Роняй, звезда, свои холодные лучи

С момента пропажи Лололошки прошло много времени. Многое поменялось. Мир уже кучу раз сменил времена года, Айко стала совсем большой, лицо Бастиана приобрело ещё больше морщинок, а ходить он стал неровно, иногда даже похрипывая в придачу. В общем, изменилось многое, но не Люциус. Только тёмные круги под глазами стали больше, губы были искусаны, скулы стали ещё больше выделяться. Такая непривычная и раньше им очень любимая тишина стала невыносимой. Просыпаясь он оглядывался, искал Ло даже в складках одеяла, а выходя на улицу высматривал его в далёких тропинках, искал его тот странный голубой шарфик, ту нелепую шляпку, да даже те малюсенькие крылышки, он искал хоть что-то из этого. Хоть намёк, хоть что-то. Какую-то надежду на его появление снова. Подсознательно он понимал, что годы идут, а он не молодеет. И вообще всё становится... Старым? Деревянный шкаф в его доме стал ещё больше скрепеть, золотая трость слегка почернела, вся в грязи. А сам он перестал быть таким грубым. Просто устал. Проходили часы, дни, недели, месяца и, наконец, года. Люциус спохватился. Какими были его глаза? Чёрные или голубые? А волосы? Они смешно шли волнами или были прямыми? А рост? Он был его выше? И какой у него был характер? Он стал забывать всё, только не тот шарфик. Попытки сделать такой же не обвенчались успехом. Всё выходило слишком не таким. Этот кусок тряпки не мог согреть его душу и вылечить раны на его душе. Мышь не съест льва, муравей не покорит гору, его Спокойствие не могло уйти... Уйти так грубо. Так эгоистично! Даже не сказав! Ну что было сложным предупредить? Что? Что именно? Да пусть он бы сказал! Люциус бы с этими идиотскими искрами в глазах объяснил бы. Он бы выслушал! Он хочет его слышать, хочет услышать вновь. Он уже не просил услышать смех Лололошки, он умолял. Но мольбы были тщетны. Он. Никому. Не нужен. Он оставил его. Оставил одного в этом мире. Мире, к которому Люциус сначала относился наплевательски. Но что-то стало отличать его от бессмысленных деревьев. Это был Он. Он — Лололошка. Парень со странным именем. Парень, который показал ему, что такое доверие. В детстве полубог пытался привлечь внимание отца, неистово дёргал его за штанину и учился магии, а тот всё не отвечал на его знаки внимания! И Ло поступил сейчас так же. Так же... Почему...? Почему он снова один? Ему стали сниться кошмары. Где он бежит от чего-то неизвестного. И бежит в такую же неизвестность. Его окутывает то сильный жар, то холодный озноб. Он рвёт и мечет, открывает двери с поломанными замками, ходит по иглам, которыми усыпан весь пол. И наконец добегает. Хватает до жгучей боли в сердце родное плечо, второй рукой берёт другое. Радостно тряссёт парня. Сияет в улыбке, в глазах искры, а самого его распирает от желания поскорее поболтать с ним. Люциус уже начинает, но парень его грубо отталкивает. Полубог падает на эти иглы. Оглядывается. Видит, что всё это время он бежал по розам. "Все любят розы, пока не узнают, как больно колятся их шипы". — Э-ээй? Ты чего? Лололошка? — Люциус в полном непонимании заглядывает в его бездонно-пустые глаза. Он любит их и такими, но цвет радужки всё равно не видит. Парень отворачивается к нему спиной, явно показывая, что ему совершенно наплевать. Радость Люциуса сменяется быстрым разочарованием и огромной болью. — Ты кто? Он режет его без ножа. Лололошка... Его не помнит? Как так? Все и вся помнят эгоистичного и нарциссичного божка. Неважно, что помнят, главное, что помнят. А тут... — Ты серьёзно? Ло...? Полубог встаёт. Боль от шипов исчезла, остался неприятный осадок. Он высматривает в нём знакомые черты. Это же точно он! Да, у него вьются волосы! И глаза мягкие и чёрные! И он его чуть выше! И шарфик этот, и шляпка, и крылья, и тот шрам, который он получил при битве с Воландом. Это точно он! Люциус не ошибся! Не ошибся, что это он. Ошибся, что он тоже его помнит. Дышать становится труднее. Ему словно перекрыли