои слова назад, теперь я тоже хочу себе такую Линду! — И, от души отрыгнув, деловито спросил: — Ну как ты тут, а? Живой?       Ложка продолжала постукивать о щербатую тарелку, пока Дэрил пытался подобрать слова. На языке вертелось привычное, колкое, но вид пропавшего на год брата, помятого, уплетающего долгожданную домашнюю еду, отбивал охоту выделываться. И пусть сам Мерл наверняка не упустил бы возможности позубоскалить — Дэрил только подцепил из коробки кусок рафинада и плюхнулся на стул рядом с братом. — Терпимо. — И отгрыз от кубика, пряча глаза. Пальцем он принялся обводить цветочки на старой клеёнке. — О себе лучше расскажи. — О-о, сестрёнка, закачаешься, — довольно отозвался Мерл, со звоном бросил ложку в пустую тарелку и откинулся на спинку стула. — Историй дохера, хоть книгу пиши! Но сначала, — он ткнул Дэрила пальцем в голову. — Что ещё за срань ты себе отрастил? Хиппуешь, говнюк мелкий? — Тебя не касается, — злобно буркнул Дэрил, отшвыривая от себя его руку. — Захотел и отрастил.       Мерл разразился хохотом. Карикатурно хватаясь за живот, просипел сквозь смех: — Завтра станешь мне про Кришну затирать и в веганы заделаешься? У-у-у, я не могу!       А младший Диксон решил вдруг, что поторопился со своей радостью от долгожданной встречи. Всё-таки Мерл — тот ещё козёл, и надеяться, что в тюрьме он что-то переосмыслил, не приходилось. — Кончай ржать, — сказал он, складывая руки на груди. — Доебал. — Ладно-ладно, сестрёнка, не кипятись, — смилостивился старший. Отсмеявшись и вытерев с уголков глаз слёзы, он примирительно хлопнул брата по плечу (Дэрил чуть не упал со стула). — Если я здесь начну рассказывать, у меня задница квадратной станет. — Он поднялся со стула и заглянул в холодильник. Секунду спустя с протяжным и донельзя довольным «Во-о-о!..» он достал четыре банки пива. — Пошли за телек.       И Мерл двинулся по короткому коридору с потёртыми и выцветшими обоями, на ходу вертя головой и разглядывая родное гнездо: на стенах, как кляксы, висели несколько небольших картин с уродливыми лебедями, на телеке в гостиной издали заметным пятном белела кружевная салфетка, стрёмная и безвкусная, — но отец не позволял им с братом колдовать над пространством (не то, что бы они рвались, но салфетку эту Мерл бы вышвырнул из дома, перед этим как следует обоссав). Ковёр был на удивление чистым — видимо, Дэрилина действительно готовился к его приезду.       Почувствовав где-то за рёбрами тоненький укол совести, Мерл скинул-таки ботинки и отфутболил их в сторону прихожей. С совестью разговор короткий, — но старший Диксон даже не предполагал, что ею обладает.       Оба плюхнулись на продавленный диван, и Мерл бездумно уставился в телевизор. Дэрил поглядывал на его профиль поверх бутылки и всё ждал, когда, наконец, тот скажет хоть слово о своей пропаже. Когда перестанет делать этот блядский вид, будто ничего не произошло, будто не было этих полутора лет голого страха и одиночества в отцовской тени, будто бы братец просто сбегал за пивом в круглосуточный на углу.       Обида, бездонно-чёрная и раскалённая, клубилась где-то в животе. Вот же он, Мерл, собственной неприглядной персоной, почему он не может связать и двух слов в разговоре с собственным братом?       Он, честно, терпел. Но теперь, когда все семейные ритуалы окончены, было бы неплохо наконец поговорить.       Мерл, казалось, его настроя не замечал и не разделял. Сполз по спинке дивана, растопырив колени в старых спортивках, и — если не приглядываться — очень уж напоминал отца. Дэрила мелко передёрнуло, и наваждение спало. — Зацени, какая баба, — довольно сказал Мерл, тыча пальцем в смуглую девушку — по-видимому, участницу очередного из бесчисленных дебильных ток-шоу. — Фу, а вот эта страшная как смерть. — Ага, — бесцветно буркнул Дэрил. Женщины на экране для него выглядели одинаково кукольно и неразличимо. — Ты мне вроде хотел что-то рассказать. — Точняк. Ну, короче… Нихуя ж себе! — Вдруг прикрикнул он. — Вот это сиськи!       