Луч солнца золотого

Ночь пройдет — пройдет пора ненастная Солнце взойдет

Воздух застрял где-то в горле вместе с крупной дрожью — что блять?! Арсений в симуляции? Умер? Словил галлюцинации? Он продолжает широко пялить глаза и старается выдохнуть, но в солнечном сплетении жжет. Ладонь резко упирается в ребра, а пальцы ногтями сквозь футболку впиваются в кожу — только не это и только не снова. — Все в порядке? — интересуются напротив, а Арсений в душе не ебет, в порядке ли все. Он пулей выскакивает обратно за дверь в стену дождя — воздуха тут же хватает на рваный вдох. Вода заливается в глаза и рот, и сделать шаг под навес как-то не получается даже, потому… да непонятно почему. Ничего страшного не случилось абсолютно, просто Арсений встретил человека, с которым, условно, засыпал последние недели, чей голос отзывался бабочками в животе и был путеводителем во снах, и это процентов на 87 был определено Антон Шастун, ведь этот тембр не спутать даже с фоновым шумом дождя и… Откуда вылезла эта паника неизвестно абсолютно, но то, что Арсений повел себя как последний идиот перед незнакомым человеком затапливало неловкостью и стыдом. Возвращаться к истокам не хотелось абсолютно — страшно и тоскливо чувствовать все снова, поэтому как только в груди перестало печь, Арсений развернулся и уверенно, — ну, почти, — вернулся вовнутрь. А что делать с этом всем можно решить и по ходу. И с Валентином. — Порядок? — чужие глаза даже с расстояния несколько метров светились беспокойством. Проморгавшись, Арсений кое-как расправил плечи и на негнущихся ногах двинулся ближе. Выглядел он при этом, вероятнее всего, как обезумевший идиот, и, на месте нормального человека, кто угодно бы уже звонил в полицию или скорую, но… нет, стоят вот за прилавком, ждут, бегают взглядом по всему арсеньевскому телу и губы поджимают. Этой секунды и двух шагов оказывается достаточно, чтобы рассмотреть Антона — все воображаемые представления вылезли в материальное обличие. На вид лет 30, не больше, и рост действительно был высок, и глаза действительно оказались какими-то зеленоватыми, но вот взгляд был абсолютно не серьезный, а прямой и чистый, добрый такой. И волосы: вместо задуманных кудрей торчали обесцвеченные, — достаточно давно, потому что темные корни здорово добавляли контрастов, — короткие пряди. Это не делало его каким-то не таким, а наоборот, слишком таким. Если бы у Арсения и были какие-то ожидания, они бы не только не рухнули, они бы оправдались на все сто, особенно в комплекте с тонкими запястьями и изящной шеей, и этой фирменной брендированной футболкой, что так удачно подчеркивает ширину плеч и… — Да, простите, — прохрипел Арсений. …бейджик с лаконичным «Антон Шастун». — Вам нужна помощь? — вежливо интересуется Антон, все еще цепко вглядываясь. — Нет, благодарю, — Арсений натянуто улыбается и небрежно откидывает влажные волосы со лба. — Большой латте без сахара, пожалуйста. — Конечно, — улыбка в ответ и Антон отворачивается. Что ж. Арсений ни разу за это время не думал о том, чтобы узнать Антона хотя бы минимально, — жить с этим человеком не то, что в одной стране, так еще и в одном городе казалось невозможным, — но вот он, получи и распишись, стоит, немного сутулясь, в стакан что-то льет. Очевидно, озвучивать сказки и работать бариста слишком разные направленности, чтобы даже предполагать гипотетическую встречу в подобном месте, и вообще, вероятность этой встречи была равна почти нулю, и, может, Арсений обознался, и что существует же не один Антон, и не один Шастун, но этот голос… — Приятного аппетита, — на прилавок опускается стакан и блюдце с орешком со сгущенкой. …точно тот самый Антон Шастун. Прямо перед носом. Ахуеть. — Я заказывал только кофе, — осторожное возражение. — Я знаю, — Антон жмет плечами. — Но вы встревожены. И промокли. Думаю, вас это немного порадует. А еще я… вас знаю. Только было потянувшиеся к посуде руки в секунду дернулись обратно. — З-знаете? — Вы Арсений Попов, актер, — напротив широко, но смущено, улыбаются. — Я был на премьере «Бременских музыкантов» и в пятницу пойду еще раз. Первый и последний спектакль всегда самые особенные. — Ого, — больше слов не нашлось. — Простите пожалуйста, не хотел вас смущать, — кончики чужих ушей очаровательно покраснели. — Просто не часто встречаешь человека, восхищаться которым продолжал последние несколько лет. — И как вам наш спектакль? — неловко уточняет Арсений, когда пауза некрасиво затягивается, а напротив ждут… хоть чего-то, и все же хватается за