кислород. Каждая секунда тут прорастает в нём этими шипами. Наплевать на боль. "Чёрт, Ло, вспомни меня!" *** Шкатулка с треском повалилась на пол. Об пол с грохотом ударились тонкие золотые цепочки, уйма колец и ожерелий с драгоценными камнями, даже в этой кромешной тьме, которая была в комнате, Люциус видел их чёртов блеск. Блестело в мире многое: ручейки, камушки, ракушки, атласные ленты в его костюме. Но это всё меркло и тускнело на фоне глаз того мироходца. Его тёмные, ни чуть не удивительны каким-либо цветом глаза казались чуть ли не самым светлым в жизни полубога. Они искрились, сверкали, извивались белыми бликами. Были словно звёзды на ночном небе, но мерцали в тысячу, тысячу раз больше, освещая путь Люциуса, будто путная звезда. Всё это разнообразие цветов в мире, разнообразных времён года, различных зверьков не имело ни капли веса. Даже слова хоть какой-то поддержки от его друга Воланда перестали как-либо помогать. — Люц, ну-у, ты чего? — Бес поглаживал его по спине. От стресса полубог заметно исхудал, стали выпирать позвонки, чуть сильнее выпирали лопатки. Воланд без капли даже намёка на радость ощупывал эти кости скелета. Но на его слова ответа не последовало. Люциус жутко устал. Устал слышать эти слова. Это: "он вернётся!!" или например "он тебя не забыл!!". То лишь жгучей болью проникало в его сердце. Растекалось по всем его венкам, артериям, вытекало в мокрые от слёз глаза, в эти бессонные ночи с кошмарами. Люциус напряг брови, на лбу выступило несколько морщинок, а сам он покислел, лицо явно было недовольным и уставшим. — Воланд, перестань, — он отдёрнулся от рук друга. Дело было не в отвращении или проявлением отсутствии тактильности. Дело было в том, что он хотел, чтобы его поглаживали не эти красные и грубые руки, а те загорелые ручонки, пальцы, что были вечно в ссадинах и вечных царапинках от работы. Хоть мимолётное касание, но от Лолололошки. Сердце обливалось кровью, когда Люциус вспоминал это странное имя, совершенно непривычное его слуху. Было больно вспоминать, как он был с ним груб, а тот всё равно продолжал ему помогать, словно понимая, что эгоистичный полубог держит его на расстоянии вытянутой руки. Ло принимал Люциуса таким, каким он на самом деле являлся. Не обижался на его выходки, на тот резкий холод в свою сторону, на тот излишний пафос и горделивость, на то упрямство и приливы злости, на те вечные поручения. Да Ло помогал ему просто так! Ни за что! Что Люциус дал ему в замен? Ну хоть что-то да пообещал? Чёрт возьми, нет! Ничего! Совершенно ничего и ничто! Ничего он ему не давал, не обещал. Помыслы помощи Лололошки к Люциусу были столь бескорыстны... Он ничего ведь и не просил взамен, не надеялся хоть на что-то. Разве что иногда просил что-то во благо Ордена, да и то его Бастиан просил. Мироходец просил не для себя, а для всего этого мира... Чёрт, какой же он наивный и светлый. Такой чистый и безгранично добрый. Именно таким Люциус его и полюбил. Это всё, что он помнил. Всё, что он сохранил в своей памяти о нём. О невозможном мироходце. Полюбил и... Пожалел об этом. Жалеет о том, что любовь его тяжка и полна горечи, а явно не награда, всё это разбилось об реалии жизни. Любовь Люциуса к Лололошке безмерная, но, видимо, только в одну сторону. Без намёка на эту блядскую взаимность, что так и кишила до тошноты в книжках! Помнит ли он о полубоге? Вспоминает ли его холодными и зимними вечерами? А люциус вот его помнит. Вспоминает и скорбит. Скорбит по живой душе и живой плоти, что так невовремя пропала из этого мира. Он бы правда предпочёл не любить Лололошку. Жил бы сейчас нормально. Как... Как раньше. Не выедала бы его эта боль, не тянула назад эта пустота внутри. Ло оставил в нём километры пустоты, которые Люциус тщетно пытается прикрыть всем. Вином, сном, ударами лбом об стену, разбитыми костяшками. Всем, чёрт возьми, угодно! Не помогает ровно ничего! Люциус не против любить парня, если бы это не означало любить Лололошку.