О том, как сердце Вадима Исаева разбилось вдребезги

март 2010/ нет никого хуже, чем я

      Прохлада хлипких перил впивается в живот: Вадим лениво свесил руки, смотря вниз. В одной зажимает сигарету, в другой — тетрадный листок. Держит его, сам не знает зачем. Горяев вручил, сказал — контрольная параллельного класса, а Исаев чрезмерно загнанный роящимися мыслями. Держит и все, не удосужившись и взглядом пробежаться по корявым спешным строчкам.       Искренне не понимал, что чувствовать, а если и чувствовать — что со всем, разрывающим, испепеляющее изнутри, делать. Лизоньке-то, в отличие от него, и переживать не о чем: веселится, растворилась в этих дурацких репетициях, а от разговора ускользает.       Не покидало ощущение, что вспыхнувшее между ними совершенно ничего не значит — фикция. Как бы ни старался, не умел бороться со своим глупым сердцем, понимать его тем более. Стоило оказаться рядом с Лизой, ощущая тепло рук и бархат кожи, все тревожащее куда-то испарялось.       Капкан захлопывается, оставаться одному более нельзя. Одному бороться с мучающими бесами совсем не выходило.       — Ну и че? — Горяев пихнул в плечо. Ощутимо. Неприятно.       — Че?.. — Сморгнул наваждение Вадим. Он совершенно не слушал ни бубнящего совсем рядом Горяева, ни Серегу, что потешался и ковырял окурком небольшую дырочку на грязно-затертом покрытии перил.       — Ты меня вообще не слушал, да?! — Возмутился Дима и скрестил руки. Выглядел совершенно по-детски обиженно.       Как же согреться рядом с ней?.. Единственное, что волновало.       — Бля… Да слушал я тебя… — Пожал плечами.       — И о чем же я говорил? Это важно, между прочим!       — Ты серьезно, нахуй? Я тебе объясниться должен или че?! — В последнее время Исаев вспыхивал моментально, даже раньше обычного.       Ранее в промежутке между неаккуратно брошенной фразой и разбитым носом можно было выдохнуть, извиниться или, на крайний случай, скрыться, успев увернуться. Сейчас же — душонка вывернута наизнанку и более не остается и шанса опередить концентрированную ярость, залетающую в бритую черепушку.       — Не! Ты чего… — Запротестовал Горяев, поднял ладони в примирительном жесте. — Вадь, я же это… Ниче такого не имел в виду…       — Ну вот и отъебись от меня! — С силой пихнул в грудь.       — Тих-тих-тих, ты че… Вадим, тормози! — Вмешался Королев, разглядев, что блеснуло в глазах друга. — Тормози-тормози… — Успел схватить за локоть, потянув на себя. Предотвратил по-товарищески еще один толчок, который наверняка стал бы решающим. Неаккуратный шаг и полетел бы Горяев кубарем.       — Что с тобой происходит вообще?.. — Искренне не пронимал Дима и потер саднящую грудь.       Признаться, ни Королев, ни, тем более, Горяев не понимали, причину столь радикальных перемен. Не успели уследить, как ершистый и, конечно, не самый покладистый характер превратились в совершенно неконтролируемую агрессию и злобу, стоит хоть сколько-то подцепить, затронуть острую тему.       — Ничего. — Едко огрызнулся Вадим и с силой буквально выдернул свою руку из теплой ладони товарища.       Сережа глядел на некогда близкого друга и не узнавал совершенно. Нет, это был все тот же Вадим Исаев, конечно, более угрюмый и отстраненный, но тот же друг. Его друг — преданный и вечно задумчивый, готовый собственной спиной закрыть, в случае чего.       Тот же? Правда же?..       Нет!       Нет! Совсем не тот же! Пусть и с тем родным, предыдущим парнишкой у этого то же имя, тот же адрес, та же хрипотца в голосе, но это уже не он. Как ни вглядывайся, как ни хватай за локти, в попытках остановить.       А вдруг он и сам забыл, что когда-то был тем Вадимом Исаевым?       — Ты заводишься с нихуя, это же ненормально. — Заметил Королев, заглянув в глаза.       Обидно.       Совсем чужой.       — Я тебя спрашивал, что нормально, а что, — нет?! По-моему, блять, не спрашивал. — Исаев раздраженно хлопнул себя по карманам джинсов в поисках пачки сигарет. Не нашел, злобно выругался сквозь зубы.       — Не спрашивал. — Согласился Королёв и протянул свою пачку, понимал друга без слов.       — Спасибо. — Коротко отозвался и закурил. Затянулся поглубже. Сильнее до жгучей и приторной боли в легких.       — Ты идешь к Ольке в пятницу? — Решил сгладить углы, нивелировать конфликт. — День рождения ведь…       — Не хочу. — Мотнул головой. — Харя спросит, скажи, что я ушел.       — Куда?..       — Да похуй мне! — Уничтожил жалкий окурок, безжалостно крутанув тяжестью ботинка. — Куда хочешь. Увидимся.       — Увидимся… — Вторил Сережа, вглядываясь в стремительно удаляющуюся спину.       Проблема состояла в том, один не мог выразить свои переживания без страха получить в морду, а второй — совершенно не желал видеть проблему. Отдалялся стремительно, безжалостно отталкивал от себя, вечно огрызаясь и отшучиваясь. Слепо не замечал, как делает больно. Исаев отвечал близким тем же, что и получал от мира.       — Пиздец… — Резюмировал Горяев.       — Пиздец. — Согласился Королев.       — Он че, в нацики окончательно заделался? Потащило ведь куда-то… — Горяев все ещё касался пальцами собственной грудины. Больше не болело, так, скорее для собственной поддержки.       — Не знаю.       Королев бесстыдно врал. В первую очередь, самому себе, отказывался верить в то, что его друга затянуло в столь радикально-опасную грязь. Это были уже не футбольные отбитые фанатики, нет. Эти бритоголовые ублюдки, в компанию которых так уютно влился Исаев, исповедовала нечто более страшное.       «Бешеная толпа» — наверное, это самое емкое, что удалось вычитать в интернете. Сережа интересовался, проводя все больше вечеров за копанием интернет-форумов. Поскольку Исаев не отвечал ни на один вопрос, решил более плотно изучить то, что так пугало. Единственное, что удавалось понять — новые друзья ни к чему хоть сколько-то доброму не приведут. Особенно учитывая, каким огнем горят родные-родные глаза, и что теплится в их глубине.       Это была лишь тотальная, жуткая ненависть, которая в конечном итоге испепелит глупое сердце. Оставит лишь выжженое пепелище.       Исаев вышагивал угрюмо и уверенно, не замечая ничего и никого вокруг. Неистово хотелось курить, а больше — оказаться в Лизонькиных объятиях, забыв обо всем на свете. Так, будто нет ничего вокруг и не было никогда-никогда.        «Ты куда? Я вижу тебя в окно!»: в кармане куртки завибрировал телефон, моментально отозвавшись кольнувшем в сердце трепетом. Живым-живым, неподдельным.       Глупое сердце не ошиблось — Лизонька.       «Домой. Хочешь подожду?»: ответил Вадим и оглянулся, зажав сигарету в зубах. Махнул рукой, усмехаясь. Увидел улыбающуюся девочку в окне актового зала, а на сердце стало так легко-легко.       Никто был более не нужен. Стоило заглянуть в глаза, увидев улыбку, мир существовал лишь в её пределах.       «Да нет, не нужно. Я не знаю, когда мы закончим. Увидимся, ладно? :)»       «Увидимся.»: отзывался моментально. Только ей. Только для нее.       Никто был более не нужен.       Кажется, удавалось нащупать общее, спокойное и безопасное — в их мире не было ничего, что было бы более приятным, чем общество друг друга. Мнимое спокойствие. Вадим тонул в алкоголе, бессмысленности и жестокости, сжимающей горло все сильнее. Лиза — в одиночестве и непонимании. Друг с другом было сладко и томно. Голова отключалась, а роящиеся личные драмы схлопывались, стоило оказаться рядом. Безопасность — лишь фикция.              Вадим даже привык к этому треклятому Саше, однако ревность, засевшая мокрым бесом на плечах, не давала покоя. Отмахивался от нее, как мог, получалось так себе.       Лизонька же, напротив, упивалась и собственное удовольствие скрывала без особенного энтузиазма. Вспышки не гасила, лишь невинно взмахивала ресничками и ковыряла глупое вадимово сердце старым, ржавеньким ножиком.       Заигрывалась.       «Подойдет к тебе и его рожу в щепки разъебашу, нахуй! Ты понимаешь?!»: все чаще цедил сквозь зубы Вадим, а Лизонька все чаще смеялась. Наслаждалась тем, что теплиися в чужих глазах, сладко улыбалась.       Серьезности намерений целенаправленно не замечала, до того было интересно, куда отсутствие норм морали доведет Исаева. «Если ты и стал плохим, делай это лучше всех!»: подпитывала парадигму, выстраивающуюся в бритой черепушке.       Дурочка.       — Ты идешь, Лиз? — Окликнул Саша.       — Конечно. — Островская задернула штору, оторвавшись от уходящего Вадима.       Репетиции в последнее время шли со скрипом: приходилось задерживаться все чаще, а ничего хоть сколько-то интересного не происходило. Островская, скучающе болтала ножкой, закинув одну на другую, и обмахивалась сложенными листочками сценария. Изнывала от скуки и механически выполняла то, что требовала Орлова. Огонек вспыхивал в хитрых глазках лишь изредка: ничего сладко-волнующего не находила, лишь праздная рутина.       Драма из жизни испарилась.       — Лизонька, а ты не хочешь после репетиции зайти кофе попить? — Мягко поинтересовался Петров.       — Посмотрим. — Коротко отозвалась она, откинув назад золотистые волны волос.