стакан с кофе. — Восхитительный! — антоновские глаза аж увеличиваются. — И костюмы, и декорации, и музыка, и актерская игра. Я просто в восторге от вашей с Алёной, если я не ошибаюсь, химии. Вы так здорово подходите на роль главных героев, так проживаете все эмоции, чувствуете детали и атмосферу, что сидишь будто не в зале, а прямо в гуще событий, и не спектакль смотришь, а словно сам участвуешь… Антон говорит что-то еще, но Арсений, если честно, прослушал — заслушался. Тот самый голос, что вернул сон и красочные сновидения, и не через динамик телефона, и не в наушниках, а на расстоянии вытянутой руки. Уже такой привычный тембр, ритм, скорость — весь Антон теперь не просто какой-то незнакомец, а вполне живой настоящий человек. И это разъебало похлеще… да похлеще всего. — … и я очень рад иметь возможность прикасаться к искусству благодаря вам, — Антон смотрел прямо и улыбался одними глазами. — Это… неожиданно, спасибо большое, — голос ломался и звучал коряво, и застыдиться бы, да руки и так подрагивают. — За правду не говорят спасибо, Арсений, — напротив подмигнули. — Простите, еще раз, я просто от неожиданности так странно себя веду. Приятного аппетита, надеюсь, вы согреетесь. Арсений нашел в себе силы на дерганый кивок и ретировался за самый дальний столик к окну. В голове творилось что-то невообразимое из смеси сумбура и смущения. Все «Волшебство» в секунду перестало быть сборником сказок и стало явью — да такой, от которой хочется хвататься за голову. Мокрая футболка ужасно липла к телу, но здорово отрезвляла и способствовала сохранению если не здравого рассудка, то хотя бы вежливости: вести себя как умалишенный Арсений не станет, не здесь, хотя и хочется, очень хочется, и все же… как это возможно? Петербург не маленькая деревня, очевидно, но пальцы так вцепились в чашку, заполняя арсеньевское тело липким страхом, будто толпа людей сейчас завалится сюда, будет тыкать в него пальцами и приговаривая мерзкое «ага!», выдавая все секреты громко и беспринципно. И ведь ничего не случилось бы, скажи Арсений в ответ, что и Антон ему очень косвенно знаком, да и поблагодарил бы за помощь, ведь это наверняка приятно и благородно, видеть подобный отклик на собственный труд. Антон же восхищался его спектаклем, впору бы восхититься в ответ? Нет. Не сейчас, а может, и вообще никогда. Вот сидеть и бояться лишний раз головой дернуть в сторону прилавка глупо, но безопасно, — хотя периферическим зрением Арсений легко улавливал чужой взгляд, не пытливый, а просто доброжелательный и приветливый, — и снова раскалывать и так хрупкое душевное равновесие ни к чему, не перед последним спектаклем, ведь стоило бы побеспокоиться о прощании с ребятами, и продумать бы какие-то слова наперед, и… Орешек оказывается очень вкусным, а кофе — теплым и пряным. Дождь потихоньку успокаивался, а Арсений даже не заметил, как просидел в этой кофейне уже больше получаса — настолько задумался и разволновался. В зал уже не успеет точно, хотя можно было вызвать такси и заехать к Серёже хотя бы за сухой футболкой, но тело продолжало прочно сидеть на мягком стуле и не шевелиться. Все вокруг казались слишком хрупким, словно пищевая пленка, и шаг на улицу сулит мгновенное исчезновение и этой кофейни, и Антона. И если после истерики в театре страх больше не вернуться был животным и горьким, то этот скорее кислый, как упущенная возможность или разочарование родителей. А может не родителей? Здравая формулировка собственных мыслей покинула Арсения еще тогда, полтора месяца назад, и остались только нечленораздельные звуки и дрожащие пальцы, но все же… окей? Может быть, а может и нет, а может пошел Арсений нахуй, желательно вместе с тревожностью, закусанной губой, чувством перепуганной оленихи и прочими загонами. Это не шутки, разумеется, и испытывать подобное не стыдно, но так легко испоганить часы терапии с Валентином надо еще постараться, а казалось бы, взрослый мужик. Чувство страха не закончилось, в отличии от дождя, но хотя бы не кусалось, поэтому взяв себя в руки, яйца в руки, ноги в руки и блюдце в руки, Арсений подошел к прилавку. — Спасибо большое, — попытка в улыбку оказалась вымученной. — На здоровье, — а вот напротив с улыбкой проблем не возникло, — в уголках антоновских глаз пролегли лучики. — Хорошего дня, — кивок и ладонь опять полезла поправить волосы. — И вам, Арсений, заходите еще, — Антон кивнул и подмигнул. На улице оказалось сильно прохладнее, чем думалось, а влажная футболка усиливала этот эффект в разы, но хотя бы