Сука.       Дэрил глубоко вздохнул, провёл ладонью по лицу, царапаясь о двухнедельную щетину. Успокоения это, понятно, нихера не принесло. — Ёб твою мать, Мерл, — процедил он.       Мерл беззаботно хохотнул. — Моя, и твоя кстати тоже, мамаша уже давно почила. Так что морду попроще сооруди.       Секунда. Телевизор заливисто рассмеялся голосом ведущего.       Секунда. С оглушительными стуком Дэрил поставил бутылку на журнальный столик.       Кажется, ещё одна, наполненная тишиной и прямым взглядом глаза в глаза братьев Диксонов. И Дэрил не выдержал. — Да пошёл ты нахуй.       И взлетел по лестнице на второй этаж, скрываясь в своей берлоге за хлопнувшей дверью. Горечью жгла горло обида, скреблась лапой по судорожно сжимавшимся мышцам. Дэрил упрямо поджимал губы, не позволяя себе плакать.       И тут же зло утёр наполнившиеся слезами глаза.       Каким же дерьмом была его жизнь, раз даже сейчас ему было спокойнее, чем в дни без Мерла.       Братец идиот, а одиночество — оно выедает медленно и терпеливо, кусок за куском раздирая его личность и растирая её по зубам. Дэрил ненавидел его. Ненавидел, потому что ничего так не обнажало его уязвимость, как одиночество.       Отдалённо заскрипела лестница. Раскинув руки в стороны и бездумно созерцая потолок, Дэрил считал каждую ступеньку.       Всего их одиннадцать. И на одиннадцатой ступени Мерл развернётся и пойдёт нахер.       В дверь стукнули. — Отъебись. — Ёпт, Дэрил, — Мерл задёргал ручку, но Дэрил предусмотрительно заперся. — Впусти, а, — и нарвавшись на молчание, наконец, выдавил: — Ну ты извини. Был неправ, каюсь, осознал и больше так не буду. — Клоун ёбаный, — буркнул Дэрил и отпер дверь.       И едва старший брат показался в проёме, как он запустил в него подушкой, вложив все силы в бросок. Снаряд попал точно в квадратную морду — и Дэрил хохотнул. — Мстительный засранец. — Заслужил. Давай, вещай уже.       И Мерл поведал обо всём, что началось с момента, когда он переступил порог кабинета психолога. В своей манере комментировал размер груди и задницы, не скупясь на похабные жесты и смешки, рассказывал, какая эта Дженкинс ярко-рыжая, и что ноги у неё красивые, стройные, и говорит она так строго и важно — выделывается, строя из себя не пойми кого. А на самом деле ведь даже пива с ним выпить согласилась!       И о том, конечно, как разукрасил табло своему соседу, защищая честь подружки. — Одного понять не могу, — хмыкнул Дэрил. — Как она тебя вообще терпела? — Пошёл ты, — миролюбиво отозвался Мерл. — Слушай, а ты бы с ней поладил. — Сомневаюсь, что смогу поладить с твоими друзьями, — вяло ответил Дэрил. — Не пизди-ка, малой, нормальные у меня друзья! Стив, например, отличный мужик. — Это тот, который толкал спайс школьникам? — Ну, а Дэннис? Который Косой. — Асоциальный мудень, лапающий официанток за задницы?       Мерл со вздохом оттарабанил пальцами по тумбе, вспоминая имена. — Эд? — Это не он, случайно, сейчас мотает за вооружённое ограбление? — Завали уже табло, — фыркнул Мерл. — Она другая совсем. Добрая, типа, вежливая, умная. Но своя! Вам бы встретиться… Завёл бы себе, наконец, нормальную девчонку, а то непонятно, на что тебе природой член дан. — Явно не для того, чтобы пихать его в сифилисных потаскух, — парировал Дэрил и криво улыбнулся.       Мерл, ничтоже сумняшеся, отвесил брату крепкий подзатыльник. Морщась от разливающейся от волос к шее горячей боли, Дэрил с широким размахом ударил Мерла подушкой.       Спустя несколько секунд гробовой тишины, Диксоны расхохотались. Мерл провёл по лицу ладонью и хмыкнул: — Ладно, сестрёнка, мир. Но патлы твои отрежу, пока спать будешь.

