О том, как Вадим Исаев слепо и всецело принадлежит Лизоньке Островской
13 мая 2024 г., 06:30
Вадим, освещенный лишь желтовато-теплым светом настольной лампы, оживленно рассказывал о фильме, который недавно посмотрел с Королевым, а Лиза всеми силами пыталась понять, кто такой Джон Крамер и изумленно касалась своих приоткрытых губ, когда сюжетные повороты особенно её пугали. Она не любила фильмы ужасов, да и фильмы, как развлечение, в обще-то тоже — предпочитала им книги и, как бы ни подшучивал брат, мультфильмы, находила в них душевное спокойствие и пряталась, когда было особенно грустно.
— Какой кошмар… — Резюмировала Лиза, дослушав рассказ до конца. Ей не нравилось даже словесное описание картины, вот только слушать Вадима, такого увлеченного, заинтересованного, живого, ей очень даже нравилось.
— Почему?.. — Как-то очаровательно наивно произнёс парень, всей душой влюбленный во всякую кино-дрянь в лице расчлененки, крови, грязи, неприкрытой пошлости и страха.
— Не знаю, просто у меня мурашки по коже от таких фильмов! — Лиза протянула ему руку, демонстрируя россыпь не сишком-то и приятных мурашек.
В комнате было темно, освещала их лишь небольшая настольная лампа, так очаровательно поблескивающая темплым-теплым светом на волосах Лизы и её хрупких плечиках. Взгляд Исаева так и скользил по ней, собирал тёплые отблески и оторваться никак не мог. Отдал бы в эту минуту все на свете, все, что есть у него, даже собственное сердце, лишь бы коснуться влажными, горячими губами её бархатистой кожи. Лишь бы покрыть шею россыпью бесстыдных, жадных поцелуев. Вадиму казалось, что он сошел с ума. Бесповоротно и окончательно.
— Тогда не буду тебе о них рассказывать. — Усмехнулся Вадим и коснулся тёплой ладонью протянутой руки.
— Спасибо! — Засмеялась Лиза. — Мне было интересно, правда. Только иногда противно… — Она очаровательно сморщила носик.
Печаль и скулящее сердце, наконец, унялись и Лизонька больше не думала ни о брате, ни о матери, ни о незнакомой девчонке, смех которой, казалось, намертво отпечатался в памяти. С ним было совершенно по-особенному тепло, казалось, что они знают друг друга вечность, хотя просто случайные люди, случайные одноклассники, случайные одинокие сердца, случайно встретившиеся взглядами тогда — в прохладе начавшихся зимних каникул.
Лиза и Вадим, кажется, обсудили все и всех на свете, парень успел даже прикончить остаток сигарет в отцовской пачке, а стрелки часов давно перевалили за четверть третьего ночи. Музыка на этаж выше, наконец, утихла, а телефон все предательски молчал — он, казалось бы, родной брат — даже не позвонил, даже не узнал, как Лизонька, где она и когда собирается домой.
— Да забей на него хер. — Вадим чутко заметил, что она все поглядывает на молчаливый экран телефона. — Оставайся здесь. До обеда все равно никто не придёт. — Пожал он плечами, а Лиза в ответ лишь мотнула головой.
В душе бушевала горькая детская обида, пусть Никита думает, что она все еще там — на холоде ночного января. В душе ещё теплилась надежда быть важной, трепетной и нужной.
— Спасибо, с тобой очень здорово, но… — Островская совсем не знала, что сказать, её внутренний ребёнок, такой нежный и беззащитный, словно бился о стекло. — Мы увидимся на выходных? — Лиза отчетливо услышала, как на этаж выше хлопнула дверь и проснулся лифт. Заскрпел, заскрежетал ржавыми троссами, унося из квартиры остатки веселья и, кажется, любви.
— Конечно увидимся. — Вадим был готов абсолютно на все, что она скажет. Она не была его, вот только он слепо и всецело принадлежал ей.
— Спасибо… — Шепнула она ему на ухо, обнимая Вадима крепко-крепко. — Я пойду, ладно? — Лиза отстранилась и кокетливо взлохматила его волнистые волосы, слегка, едва-едва ощутимо сжав их у корней, царапнула ногтями кожу. Этого мимолетного, безобидного действия хватило, чтобы краешки ушей Исаева вспыхнули огнём, а искорки сознания заплясали с новой силой.