мысли сместились в сторону того, дабы быстрым шагом двинуться в театр и раздобыть чая с лимоном, чтобы подобная свистопляска не вылезла больным горлом или, чего хуже, температурой. Это было бы не впервой, — однажды Арсению пришлось выходить на сцену с кошмарной мигренью и слабостью, а потом неделю сидеть на таблетках и сиропах, лечась от жуткой простуды, — но это было бы очень некстати и ужасно грустно. До репетиции было еще часа полтора и тишина коридоров была только на руку. Какие-то работники шуршали чем-то на фоне, а Арсений, раздобыв в общей гримерке чью-то футболку и какой-то теплый кафтан, — реквизит, определено, но сейчас это не было не важным, — уселся в пустующий партер и уставился на сцену. Это точно было прощанием.

***

Репетиция прошла нормально. Ничего нового и сверхъестественного, вот только общая атмосфера скатывалась в какую-то нагнетенную и выжидающую, — труппа, как единый организм, не иначе, определено чувствовала приближение чего-то из ряда вон, но Арсений не нашел в себе сил признаться им в этом. Еще и Дима ходил задумчивой и молчаливой тучей, говорил редко и только по делу, долго задерживал взгляд в никуда и под конец куда-то исчез. На прямой вопрос «что происходит с Димой?» от Вари Арсений только плечами пожал. Эх, вот бы она спросила что происходит в принципе, Арсений, может быть, что-то бы и ответил, но увы. Последствия молчаливого диалога с пустой сценой обеспечили почти спокойную дорогу домой: в голове было не тихо, но структурировано. Арсений не верит в бога, но встреча с Антоном была определена как что-то свыше, не иначе, как поощрение за старания, хотя думать об этом было чертовски эгоистично. Сам факт встречи перестал терроризировать и так не самое стабильное сердце и трансформировался в предвкушение и интерес. То, что у этой истории было бы какое-то развитие событий катастрофически стремиться к нулю, но их встреча уже случилось, и палка все еще раз в год стреляет. Ничего не хотелось делать, по крайней мере глобально, но думать об Антоне стоя на балконе и дыша дождливым воздухом оказалось… занятно. Этот человек оставался таким же абсолютным незнакомцем, но его внешность определенно играла ключевую роль в разыгравшемся воображении. Ничего лишнего и личного, просто сложившийся образ так отлично подходил сказкам, что подсознание само рисовали Антона с эльфийскими ушками и длинными светлыми волосами, обязательно в серебряной диадеме и луком за спиной, что будет наставником и путеводителем главного героя, уверено вложит в руки меч и будет сражаться бок о бок со злым драконом, потому что добро всегда побеждает, а Антон был буквально олицетворением этого самого добра. Делать такой вывод было еще более глупо, но Арсений не мог не: такие глаза не врут. И голос такой не может врать. Не могут так ярко улыбаться люди, что не верят в волшебство. Да и не озвучивают сказки, тем более про волшебство. Не то, что искриться феями и волшебными палочками, а то, что сидит в каждом, выбравший путь света. Кто не подчиняется низменным порокам и зависти, кто не ведает лжи и ненависти, кто протягивает руку, а не одергивает ее в отвращении. Кто следует за мечтой и не сдается, перебарывает страхи и переживания, радуется мелочам и видит красоту в обыденности. Обладатели больших сердец, чистого разума, заразительного смеха. Все те, кто нашел в себе силы продолжать жить и бороться, делать крутые штуки, любить в первую очередь себя. Включать «Грозу» было и волнительно, и воодушевлено одновременно. Голос Антона из динамиков теперь ощущался таким искаженным, будто искусственным, и плотно закрывая глаза, Арсений расслабился. Отдался чувствам и ощущениям, что затапливали приятной патокой спокойствия от пяток к макушке. Арсений вытащил руку из одеяла и провел ею по пустой половине кровати. Холодно и гладко, но ладонь продолжала движения в унисон чужому голосу, теперь не акцентируясь на сказке, а исключительно на словах Антона. Арсений в точности воспроизвел чужой образ в воспоминаниях, впредь до лучиков в уголках глаз; представил, как прикасается к тонким запястьям и плечам, как чертит пальцами линии на теплой коже. И вторая половина кровати уже не была пустой — там лежал Антон. Выдуманный и спроектированный засыпающим мозгом, но он был. Потянулся своей ладонью к арсеньевской, переплел их пальцы и продолжил вещать «Грозу», плавно шевеля губами и не отрывая взгляд. Арсений чувствовал, как чужие пальцы поглаживают собственные, проваливаясь в дрему, и думал лишь о том, что все будет хорошо.