***

      Рыжая солнечная монетка лизнула горизонт, отражаясь в боковом зеркале. Мча по трассе, Беверли то и дело поглядывала на Мерла, боясь, что пропустит момент его гибели. Будто бы видела, как сидит у его головы смерть, как ласково гладит она коротко стриженную голову, отнимая силы, примеряя ему свежевырытую могилу. И она же кинет последний ком влажной земли, пряча взгляд. Пряча, потому что глаза у смерти — человеческие.       Деревья проносились мимо, покрытые мерцающей рыжиной, мелькали вышки и вились, расчерчивая абстракцией небо, провода. Пейзаж, можно сказать, романтичный, завораживающий остаточными мазками урбанизма на полотне дикой природы. Вот только Беверли упрямо смотрела вперёд и иногда, украдкой, в зеркало заднего вида, в компании ещё живого Мерла уже чувствуя себя тоскливо-одинокой. Собственные мотивы были ей непонятны, ощущались чужеродно, словно вложенные в голову кем-то другим. Стоило бы подумать о своей безопасности, но вместо это она везла в неизвестном направлении полумёртвого товарища, которого не видела уже лет семь.       Удивительное геройство, поразительная самоотверженность, невообразимая смелость. Прокручивая в голове эти мысли, осознавая их и свой идиотизм, Беверли едва ли не стучала зубами от ужаса.       Что она вообще собирается делать?       Здесь неподалёку, кажется, когда-то было озеро. Она вспоминала свой кемпинг: среди пик деревьев, щекочущих листвой горизонт, были тогда их палатки, и в этом озере они купались, полные всеобъемлющего счастья от жизни и молодости.       Всем сердцем Беверли надеялась, что лекарство от страшного вируса вот-вот будет готово. Что однажды утром она проснётся не от чувства голода, а разбуженная стрёкотом лопастей вертолёта. В минуты покоя воображала себя на чистой кровати — почти позабыла ведь, каково это, слышать запах выстиранного белья и спать в комфорте.       И что ужаснее всего — забыла о ежедневном мытье. Привыкала сквозь слёзы и остервенелое царапанье грязной кожи, за мыслями о выживании лелея воспоминания о душе и куске мыла. Было действительно гадко. Запах собственного пота, неуклонно растущие на теле волосы, ощущение грязных белья и одежды. Беверли, кажется, была готова променять всё на возможность по-человечески помыться.       Новый мир встретил её откровением кочевой жизни.       Беверли притормозила в пролеске, не заезжая в самую глушь — на местности она ориентировалась из рук вон плохо, — и обернулась. Мерл не просыпался всю дорогу, порой приглушённо стеная, бегал глазами под сомкнутыми веками и будто бы лишался красок. Агония перемалывала его наживую.       Холодный, скользкий червь страха извивался в кишках, и леденели руки, сомкнутые в кулаки. Она смотрела на едва живого Мерла, будто запоминала напоследок его образ, готовая прощаться. Беверли хотела по привычке запустить пальцы в густые волосы, сжать их у корней, как делала в минуты напряжения, но наткнулась на колкость сбритых кудрей и прерывисто выдохнула. Можно стоять здесь вечность, набираясь смелости, а можно, наконец, сходить к чёртовому озеру и намочить тряпок, чтобы сбить Мерлу жар. Это единственное, что она могла для него сделать, в бесконечной голой чаще не имеющая под рукой ничего более полезного.       Но страх всё же слегка притупился в дороге, отступил и стал белым шумом на границе сознания, уступая деловитой хозяйственности. Теперь ответственность за их жизни лежала на Бев, и перво-наперво стоило наконец дать Мерлу отдохнуть. Она открыла багажник и достала из большой матерчатой сумки несколько своих футболок и рубашек — хороших, дорогих когда-то. Мысли толкались друг о друга в голове, как набитый людьми автобус, но прочная нить почти гротескного ужаса связывала их вместе.       В отсутствие бога вселенная замерла на этой тяжёлой, финальной ноте человеческого величия. И прямо на глазах всё рухнуло в бездну.       Беверли оперлась о машину, веснушчатое лицо её перекосила гримаса. «Ну какого хера?..»       Из горла против воли вырвался сдавленный всхлип — и Беверли сдалась. Сползла на землю, судорожно зажимая рот, и надрывно заплакала. Ей было страшно — до одури и трясущегося тела, но прятаться негде, да и нельзя. Больше не скрыться за дверью собственной спальни, не сыскать покоя под мелодию из наушников, нет ничего больше. Нет — и Беверли к этому не готова. — Эй, — раздалось хриплое из машины. — Эй, док…       Проснулся. Жив ещё.       