— Провожу. — Он совершенно точно бросился бы её провожать, даже если на другой конец Москвы, даже пешком, даже в жуткий снегопад.
Островская ушла, чудесным образом оставив в комнате свой приторно-дурманящий аромат, выдворить его не получилось, даже открыв окно, даже закурив сигарету из заначки между учебником физики и химии, которые в школе появились лишь единожды. Вадим глядел в поблескивающий холод ночи, жадно хватая ледяной воздух из открытого окна. Заболеть он не боялся, стремился лишь унять колотящееся сердце и горящие щеки.
И как умудрился так влюбиться?.. Он не понимал. Единственное, что входило в рамки его понимания — Лиза круче всех, кого он знал, даже круче тех сомнительных и самодельных сигареток, что притащил в курилку однажды одноклассник Вовец, которые неслабо ударили в голову и долго-долго не отпускали, буквально колошматя сердце неописуемым счастьем.
☆
Утро понедельника, казалось, становилось неизменной традицией, по крайней мере Вадим, поднимаясь на этаж выше, представлял его так: он, как хороший мальчик, ждёт её в гостиной, а она, в свою очередь, очаровательно торопится, уже неизменно опаздывая. Ошибался. — Привет! — Дверь ему открыла Лиза, на удивление, почти окончательно собранная и даже с маняще сияющими от малинового блеска губами, который она неизменно наносила перед выходом. — Привет. — Отозвался Вадим, захлопнув за собой дверь. — Удивлён. — Отозвался он, усмехнувшись, и, окинув ее изучающе-восхищенным взглядом. — Чему ты удивлён? Лизонька чуть приподняла голову, отведя подбородок в сторону, на нежную кожу легли прохладные капельки духов, отозвавшись мурашками. Вадим, горячо влюбленный, жадно ловил эти мимолетные, казалось, такие незначительные мгновения, засмотрелся на поблескивающую кожу, рвано выдохнув. — Вадим! Ты не выспался? — Лиза взглянула на него, прищурившись. — Не расслышал твой вопрос, короче. Я это… Задумался. — Сморгнул он наваждение. — Повторяю: чему ты удивлён? — Время 8:20, а ты не бегаешь, не собираешься. — Усмехнулся он и для верности хлопнул себя по карману чёрного бомбера, проверяя на месте ли сигареты. — Ты не видел изменения? Литература первым! Лизонька закончила свои сборы, покрутившись перед зеркалом. Отбросила назад волны локонов и была безмерно довольна собой. Особенно была довольна, видя в отражении существенно возвышающегося за её спиной Исаева, она едва доставала до его плеч и ей это безмерно нравилось. — Понял. — Кивнул он, а сердце занервничало, затрепетало: привычные объятия при встрече в это конкретное утро обошли его стороной. — Ты готова? В ответ она лишь кивнула, а Вадим вышел перед ней, вызывая лифт, дожидался, пока она справится с ключами. — Поедем в темноте? Здорово! — Очаровательно хихикнула Лиза, заметив, что лифт приехал, приглашая в темноту, виновницей которой стала безжалостно разбитая лампочка. — Не то слово — здорово. — Вадим зашёл первым, встав в свой излюбленный угол. Небольшая кабина освящалась лишь крохотной циферкой на подожженной не единожды пластиковой кнопки, это позволяло Лизе хоть чуточку видеть силуэт, лениво прислонявшийся к стенке. — Какой-то ты угрюмый. Всё нормально? Кажется, ночью Лиза прекрасно слышала, как на этаж ниже отца Вадим сперва выдворил насильно из квартиры, а затем едва не спустил с лестницы. Слышала слезы матери, слышала проклятия отца, глупо пытавшегося пробиться обратно в квартиру, колошматя по двери ногами, не скупясь на оскорбления и гадкие проклятия. На её переживающее ночное сообщение он не ответил и девушка решила более не навязываться. — Да там это… Нормально все, короче. — Вадим Натянул на себя подобие короткой улыбки. — Если захочешь — расскажи. — Островская не была рьяной любительницей залезать в чужие сердца. Лизонька подошла к нему ближе и обняла, прижавшись щекой к груди, демонстрируя, что ей, действительно, не безразлично, что там в глупом сердце Вадима Исаева. В ответ он лишь улыбнулся, погладив тёплой ладонью волны волос. Эти жалкие секундочки, пока лифт старается из последних сил, казались целой сладкой вечностью, Лиза не торопилась разомкнуть объятия, а Исаев был этому безмерно счастлив.☆