***

А утро уже было солнечно. Арсений дошел до зала и пахал до тех пор, пока мышцы не заныли. Сегодня в душе был вполне обыкновенный штиль, и вчерашняя встреча уже не выглядела ужасающе, а наоборот, вполне приятной и удовлетворительной. Желание снова зайти к Антону чесалось на периферии очень заметно, и, если честно, даже не боровшись с ним, Арсений вернулся к тому району и, потратив больше времени, чем предполагал, — вчера приоритетом было спрятаться от дождя, а не зайти в кофейню, — поэтому когда взгляд зацепился за знакомые двери, Арсений был и в предвкушении, и в раздражении в одинаковой степени. Но сейчас удалось подробнее рассмотреть кофейню: на окне в обрамлении гирлянд простым, но красивым, почерком выделялось «Волшебство среди нас и в вас», вызывая в Арсении слишком много ярких вспышек: насколько точно эта мелочь вязалась с недавними мыслями. За прилавком виднелся какой-то силуэт, и Арсений не знает, чего хотелось больше — чтобы это все же оказался Антон, или все же нет. Это оказался он. Такой же, как и вчера, еще и улыбающийся во все 32, стоило Арсению замаячить на пороге. — Доброе солнечное утро, Арсений, — Антон махнул ладошкой. — Здравствуйте, — кивок. — Большой латте без сахара? — мягкий вопрос, стоило Арсению подойти ближе. В кофейне кроме них не было никого, что помогло немного расслабится и перестать сжимать лямку рюкзака как последнее спасение. — Да, пожалуйста, — Арсений невольно улыбнулся в ответ. — И орешек со сгущенкой. — Я очень рад, что они вам понравились, — Антон подвинул терминал ближе, а сам отвернулся к готовке. — Из всего ассортимента, по секрету вам скажу, они мне нравятся больше всего. Слушать Антона вот так, без ограничения в виде сказок и динамика, было очень, очень захватывающе, и вся заинтересованность в схватке с переживаниями и сомнениями выиграла с большим отрывом. — Я тоже вас знаю, — Арсений сказал это раньше, чем успел подумать. На него тут же обернулись удивленные глаза. — Я слушаю ваши сказки, — как можно мягче и спокойнее. — Ого, — прохрипел Антон и опустил чашку с блюдцем перед Арсением. — Ого. — И раз вчера вы высказывали восхищение моим спектаклем, — Арсений улыбнулся и продолжил. — Сегодня я не упущу возможность восхититься вашими сказками. Вашими же? — Моими, — хрипло и тихо. — Они очень чудесные и красивые, такие чувственные, — улыбка стала шире. — Заставляют поверить в волшебство. И это благодаря качественной подачи, вы прирожденный оратор. — Это дипломная работа филологического факультета, — кончики антоновских ушей покраснели сильнее вчерашнего. — А я так загорелся идеей продолжить, поднакопил денег, потратил пару часов в студии и вот. Мой друг, работающий в издательстве, напечатал мне парочку экземпляров, чисто для друзей, но я и так гордился этим, а теперь… — Бросьте, Антон, что значит теперь, — Арсений фыркнул. — Удивительные вещи нужно делать в первую очередь для самого себя. Это очень похвально, что ваша работа трансформировалась во что-то уникальное и потрясающее, тем более очень полезное. И за это я вам благодарен. — За что? — У меня были некоторые трудности со сном, а ваши сказки… успокаивали, — признаваться в этом оказалось непросто, но невероятно приятно. — Подарили мне красочные сновидения и некую веру в лучшее. — И какая ваша любимая? — неподдельный восторг и интерес видно было невооруженным взглядом. — Я послушал только три, и не могу оценить в полной мере, — так и не отходя от прилавка Арсений сделал глоток. — Но думаю, «Жар-птица» оставила особое впечатление. Как вы вчера говорили, про первое и последнее, здесь явно так и вышло. — Она и мне больше всего нравится, — Антон облокотился на ладони. — Изначально, я думал остановиться только на ней одной, но