Спеша подняться, Беверли споткнулась и едва не влетела в салон. Мерл дышал мелко и тихо, но всё же шевельнул слабо пальцами руки в знак приветствия. — Как ты?.. — Бывало и хуже, — прошептал он, слабо улыбаясь. — Не реви. Выкарабкаемся. С тобой, — она вдруг замычал от боли, хватаясь за изувеченную руку, но упрямо продолжил, — С тобой, блять, Диксон… Диксоны так не подыхают… — Молчи, — нервно оборвала его Беверли. — Береги силы. — Не держи меня за долбоёба, док. Я вот-вот сдохну…       Мерл шептал это, но отчаяния на лице не было и следа. Сквозь мертвенный серый саван Беверли ясно прочитала на его лице печаль, а потому спросила прямо, не тратя драгоценного времени: — Что не так? — Даже, блять, не знаю, — хмыкнул он. — Я не… Я не об этом. Ну, не о руке. Если есть то, что я должна узнать, скажи сейчас, — настаивала она. «…пока не умер» решила не добавлять.       Мерл какое-то время помолчал, собираясь с мыслями. Дышал глубоко и тяжко, будто за каждый вздох отчаянно боролся. В конце-концов, не поднимая век, нехотя признался: — Я не один был. Эти, блять… Эти уроды бросили меня там, на крыше. Хренов коп со своей трусливой чёрной шавкой. Нас целая группа, но не это важно. — Он шумно выдохнул, готовясь сказать что-то неприятное. — В общем… В этой группе мой брат. — Дэрил?.. Он жив? — Спрашиваешь. Он же Диксон. Каким-то там вонючим трупакам Диксоны не по зубам, так и знай.       Беверли решительно поднялась. Взялась за ручку двери, чтобы её захлопнуть, но Мерл, неизвестно как сумевший привстать на локтях, остановил её. — Куда? — Тебя спасать, куда ещё, — улыбнулась она. — Это же, всё-таки, часть моей работы — воссоединять семьи, да? Я тебя запру, и не смей чудить. — Стой! Больная ты на голову, тебя же сожрут!.. — Приглушённые автомобилем крики Мерла не возымели пользы, упрямая докторша даже не повернула к нему головы.       Но где-то на дне, под гнётом боли и нарастающей горячки, Мерл ощущал благодарность. Даже если не справится, что ж, она пыталась ему помочь — просто так, потому что не хотела разделять их крошечную семью. Он попытался вспомнить, жертвовал ли хоть кто-то в его жизни так же, как жертвует она ради него, но воспалённая память отзывалась зияющей, фонящей пустотой.       Разве так бывает, чтобы ему, вшивому Диксону, помогали, вопреки его сложной натуре, не ожидая чего-то взамен? «Только не сдохни по дороге, док, не глупи», — думал Мерл, проваливаясь в очередное забытье.

      Беверли пошла, ступая мягко и крадучись. Вынула пистолет из-за пояса, как только отошла от машины, и крепко зажала его во вспотевших пальцах. Одеревеневшее тело двигалось неохотно, будто под кожей прятался проржавевший механизм. Но находиться рядом с Мерлом было физически невыносимо — от близости смерти живот скручивало болезненным спазмом и подкатывала тошнота.       Беверли вспомнила практику в больнице. Всё одно, если опустить детали, тяжёлое физически и морально, нашпигованное страданием и въедливым, по гроб жизни запоминающимся запахом спирта. Со смертью знакомство было крепким, практически братским, но в полевых условиях посреди грёбанного нашествия зомби ощущалось практически выдуманным.       И как же страшно; каждое мгновение было наполнено тысячей минут или секунда тянулась вечностью — толком не разобрать.       Под ногами тихо шуршала трава, и земля пружинисто отзывалась на касание кроссовок. Шла Беверли почти наугад, с волнением высматривая свои ориентиры и затравленно осматриваясь каждые несколько шагов: не мелькнёт ли среди стволов чьё-то тело и не потревожит ли птиц утробное хрипение незваного гостя.       До озера можно только дойти — впереди Беверли ждал участок бурелома, сквозь который едва могла пройти она сама, что уж говорить о машине.       Пистолет, намертво зажатый в скользких ладонях, на удивление хорошо успокаивал. Не имея ни малейшего опыта в стрельбе, Беверли почему-то была твёрдо уверена, что инстинкты возьмут верх над отсутствием навыка. Что всё будет хорошо.       Плохое, оно же, в конце концов, случается с другими, правда?