До начала урока оставалось всего ничего, а на крыльце все так же толпились старшеклассники, разделённые на небольшие группки, что совершенно не торопились успеть до звонка, а беспечно болтали, неизменно куря. «Исаев!»: окликнул парня знакомый задорный голос Королева. Вадим присоединился к товарищам, а Лиза, особенно не заинтересованная в праздном общении на холоде и в сигаретном дыму, поспешила скорее в тепло школы. — Ну че ты? Всадил ей уже? — Горяев похабно усмехнулся, смотря вслед удалившейся Островской. Королев, сидевший на хлипкой перекладине крыльца, едва ли не подавился сигаретным дымом, с опаской глнянув на Исаева. Они были достаточно близки, настолько, что обычно закрытый Вадим, поделился своей тайной и очаровательной влюбленностью в откровенной ночной переписке, разгоряченной отцовскими запасами с высоким грвдусом. Прекрасно знал, что тайное, переданное Серёге, таковым и останется. — Че? — Молниеносный взгляд, полный агрессии, однако последний шанс опрмниться, забрать слова назад, оправдаться. — Трахнул ее, говорю? Ахуенная же! — Горяев, от чего-то чрезмерно уверенный в себе, так и не понял предостережения, блеснувшего во взгляде товарища. — Ещё раз у меня такую хуйню спросишь про неё, без зубов останешься, короче. Понял?! — Сильный толчок в грудь остепенил Горяева в своих экстра-высказываниях. — Ты че, Вадь?.. — Удивился товарищ, мотнув головой, в попытках унять чёлку, что так и наровила сползти в глаза. Он в знак примирения поднял ладони. — Ниче. Ты меня понял, блять, или нет?! — Вспыхнувшую агрессию, которая давненько не находила выхода, казалось было не унять. Очередной крайне сильный толчок в грудь едва ли не сбил Горяева, чьи нежные руки не бывали ни в конфликте, ни в драке, с ног. «Понял…»: лишь промямлил парень, заметно испугавшись. Связываться с Исаевым, тем более в подобном ключе, совершенно не хотелось. Крупиц поддержки в глазах Королева и Фаликова не нашёл, лишь искры предвкушения красочной драки, а что более точно — избиения жалкого, лежащего на холодном крыльце и, вероятно, ноющего. — Сука ты, Горяев. — Сквозь зубы Исаев сплюнул прямо в ноги товарища, демонстрируя полнейшее пренебрежение. — Не бей — убивай! — Раздался за спиной Исаева задорный голос Епифанова с привычной ухмылкой и шапкой набекрень. — Здаров! — Протянул он руку Королеву, устроившись рядом с ним, рукопожатием с Фаликовым побрезговал. — Привет. — Отозвался Серёжа и крепко пожал теплую протянутую ладонь. — Че вы? — Сейчас Горяев пизды получать будет. — Задорно подметил Фаликов. — Вадя, победишь — рубль дам. — Усмехнулся Епифанов, однако с горечью подметил, что запал в глазах Исаева иссяк. — Да ну его нахуй. — Исаев мотнул головой, посчитав, что марать руки сейчас не очень-то и хочется, главное, что он понял — Горяев и рта не откроет больше в сторону Лизоньки, по крайней мере в присутствии Вадима. Этого было достаточно. Избиение лежащего, поджавшего трусливо хвост, никогда не радовало Исаева, вот живая драка с остервенением, кровью — едва ли не любовь. Грязная, страшная, на грани — то, во что Вадим радостно влипал, компенсируя душевную боль и унимая скулящее сердце. — Эх ты, скинхэд-скинхэд. — Епифанов взлохматил голову, подошедшего к нему Вадима, и поделился активно тлеющей сигаретой. — Ты че ещё не лысый? — Илья, со