требовали сборник, и я дописал остальные. И каждая из них действительно важна и нужна, они шли от души и чувств, но «Жар-птица» будто что-то родное. Вы не против, что я рассказываю? — Конечно нет, Антон, — снова улыбка. — Может, пересядем за стол? Посетителей нет, а я не займу много времени. Если ваше руководство такое допускает, конечно. — Я сам себе руководство, — Антон хмыкнул и обошел прилавок, махнув рукой за собой. — На аудиокниге далеко не уедешь, а я неплохо работаю с людьми. Мне очень нравится, мой друг из типографии немного бесится, что я не взял его в долю, но всячески помогает все равно, а сестра работает моей сменщицей. Полусемейный бизнес, но разве это не круто? — Это очень круто, — Арсений почти целиком запихнул в себя орешек, взял чашку и опустился напротив, стоило Антону выбрать столик. — Здесь все так отображает ваши сказки, особенно надпись на окне. — Обычное жизненное кредо, — напротив дернули плечами. — Хотелось хотя бы минимально напомнить людям, что они чудесны. — Не все. — Конечно не все, да, — Антон кивнул. — Но, может, это напутствие нужно всем? Тому, кто запутался, или тому, кто напуган. К примеру вчера вы были очень взволнованы и озадачены. Почему? Простите, если это личное, можете не отвечать. Арсений сидел с чашкой в руках напротив самого неожиданного человека в своей жизни и чувствовал себя обнаженным, но не уязвимым. И впервые не хотелось прикрыться. — Неприятные воспоминания не в самый подходящий момент, — ответил Арсений спустя минуту раздумий: вываливать все на постороннего он не будет, но быть искренним казалось важным. — К тому же, услышал вас, опешил. Все таки наша встреча была крайне невозможна, по крайнем мере я так думал, но вот мы здесь. — Невероятно. — Да, это все магия. — Не смею этого отрицать. Смех слился в одну прекрасную мелодию — Арсений высечет в своей памяти этот момент как «особо важное». Антон сидел и широко улыбался, смотрел прямо и вовлеченно, уже не смущался и был на равных. Это размазывало так внезапно, но так трогательно и плавно, что хотелось не прекращать эту беседу никогда. — И все же вы огромный молодец, Антон, — проложил Арсений, не отрывая взгляда от антоновского. — Вокруг столько зла, что хватило бы на тысячу лет вечной темноты, но вы нашли в себе силы внести кусочек собственного света в мир, совсем небольшой, но очень значимый, и я понимаю, что моя похвала, по сути, не имеет для вас никакого значения, но просто знайте, я рад знать вас. Даже был рад знать и с динамика телефона. Но то, что вы транслируете, пусть даже через сказочную призму воображения, удивительно. Спасибо вам. — Кажется, еще никто так поэтично не выражался о моем предназначении, — чужой взгляд блестел. — Благодарю вас, искренне, вы не представляете, как много значат для меня эти слова. — Как и вы не представляете, насколько на самом деле помогли мне. — Это… была бессонница? — очень осторожно спросил Антон. — Она самая, — плечи дернулись и Арсений поморщился. — Но я очень успешно возвращаюсь к привычному ритму жизни. — Я рад. — И я, очень. И мой психотерапевт. — Настолько все плохо было? — снова осторожный вопрос. — Было просто ужасно, — улыбка превратилась в кривую полоску. — Требовать подробностей я не хочу и не буду, — Антон придвинулся чуть ближе и мягко заглянул в глаза. — Но мне приятно видеть вас в порядке. Свет вашей души, такой чистый и яркий, и даже если вы не видите его сами, даже если покажется, что впереди только темнота и страх, помните, ночь пройдёт и наступит утро ясное, так же? Уверен, именно так. И я хочу надеяться, что для вас это ясное утро, свежее и мягкое, пахучее такое, наступит как можно скорее. У Арсения не нашлось слов в ответ. Он просто широко смотрел на чужое