Снова, заново и по-новому

Ясный воздух пронизан солнцем, терпким древесным ароматом и ожиданием: совсем не тревожным, еле уловимым, подслащающим мерное биение сердца. Лес принимает: смыкает над головой полог из зелёного кружева, стелет под ногами ковёр пышной, рыхлой поросли, обрызганной плавленным солнцем. Юркие мошки и рассеянные мотыльки чертят в воздухе узор линий — прозрачной краской тени, золотистым раствором света. Биение сердца предупреждает: кто-то — неподалёку, кто-то скрывается в извилистых коридорах меж исполинскими, затянутыми зелёной сединой стволами; кто-то крадётся сквозь бурелом, не задевая ни единой ветки, не приминая хрупкий лесной покров, кто-то чуткий, иллюзорный… Лёгкая фигура мужчины из леса вырисовывается на фоне глубокого илистого полумрака: он обретает человеческий облик, он подступает к самой кромке реальности. Юный и ловкий, с лицом, сплетённым из светотени: угольный вихрь волос, глаза из голубого хрусталя, неуловимая, словно стружка радужного перелива, улыбка. Тонкие нити паутины и растворённой в воздухе пыльцы ложатся на его плечи и ладный стан как серебряно-золотая мантия: он поглощён своими мыслями, своей таинственной целью, мечтателен, свободен и не похож на создание леса, но безупречно вписывается в его плетёные арки, потому что плотно связал себя с ним и знает всё, что не видно глазу… и не прочь открыть чужому взгляду заманчивую кромку своего знания. Его гибкая кисть задевает прозрачную теневую занавесь — не откидывает, но делает совсем незначимой, — и он уходит обратно в прохладную глубину, а сердце заходится в предвкушении и тянет: последовать, увидеть, окунуться в волшебство его мыслей. Бальзамический, насыщенный воздух пьянит как родниковая вода посреди засухи: им дышится полно и ненасытно, он облегчает путь по замшелым камням и вдоль скрюченных корней, а подошвы будто бы почти не касаются их ворсистых шапок. Ярким, окрыляюще лёгким эхом чужих шагов вымощена невидимая тропа: она выводит к лестнице, почти не различимой в топкой почве; над ней в высоких стрельчатых сводах листва и солнечные струи наслаиваются друг на друга, словно тончайшие пластины цветного стекла, и вдалеке, за их трепетом пляшет и выгибается стройный силуэт. Боязно идти по ступеням: на них остались беспечной золотистой россыпью следы мужчины из леса, страшно задеть их — но нельзя потерять, можно ступать рядом, перескакивать, кружиться — с их обладателем в причудливом танце на древней лестнице. Острые продолговатые трещины видны на стволах деревьев то тут, то там; они сглажены, заласканы и млеют во влажном тепле, ожидая полного исцеления, но кровотечение ещё не прекратилось полностью. Льётся сок, капает на ступени целебное снадобье — и стекает вниз, сплетаясь с кручёными хвостами плюща, и река целебного безмятежия, течение чарующего азарта несёт по спуску, в глубину. Шелест и таинственное перестукивание — звон деревянных колокольчиков — копятся в воздухе тяжёлыми каплями, и когда срываются вниз, крылья папоротников разворачиваются, колышутся и цветут, а лес вздыхает, и щёки омывает его прелая, убаюкивающая прохлада. Его могучий каркас — летящие высоко над головой скелеты гигантских рыб, их позвоночники — крепче камня, их рёбра — кров, оклеенный зеленью и небесными лоскутками, в их груди — сонное спокойствие, рождённое, скопленное и оплотневшее задолго до того, как любые тревоги коснулись этого мира. Желоба и бездонные провалы лесного настила сочатся искристым туманом, по которому ноги ступают как по шёлковому ковру, а вылепленные из окаменевшего тумана фигуры сторожат запретные впадины и оберегают от неловкого шага. Идолы из сырого камня мягко наблюдают из тени; совсем не ясно: люди некогда создали их по подобию лесной сущности или лес вылепил их, обретая человеческую форму… За их спинами мужчина из леса улыбается и склоняет голову игриво, обворожительно: он рядом с ними — их покровитель — их дитя — один из них… и зовёт к себе. Нити лесного колдовства вьются между его умелыми пальцами: стоит ему дёрнуть, и весь лес раскроется по-иному, и каждому, кто забрёл под его стеклянно-костяные своды, навсегда будет даровано покровительство. Имя — только бы выговорить имя мужчины — вспомнить имя, его прекрасное имя…