свойственной только ему проницательностью, давно заметил, несущуюся со скоростью света, радикализацию и явно расистские взгляды. — Да иди ты… — Вадим весьма грубо отбросил руку товарища со своей макушки и несколько раз шлубоко затянулся сигаретой. Затушил её о перекладину крыльца и удалился в тепло школы, угрюмо сунув руки в карманы. — Быдло, блять… — Выдохнул Горяев, едва-едва слышно проговорил и, наконец, пригладил разбушевавшуюся чёлку. В раздевалке было шумно и людно: небольшое помещение, огорожденное, словно в зоопарке, витиеватой решёткой явно не было рассчитано на столь многочисленную и разношерстную публику. Вадим спешно стянул с себя бомбер, повесил его на крючок и поспешил удалиться, нетерпелось хотя бы оказаться рядом с Лизонькой. — Слышь, Исаев! — Раздался голос Шутова с явной издевкой. «Да сука, вы меня все, нахуй задрочить сегодня решили?!»: Вадим раздраженно вскинул голову и предпочёл игнорировать парня. Окинул его полным презрения взглядом и собрался выходить из раздевалки, однако Шутов приградил дорогу. — Че тебе? — Парень скрестил руки и чуть вскинул подбородок, смотрел холодно и высокомерно. Стальной отблеск не предвещал ничего доброго. — Поздороваться решил. Доброго утра пожелать, типа того… — Мерзковато хохотнул Шутов и пихнул товарища локтем, явно на что-то намекая, явно приглашая посмеяться. — Иди нахуй. — Отрезал Исаев, демонстрируя нежелание праздно беседовать. — У нас сегодня вот доброе утро было! — Подмигнул Шутов, а голос его звучал с явным нотками злорадства, издевки. — Хочешь покажу? — Я хочу, чтобы ты от меня отъебался. — Смотри, братан, какая красота! — Игнорировал Вадима взлохмаченный паренёк и что-то защелкал в телефоне. — Узнаешь? Шутов протянул ему телефон, на котором красовалась бесстыдная фотография, сделанная не менее бесстыдно: незаметно, исподтишка кто-то из шутовской шайки сфотографировал Лизу, ничего не подозревающую, поднимающуюся по лестнице. Парень омерзительно заржал, не подозревая, какую ошибку совершает, фотографируя девушку, незаметно щелкнув камерой под юбкой. — Пиздец тебе. — Сквозь зубы процедил Вадим, ответ не заставил себя долго ждать. Телефон полетел на холодную плитку, а ярость, копившаяся в душе Исаева, наконец, нашла выход. Тяжёлый кулак молниеносным точным ударом оказался на носу Шутова: раздался характерный хруст, а кровь, что окропила пальцы Вадима, вызвала на губах неподдельную улыбку. Завязалась драка, такая, что и была нужна Исаеву: жестокая, практически равная, нечестно и совершенно искренняя. Разнимать сцепившихся никто не спешил, напротив, окружали их теперь щелчки телефонных камер, подначивания и вскрики образовавшихся «болельщиков». Охранник, по обыкновению, курил в своей коморке, стыдливо выпуская дым в щель окна. Лидировал в схватке Вадим, единственному неравнодушному — Тимуру Задоеву — удалось оттащить его ровно в ту минуту, когда тяжёлый ботинок вознесен был над лицом лежащего, поверженного Шутова. — Успокойся! — Кричал Тимур, сжимая, так что руки оказались прижатыми к телу без возможности выбраться, изо всех сил брыкающегося Исаева. — Вадим, успокойся! — Да отпусти ты, сука, меня! Вырывался Исаев, попутно пытаясь зацепить ногами, да посильнее, поднимающегося Шутова. Вскоре запал утих, понял — вырываться бесполезно, поэтому выдохнул и ледяным тоном повторил, чтобы Задоев его немедленно отпустил. Тимур, наконец, послушался и ослабил хватку, убедившись, что одноклассник хоть чуточку успокоился. — Животное, блять! — Парень несильно пнул Шутова, который почти поднялся, в грудь, чтобы тот стыдливо упал назад на холодный пол. — Подойдёшь к ней — убью, нахуй! — Исаев от души плюнул на его голову сквозь зубы. — Вадим… — Окликнул его