***

      К её собственному облегчению, дорога до озера и обратно прошла без происшествий. Пистолетом чисто по-детски хотелось воспользоваться, но Беверли постоянно напоминала себе — гораздо лучше, если он не пригодится.       Мерл умирал. Это было в его глазах, когда он тяжело размыкал их в моменты кратковременного пробуждения. В разом углубившихся складках на посеревшем лице, в каждой капле испарины на висках. В бормотании сквозь беспамятство, в котором отчётливее всего остального проскальзывало «Дэрил».       Беверли ещё несколько раз ходила смочить тряпки, обтирала Мерлу горящее лихорадкой лицо, шею, плечи, не решаясь дотрагиваться остального тела. Угасающий Мерл казался ломким и хрупким, словно любое прикосновение могло пустить по нему паутину трещин. Он больше не просыпался. Неестественный обрубок в том месте, где положено быть кисти, перетягивал взгляд на себя. Странно, неправильно манил смотреть и запоминать; и Беверли, не знавшая прежде такого искреннего и неприкрытого уродства, всякий раз поддавалась.       Уродливое привлекает сильнее, чем прекрасное. С красивым, в сущности, всё понятно: оно такое, каким и должно быть; но будто весь разум собирается в одних лишь глазах, стоит увидеть нечто неприятное.       В кресло напротив садились самые разные люди, здоровые и больные, некрасивые и невероятно очаровательные для тюрьмы, отчаявшиеся, озлобленные, несчастные. И на всех было своё уродство — у кого-то снаружи, у кого-то внутри. Беверли быстро насмотрелась на них, в потёмках чужого сознания лавировала изящно и умело. Всё это были просто люди разной степени ублюдства.       Но ни у кого из них не было развороченного куска мяса вместо руки и этого страшного предсмертного выражения лица.       В очередной раз возвращаясь с озера, держа в одной руке комок мокрых тряпок и в другой — пистолет, Беверли думала только об одном: как станет вдруг легко и ему, и ей, если вместо Мерла в машине окажется его труп. Это кажется правильным и справедливым, и всё встанет на свои места — она похоронит несчастного, сядет в машину и навсегда забудет о том, кто такой Мерл Диксон.       Не врач. Она не врач. Если… Когда Мерл умрёт, она не станет мучаться угрызениями совести. И без того сделала чертовски много для человека, который в глазах многих заслуживал бы смерти.       И каждый раз, к озеру и обратно, она убеждала себя, что этот — последний, и дальше будь что будет. Но решительность, с которой она рассуждала о выгоде смерти, давала трещину снова и снова, стоило ей снова столкнуться с взглядом из-под полуопущенных век и слабой ухмылкой не собирающегося подыхать Мерла. — Вернулась, — со странной интонацией отметил он, пока Беверли бережно проводила тряпкой по взмокшей шее. — А должна была уйти? — Это было бы ожидаемо… Вот ты уходишь, и у меня два варианта: снова дождаться тебя с этими тряпками или понять, что ты меня кинула и-и-и… сдохнуть здесь как собака, — Мерл хрипло засмеялся, обдавая лицо Бев запахом нечищенных зубов. Она скривилась и отползла вбок, переходя от шеи ко лбу. — Фу… — прошептала на выдохе. — Сама-то, — фыркнул он. Чуть помолчал, позволяя Беверли протереть остальную часть лица, и снова заговорил, на этот раз без веселья — на кону уже не дни — часы: — Что по еде? — Нормально, — сухо отозвалась она. Соврала, конечно. Остаток еды, а это всего несколько консервов, болтались в рюкзаке, а дальше — настоящее выживание, непредсказуемое и пугающее.       Мерлу нужно было немного подождать. Несколько жалких минут на грёбанной крыше, ставших враз тягуче долгими, словно капли мёда, от наполнивших их происшествий. Только их, и всё было бы так заманчиво по-другому…       Беверли отжала собственную рубашку, скрученную вместо тряпки. Качественный лён в бело-голубую полоску — даже сейчас она помнила, что это был магазин одежды в центре, и посоветовала её круглая и улыбчивая, как персонаж мультфильма, консультантка.       «К вашим глазам хорошо будет!» — И тянула уголки губ, подчёркивая румяные щёки под слоем тонального крема. На золотистом бейдже чернело вязью красивого шрифта её имя. Розалин.       