      ☆

Тогда погибло много людей,

Ничем не сгладить боль матерей.

В ужасной давке гибли они,

Ничем помочь мы им не могли.

             Грохот музыки и возбужденные песней, да алкоголем мальчишеские голоса впивались Исаеву в голову, безжалостно раскалывали черепушку. Только здесь — в нескончаемом шуме местной скиновской базы ему было предельно спокойно. Ни вечно пьяного отца, ни Лизоньки, что арматурой добивает остатки пылающего сердца, ни матери с её вечным приторно-извиняющимся голоском.       Ни-ко-го.       — Вот, Вадь, понимаешь, как оно бывает, бля. Они приползают к нам, занимают наши рабочие места, трахают наших девчонок, строят свои порядки! А мы, бля, должны молчать?! Это, бля, вообще не по-людски, понимаешь, братишка?! Все это, бля, так оставлять, бля, нельзя! — Перекрикивать музыку удавалось едва ли.       В ухо вероломно залетали слова пьянющего товарища слева. Он сидел, развалившись рядом с Исаевым на потрепанном диване, и нисколько не контролировал ни алкоголь, ни то, что вылетает изо рта. Вадим лишь коротко кивал, соглашаясь и более не пытаясь уловить суть товарищеских высказываний.       — Слышь, Гофман, ты пацану уже весь мозг вытрахал! — Раздался незнакомый женский голос. Блеснула в нем неприятная хрипотца, когтями выдрав Вадима из тягучих размышлений.       — Да я, бля, о жизни говорю! — Возразил Гофман и жадно осущил жалкие остатки в мутновато-зеленой бутылке.       — Если будет заебывать, ты мне скажи. Я его быстро на место поставлю и пизды дам! — Подмигнула она Вадиму и протянула прохладную ладонь. — Багира. — Вскинув подбородок, представилась.       — Вадим. — Без особенного энтузиазма окинул взглядом протянутую ладонь и едко усмехнулся.       — Вадим значит… — Дожидаться рукопожатия не стала и уселась рядом.       «Мы увидимся с тобой сегодня? Скучаю пиздец»: старался снова и снова. Снова и снова надеялся, отказывался верить, принимать то, что союз их — ахутельно-несмешная ирония.       «Я так устала :(»: привычно коротко ответила Лизонька.       «Хочешь я приду к тебе?»: готов был делать все, что она захочет. Лишь бы побыть рядом хоть сколько-то.       «Никита дома.»       Исаев раздраженно сунул телефон в карман. Разгоряченное сознание атаковало безжалостно, рисуя предательски-красочные мгновения. Отделаться от вспыхивающей ревности не мог, уровень плещущейся злобы достиг критических значений.       — Девчонка мозги ебет? — Усмехалась Багира, бесстыдно глядя на телефонный экранчик.       — Че тебе надо от меня, а? — Повернул голову в ее сторону и машинально поморщился. Пахло пивом, сигаретами и дешевым лаком для волос.       Неприятно.       — Малыш, а ты чего вредный такой? Только недавно пришел в компанию, а уже выебываешься. Я же дружить хочу, ну че ты… — Пахабно усмехнулась и опустила ладонь в кожаной перчатке с обрезанными неаккуратно «пальцами» на бритую вадину голову.       — Не нужно меня трогать. — Исаев раздраженно мотнул головой.       — Ух какой! — Засмеялась Багира, обнажив помутневшие от бесконечных сигарет зубы. — Смотри, ты парнишка с огоньком, я тоже девчонка-ебанько. Подружимся!       Диалог был более не интересен, мысли были заняты лишь одним: что делает она и почему так прохладно сливается?! Поцелуи нежнее рая, а в отношении лишь ледяные искры.       Девочка глупая… Его девочка… Голову рвало нещадно.       «Давай хотя бы покурим вместе! Я так хочу тебя увидить блять!»: Вадим намертво в узелках ее глаз.       Не отвечает. «Сука! Сука! Сука!»: колотилось где-то в горле. Больно-больно, а сердце щемило безжалостно.       — Если девчонка не дает и морозится вот так, то нахуй ее! — Багира, уровень алкоголя в которой едва ли позволял связывать буквы в приемлемые слова, пихнула Вадима локтем в бок и подмигнула. В глазах алкогольная поволока, а на губах неприятненькая усмешка.       — Отъебись. По-хорошему говорю. — Коротко сквозь зубы процедил Вадим и выудил из пачки предпоследнюю сигарету.       Рыжий огонек печально блеснул на мальчишеском лице. «Пожалуйста Лиз»: отказать себе в жгучем желании написать ей хоть что-то не мог. Хоть замучить потоком электронных фраз — пусть! Очередной привет несбывшейся мечте, тающей, утекающей сквозь пальцы.       — Дурак ты, Вадик. Столько упускаешь… Я тетя взрослая, знаешь, много че могу… — Жутко пьяная. Слова спущены на тормоза.       «Можешь приходить, если хочешь, брат скоро уедет куда-то.»: наконец, отозвалась Лиза. Плевать более на все: на музыку, на пьяные слова, на жгучие мысли.       — Да пошла ты нахуй… — Сквозь зубы процедил Вадим, обращаясь к Багире, и затянулся горьким дымом поглубже.       Готов ринуться к Лизоньке по первому зову. Готов на что угодно, вот только совсем не замечал, как затихает собственный пульс и как тепло сердец покрывается инеем.       Утопал в ней.       Утопал в каждодневных грехах.