***

Когда Могами очнулся, пасмурный полумрак комнаты окутывал его лёгким шерстяным одеялом. Тишина смешивалась из зыбкой сонливости и скрипа ручки о бумагу. Могами съёжился в кресле, обняв себя за плечи, и осознавал: тела нет — только оболочка… Не бывает снов: только воспоминания и время, в которое сознание может погрузиться в непроглядный чёрный покой. Нет настоящего дыхания… То, которое есть, нужно только чтобы помучиться: тем, как оно сбивается и жжёт горло, и как напоминает о грядущем провале в кошмар, и как грозится пропасть вовсе. Но ещё… оно нужно, чтобы откликаться на ласковость Джуны. Самым нежным прикосновениям отвечают только самые тонкие вздохи. И Джуна был сейчас рядом. Он сидел около кресла и вёл записи в журналах, но теперь отвлёкся и смотрел снизу вверх: глаза — тёплые, уставшие, слегка щурятся после долгого чтения в полумраке; губы встревоженно приоткрыты; среди глухих, смазанных теней его внимательное, нежное и будто даже чуть светящееся бледностью лицо — такое невероятно красивое… — Всё хорошо? — спросил Джуна. Могами удобнее устроился в кресле и чуть склонился вперёд. — Знаешь… кажется, ты мне снился… ещё когда я был жив. — Правда?.. — тускло улыбнулся Джуна. — Что же это, предвидение? — Нет… — покачал головой Могами. Такого быть не могло: он это понимал. Джуна тоже понимал: просто не хотел отбирать у него право разобраться в собственной голове. — Мне ясно, что это такое. Кто-то снился мне — и я уже не помню, кто. Но теперь я представляю на его месте тебя. Я вижу твои черты. И помню твои руки… Джуна зачарованно смотрел снизу вверх: его лицо — застывшее в тенях видение. Он тянул руку Могами навстречу, и они соприкоснулись раскрытыми ладонями. Его руки… Тёплый отпечаток на холодной коже. Именно так виднее всего, что кожа Могами — неестественно гладкая, чуть прозрачная, тусклая рядом с живой, шершавой, окрашенной всеми оттенками от бледно-персикового до пудренно-розового — будто свежее рассветное небо… Могами безразлично смотрел на свою ладонь. Хотя бы ногти больше не сломаны: это Джуне удалось починить. Они переплетали пальцы. Костяшки его пальцев… как неровные, несимметричные жемчужины — когда он сжимает руку, и натянутая кожа бледнеет. Их надёжная форма и врезанная в неё уверенность — безупречный замок с идеально высеченным рельефом. Но пальцы послушно слабеют, смягчаются, шелковеют, когда Могами отпускает его руку и держит в своей. Очертания кисти гармонично складываются с бледными линиями сосудов — в них бьётся жизнь и бесконечная, деятельная любовь к ней. Могами перебирает подушечки пальцев, вышитые мозолями от частого письма; пересчитывает шрамы — отметки самоотверженной заботы... сбивается. И подносит их к губам, гладит, целует: от тонких, чистых запястий, до ювелирно изящных фалангов, до драгоценных кончиков. — Тот, кто мне снился… Кажется, своими руками он исцеляет лес, — прошептал Могами. — Заботится... Это то, что я запомнил. — Вот как… Джуна аккуратно отнял руку, поднялся, сел на подлокотник кресла. Склонился близко, просил: расскажи ещё... И пока Могами растерянно молчал, Джуна зарывался пальцами в его волосы. Гладил по голове, бережно, внимательно, трепетно, будто хотел сам отыскать этот сон. Прикоснуться к нему... как и ко всему, с чем Могами приходилось иметь дело. Джуна гладил его, от макушки до беззащитной шеи. Под ладонями — так много... его мертворожденные сны, его лихорадочные мысли, стеклянная крошка воспоминаний, которые таят и необъяснимо обращаются в целительный бальзам. Так ощущаются прикосновения, текущие по волосам, холодящие мурашками кожу головы, обращающие Могами в дрожь, в дыхание, — его, живого за границей жизни, чувствующего, нуждающегося... И реальность его прошлого сливается с упоительной, головокружительной выдумкой. — Интересно, был ли это настоящий человек… — размышлял он. — Неважно. Мне… слишком хорошо представлять, что это был ты… И в ответ на горячий поцелуй в лоб он вздыхал — протяжно, вдумчиво и чисто, и вздох иссякал в тонкой улыбке. — Хорошо думать, что тогда у меня было это тихое волшебное место, где я мог спрятаться. Джуна улыбался ему и кивал, пожимая стройным полуголым плечом. — Я правда иногда брожу по лесам, — сказал он, подбирая ногу на кресло и откидываясь на спинку. — Лесные духи… я не могу ничего с ними сделать, но они такие восхитительные… Многие из них очень любопытны — думаю, это из-за того, что они живут в постоянно меняющейся обстановке… Вокруг них всё растёт, движется, обновляется… это естественно для них — видеть все формы и циклы жизни. Они как… как… — говорил он и замирал, пытаясь подобрать верное слово, и его щёки розовели, глаза — голубели обворожительным воодушевлением. — …маленькие губки с бесконечными дырочками. Да и большие тоже… Даже те, кому по много веков — они всё равно ждут нового… У них у всех — широко раскрытые глаза. И это так драгоценно… — нежно вздохнул Джуна и снова опустил ладонь Могами на голову, взъерошил висок, полукасанием поднял подбородок. — Когда-нибудь я возьму тебя с собой в лес. — Когда-нибудь… — мечтательно проговорил Могами. — Да, однажды — обязательно. А пока что… пусть это остаётся сном, — прошептал он и прижался лбом к надёжному плечу, чтобы отголоски сонного видения сохранились в сознании. Тени и свет сменяли друг друга воздушной каруселью, идолы наблюдали за ней широкими глазами… — Самым прекрасным сном в моей жизни.