Когда остаётся только помнить, даже самые незначительные воспоминания кажутся драгоценными камнями. И Беверли аккуратно спрятала ещё одно в шкатулку памяти, возвращаясь к реальности. К реальности, в которой нет ни магазинов, ни Розалин, а есть изнывающий от боли Мерл и лес, в котором они оба, скорее всего, и сдохнут. — Ты уверена? — шёпотом от накатившего бессилия уточнил Мерл. Прикрыл глаза, позволяя Беверли снова промокнуть его лицо. Ему не понравился её тон, нарочито небрежный, беспечный, будто в рюкзаке у неё хренов рог изобилия, и самая большая их проблема — нещадно припекающее солнце да раскалившаяся от этого машина. — Я схожу поискать ещё… — уклончиво отозвалась она. — Сейчас закончу и пойду. — Значит, нихуя у нас нет.       Беверли не ответила, только плотнее сжала сухие губы. На её сосредоточенном лице, так близко к нему, Мерл мог бы сосчитать каждую веснушку, если бы, разумеется, не изнемогал от нарастающей лихорадки. Медной шапкой переливался ёжик её рыжих волос, подсвеченный полуденным солнцем, строгие голубые глаза намеренно избегали его взгляда.       Мокрая тряпка его не вылечит, это ясно. Беверли наверняка сама не знала, что ей делать, доставала из памяти образы далёкого прошлого, в котором мать сбивала компрессом температуру заболевшей дочери. Заботилась, насколько хватало куцых сил. Намеренно не говорила о том, насколько это всё чертовски жалко и бессмысленно — проще пальнуть ему промеж глаз, а следом и себе в висок. Потому как её эфемерная борьба за собственную жизнь — не более, чем потешное размахивание руками со дна выгребной ямы. — Пиздец, как хочется курить… — Ты веки едва поднимаешь, — отозвалась Беверли, продолжая методично собирать пот с широкого плеча. — Помоги, а. Не будь куском дерьма, мне скоро подыхать. — Заткнись, Мерл. Ты не сдохнешь, я тебе помогу. — Блять, чем? Мокрыми тряпками? — злясь, хрипло выплюнул он. — Сама ты дальше озера даже не сходишь, потому что тебя сожрут. Господи, ну какая же задница…       Беверли умолкла. Она стояла на коленях со стороны его головы, поэтому выражения её лица Мерл видеть не мог. Но ответ пришёл быстро.       В губы ему упёрся сигаретный фильтр, а сама Бев с безнадёжным видом склонилась над ним с зажигалкой. — Валяй, герой.       Сигаретный дым постепенно наполнял салон. Беверли время от времени затягивалась тоже, и два их серых клуба, переплетаясь, мягко разбивались о крышу. Каждый серый клубок — очередная надежда на спасение.       Переживания их больше не волновали. Вместо них в ослабевших разумах синхронно билось, как единое сердце, смирение.       Они проиграли.

***

— Всё, дальше не проедем.       Сказав это, немногословный Шумперт постучал по кузову снаружи, и пикап, съехав в траву, остановился. Винтовку, которую он чистил всё время поездки от невыносимой скуки, закинул на плечо и ловко перемахнул через борт. Тяжёлое тело выбило из земли клуб пыли — он встрепенулся вокруг солдатских ног и вновь безмятежно расстелился по просёлочной дороге. Следом за ним, кряхтя, спрыгнул Цезарь; захлопнув водительскую дверь, с битой в руках показался Тим. — Стрелок, в чём дело? — Резкий голос Губернатора рассёк воздух.       Шумперт невозмутимо махнул рукой вперёд, туда, где начиналась густая кромка лесной чащи. — Там не проедем. Пешком сподручнее будет. — Объехать нельзя? — Полдня потеряем, не меньше. Дальше за лесом отрезок шоссе и черта города, часа за два дойдём, — пояснил Шумперт. — Ну, приятель, как скажешь, — легко согласился Губернатор. — Идём быстро и тихо, в бой вступаем только в самом крайнем случае. Работаем ножами, винтовки привлекут ещё больше кусачих. Много их на шоссе, а? — Вряд ли, — подал голос Цезарь. — Они наверняка в городе кучкуются. В центр нам лучше не соваться. — Хуйня, — сплюнул Тим, играясь с металлической битой. — Главное, лес пройти. А дальше хорошо пойдём, если тупить не будем. — К тебе это в первую очередь относится, понторез, — молниеносно среагировал Цезарь.       По маленькому отряду прокатилась низкая, бархатная волна смеха. Даже Тим хмыкнул, качая головой. — Вперёд, — скомандовал Филипп.       Шли споро, слаженно общаясь между собой жестами и огибая ходячих метров за тридцать. Они вчетвером уже давно сработались — безоговорочно слушались Губернатора и больше походили на бесшумных убийц, чем на свору придурков с пушками, какими бывали вне заданий. Марать руки почти не пришлось, лишь несколько раз с глухим стуком ходячие падали от точных ударов в голову.       