Задоев. — Да пошёл ты!.. — Исаев пихнул его плечом, удалять в туалет, чтобы привести лицо хоть в сколько-то приемлемый вид. Парень наскоро умылся, зашипел, коснувшись разбитой губы. Однако был весьма доволен: уровень зашкаливающей злости от отца, да и в целом, наконец, упал, душа успокоилась, еще и девушка, в которую он пылко влюблён, отомщена. Вот только знать ей об этой постыдной фотосессии не стоит. Только 9:15 — значит, ещё можно безболезненно завалиться на урок, подметил Вадим, взглянув на часы. Харя, как прозвали учителя по литературе и классного, ко всеобщему разочарованию, руководителя, учащиеся 10А, поворчала, но все же пустила Исаева в класс. Лиза, которую Мурзенко на своих уроках посадила с Вадимом для его мотивации, взволнованно взглянула па парня, что, по обыкновению, вальяжно, громко и весьма развязно грохнулся на стул. — Ты как?.. — Шепнула она Вадиму, коснувшись плеча. — В норме. — Улыбнулся он. Единственное, о чем он переживал — узнает ли, осудит ли его Лиза, но она, кажется, лишь искренне беспокоилась за. Было приятно, а фотография, эта чёртова фотография, все не выходила из головы. Поделать с собой Вадим ничего не мог, как бы ни старался унять волны наваждения. Как бы ни старался, в сознании вспыхивали ножки в чёрных колготках, эта дурацкая юбка и… Исаев шумно выдохнул, а краешки ушей вспыхнули огнём. Жуть, как стыдно, а она даже не догадывается, какие мысли атакуют его несчастную голову, когда Мурзенко вещает о каком-то преступлении и каком-то наказании. Даже не догадывается, но так тепло прижимается плечом к плечу, так очаровательно задумчиво крутит на пальчике локон ароматных волос. Сидит так близко-близко, буквально обжигает, касаясь коленочкой в этих чёртовых чёрных колготках, ноги Исаева. Даже не догадывается, а изредка поглядывает в окно, поворачиваясь, откидывая волосы. Даже не догадывается, рисуя на полях тетрадки цветочки, чуть наклонив голову, обнажая хрупкое плечико и шею. Даже не догадывается, что в эту минуту Вадим Исаев сходит с ума, не в силах найти себе удобного места. — О чем задумался? — Шею, погрузившегося в мечтания Исаева, обожгло скользнувшим дыханием Островской, что наклонилась к нему. До звонка оставалось несколько минут, а Мурзенко погрузилась в беседу с Ахмаметьевой, буквально за уши вытягивая ответы на элементарнейшие вопросы. — А? — Вздрогнул парень, сморгнув остатки сладких мыслей. — Да ни о чем, короче… Просто… Не бери в голову. Лиза хотела было включиться в беседу, однако на вдохе ее прервала хлопнувшая за спиной дверь — кто-то вошел. Островская инстинктивно повернулась и не обнаружила ничего слишком интересного: на пороге стояла весьма симпатичная, будто светящаяся изнутри, девочка с копной огненно-рыжих волос, которую Лиза видела впервые. Класс оживился, рассыпался в жарких приветствиях и разбежался шепотком. — Не рано ли ты, Будилова? — Валентина Харитоновна многозначительно указала на настенные часы. — Валентина Харитонна, у меня маршрутка сломалась. Можно сесть? Ещё два урока впереди, я ничего важного не пропустила! — Голос показался отдаленно знакомым. — Ну ты не умничай, Будилова, ну не умничай! На место садись, будешь отвечать на следующем уроке. «Будилова, а ты сегодня возбудилова!»: Раздался голос Горяева и в уши Островской вонзился тот самый смех, что она слышала из комнаты брата. Тот самый смех, который, казалось, намертво отпечатался в подкорке. «Быть не может…»: в душе больно похолодело, а по спине пробежались неприятнейшие мурашки. Сомнений не осталось — класс постепенно наполнится приторно-тошнотворным запахом клубники. Клубники, которая в тот пятничный вечер вперемешку с сексом, нанесла по сердечку Островской крайне болезненный удар.