Солнце садилось, заостряя верхушки деревьев. Как мозаика, сквозь листья просвечивало рыжеватое небо, и густела по бокам тень, ждущая ночи. Из чащи нужно выбраться дотемна — это понимали все. Шумперт, то и дело поглядывающий на карту, уверял их, что идти осталось меньше получаса.       И действительно, бесчисленная шеренга стволов редела, становилось немногим светлее. Продираясь сквозь кусты и смахивая с себя клещей, Цезарь прислушивался к звукам вокруг. С самого начала катастрофы леса, как один, изменились, затихли. Не скакали с ветки на ветку юркие белки, не вились меж деревьями змеи, молчали птицы. Природа стала гнетущей, могильно-тихой. В ней исчезла когда-то кипящая разнообразием жизнь — и всё вокруг будто окаменело, подёрнулось болезненным налётом. Где-то там, под этим слоем, она наверняка ждала своего часа, но сейчас молчала, потеснённая мертвецами.       «Как в склепе». — Цезарь дёрнул плечом, смахивая леденящее наваждение. — Сейчас к озеру выйдем, — предупредил Шумперт, но Тим тут же шикнул на него, прижимая к губам кривой палец.       Увидев сигнал от Губернатора, Стрелок вскинул винтовку и вгляделся в прицел. Почти сразу среди серо-зелёной массы он уловил рыжий проблеск. Человек? А может, просто лисица вылезла на водопой? — За ним, — одними губами скомандовал Филипп.       Долго гадать не пришлось. Спустя двадцать шагов на полусогнутых ногах они могли наблюдать, как на берегу копошится щуплый пацан. Тихо плескалась вода. Мылся, что-ли?       Он не замечал слежки, глубоко погружённый в своё нехитрое дело. Поднял из воды рубашку и как следует её отжал, после чего закинул на плечо. Мелкий, огненно-рыжий. Паренёк обернулся, и лица отряда вытянулись, словно в слаженной актёрской игре — не пацан, бритая девка! — Во дела, баба… Только больно уверенная, — процедил Цезарь. — Она точно здесь не одна. — Очевидно. — Кивнул Губернатор. — Идём следом. Она сама выведет нас к их стоянке. — Она вооружена, — сообщил Шумперт, всё ещё не отводя глаз от прицела. — Пистолет за поясом. Больше вроде ничего. Стрелять небось не умеет, только комаров пугает…       Губернатор твёрдо произнёс, поднимая ладонь: — Не нарываемся. Надо узнать, сколько их. Если заметят, в бой не лезем, сначала переговоры. Начнут стрелять — убиваем, весь скарб в машину. За ней.

***

      Беверли торопливо шагала к машине. Сгущалась ночь, и если она заплутает, точно нарвётся на мертвеца. Тут уж стреляй, не стреляй, всё одно. Воздух становился прохладнее, забирался под футболку и лизал краснеющие уши. Руки после холодной воды сводило до судорог, мышцы ног, измотанные до предела, тянуло тупой болью, но она упрямо шагала вперёд, стараясь думать о Мерле, а не об усталости. — Привыкай, — бурчала Бев себе под нос. — Лучше так, чем быть съеденной заживо. И Мерл без тебя подохнет… Лишь бы только не упёрся куда-то, с него станется.       Едва сквозь частокол показалась знакомая опушка, из кустов прохрипело: — Стоять, красавица.       Сердце ухнуло в желудок. Беверли потянулась к пистолету, но голос опередил: — Даже не думай. Башку прострелю нахуй. — Кто здесь?.. — жалобно проблеяла она, затравленно озираясь. Кто вы? — Медленно положи пистолет на землю. И тряпки тоже. — Я не могу… У мен-ня, у меня друг там… он болен, мне надо…       Губы не слушались, тяжело разъехались, разбивая лицо гримасой. Беверли боялась вдохнуть — о сопротивлении она перестала думать сразу же. Пусть заберут, только не… не…       Нет-нет-нетНЕТ-НЕТНЕТНЕТНЕТ НЕТ ПОЖАЛУЙСТА

Н Е Т

— Не надо! — завопила Беверли и отшвырнула вперёд тряпки. Следом полетел пистолет, а сама она присела, зажимая голову руками.       Как бы ей хотелось, чтобы вдруг показались мертвецы! Отвлекли людей, позарившихся на её смехотворные пожитки, возможно, дали бы возможность бежать, сами того не ведая…       Кусты зашуршали, а в следующее мгновение рот ей зажала тяжёлая мужская рука. Кожу на шее томно лизнуло лезвие. — Совсем ебанутая? — неизвестный зашипел ей на ухо. — Не вздумай орать, иначе на ремни пущу.       Беверли его почти не слышала. В ушах шумела кровь, вытесняя все остальные звуки, воздуха под ладонью совсем не хватало. Всё тело отчаянно требовало сделать вдох — неважно, какой ценой, и она вцепилась в крупные пальцы.       Темнеющее небо дробилось осколками и плыло. Только теперь она поняла, какой безопасной была её работа. Сейчас — другое. За дверью не ждёт готовый ко всему коп, а нож упирается прямиком в горло. — М-м-ф… — Идиот, ты её сейчас придушишь, — недовольно одёрнул другой. — Это же девчонка, что она тебе сделает?       Беверли закивала, подтверждая слова незнакомца. — Без фокусов, рыжая.       С первым жадным глотком воздуха мир обрёл прежнюю чёткость. Никогда ещё вдох не казался таким желанным и драгоценным, как сейчас. — Кто вы? — прохрипела она, наблюдая, как один из мужчин подбирает её пистолет. — Пока ты хорошо себя ведёшь, мы твои друзья.       Говоривший без страха подошёл почти вплотную, хмуро изучая дрожащую Бев. Глаза под пеленой слёз резали голубизной даже в полумраке наступающей ночи. Красивые, цепкие глаза, несмотря на плещущийся в них животный страх. — Где твоя группа? — приятным голосом спросил он. — У меня нет группы… Нас двое, — выдавила Беверли, делая полшага назад.       Пусть они уйдут, пусть уйдут! Что она может им дать?       Ответ, напросившийся сам собой, заставил её инстинктивно обхватить себя руками, скрывая грудь. — Вы же не будете… — Нет, — мягко произнёс мужчина. — Не будем. Нас куда больше интересует, что ты делаешь здесь одна ночью? Где твои люди? — Мой друг, он ранен… Очень сильно. Ему срочно нужна помощь, иначе он погибнет. И я вместе с ним, — уже тише добавила она. — Насколько сильно? — Ему пришлось ампутировать себе руку, — пробормотала Беверли, чувствуя, что снова начинает плакать. Может, они помогут?.. — Как тебя зовут? — спросил мужчина, показательно медленно вешая автомат обратно на плечо. Дескать, безоружен, не бойся.       Но не бояться на получалось. За спиной стояли ещё трое — и они свои пушки убирать не торопились. — Беверли. — Отведи нас к своему другу, Беверли. Возможно, мы ещё успеем ему помочь. — У вас есть врач? — Голос стал чуть твёрже. — И очень хороший. Он поможет твоему другу, если мы успеем довезти его.       Колебаться времени нет. Либо она доверится хорошо одетым незнакомцам, либо здесь же и умрёт. А умирать было ещё страшнее, чем жить, пусть даже и так.       Она решительно кивнула. — Здесь недалеко.

***

      Мужчина развернул карту, крупным пальцем указал место их нахождения среди пёстрых линий и пятен. Беверли уверенно ткнула в линию шоссе и повела палец вверх: — Вот по этому шоссе через пятнадцать минут езды будет поворот прямо в лес. На карте его нет, но мы с друзьями часто там срезали… раньше. — Она проследила, чтобы один из мужчин пометил правильное место. — Пешком мы его не унесём, я смогу довезти его до вашей машины. — Я поеду с тобой. — Голос высокого мужчины был негромким, но Беверли поняла сразу — среди них он явно лидер. И это не предложение, а приказ.       Она невольно засмотрелась, высматривая в каждой мимической морщине одной ей понятные детали. Цепкий взгляд, тонкая линия рта, плавные и уверенные, почти грациозные движения. Он бесспорно был красив, но выражение его лица по-настоящему ужасало. Беверли повидала таких слишком много, чтобы позабыть. С ним стоит быть осторожнее всего, это ясно, как день. — Хорошо, я понимаю, — кивнула Беверли. — Вот и отлично.       Она вновь вернулась взглядом к своей машине. Из неё лишь едва был виден затылок Мерла, но даже это приносило спокойствие. Она всё сделала правильно.       Пока остальные мужчины негромко переговаривались в стороне, изучая карту, главный обратился к Бев, то и дело поглядывая на Мерла. — Твой муж? — Нет, нет… Мы друзья, наверное… Долгая история, — неловко отозвалась Беверли. — Буду рад услышать её, когда мы окажемся в Вудбери.       Что-то в его тоне подсказывало, что утаить подробности их с Мерлом взаимоотношений не выйдет, и приглашение на разговор — всего лишь попытка сгладить углы. На деле же её ждёт настоящий допрос, это ясно. — Он выглядит сильным, — успокаивающе добавил мужчина. — Я почти уверен, что всё образуется, и вы станете новыми жителями наших надёжных стен. Поедем.       Сжимая во вспотевших ладонях руль, Беверли мчала по закутанному во мрачную шаль шоссе, надеясь лишь на одно — что принятое ею решение окажется верным.