лицо и хотел расплакаться от нахлынувших эмоций. Антон растрогал его прямо до глубины души, зацепил что-то очень личное и важное, нужное, подходящее. Эти слова, улыбка, мимика, жесты — всё буквально транслировало добрые намерения просто потому что этот человек не способен на иное. И все арсеньевское уважение и признание выросло примерно до размеров этой планеты, ведь, ну а как тут не. — Спасибо большое, Антон, — Арсений вложил в голос все самое теплое и искреннее. — Большое человеческое спасибо. Вы — украшение нашего мира. Не только вы, а все, кто выбирают веру в волшебство. Я… — дверь открылась и явила высокую женщину в спортивной форме. — Ой, простите пожалуйста, — Антон вскочил из-за стола и через секунду оказался за прилавком. — Здравствуйте! Пока женщина стояла и тупила, тщательно изучая стенд за антоновской спиной, Арсений встал из-за стола и протянул Антону чашку с блюдцем. — Я пойду, — кивнул Арсений. — Увидимся в пятницу. Еще раз спасибо большое. — До встречи, Арсений, — напротив подмигнули и уставились на женщину. Дверь за собой Арсений закрывал с чувством насыщения и полного удовлетворения.

***

Поклоны затягиваются почти вдвое запланированного, а аплодисменты не стихают ни на секунду. Зрители несут букеты, подарки, открытки, словесно благодарят за восхитительный сезон, и Арсений будет проклят за такую халатность в свой последний здешний, — ужас какой, — спектакль, потому что слушает вполуха и подарки принимает на чистом энтузиазме — локоть утяжеляет один конкретный букет. Где Антон в начале июня раздобыл васильки, Арсений и знать не знает, но обязательно спросит, ведь стоило тому в числе первых протянуть букет и бумажный сверток, он едва зацепил чужое запястье и попросил подождать у выхода, если он никуда не торопится, а получив кивок, разулыбался шире. Поклоны приходится добровольно-принудительно свернуть, и делает это, о господи, Стас, вылезая на сцену куском злости и почти криком прося торопиться. Арсений вмиг сникает и больше не может оттягивать неизбежное — пора. И он готов. Все оставшиеся дни до пятницы Арсений то и делал, что настраивался на этот разговор. Пахал в зале и думал, гулял и думал, казалось, даже спал и думал, портя яркие сны такой кошмарностью. К Антону больше не заходил, стеснялся, почему-то, но все равно неизменно слушал его сказки. Слушал и успокаивался, верил, что все будет хорошо. Даже с театром удалось попрощаться — раньше всех приходил на репетиции и позже всех уходил, расхаживая пустыми коридорами, запоминая каждую ступеньку, каждый угол, каждое зеркало. Ни слезинки не проронил, но, убедившись что не отвлекает, позвонил Валентину и признался, что больно, но нужно. — Любое окончание лишь начало новых открытий, — под конец сказал Валентин и пожелал удачи. И был абсолютно прав. Арсений не собирается оставаться на коллективные посиделки, хоть и скидывался, а просто толкнет небольшую речь, обнимется со всеми крепко и пообещает зайти в гости. А сам себе пообещает, на самом деле, не заходить, чтобы не расковыривать свежие шрамы. Он встретит это как данность, с гордостью и высоко поднятой головой, как герой, как победитель, не чтобы Стасу что-то доказать, а самому себе, что мог, может и будет мочь дальше. Но происходящее вокруг превращается в неконтролируемый хаос, когда Стас буквально силой всех затаскивает в общую гримерку. Не заметить его багровое от злости лицо невозможно, и переводя взгляд на Диму, Арсений натыкается на ответный, но решительный и агрессивный. — Арсений педик, — выплевывает Стас быстро, даже не удостоив прямого контакта в глаза. — И сегодня… — А ты мудак, — перебивает Дима, даже не дав переварить услышанное. — Грязный, мерзкий, отвратительный мудак, что сломал человеку жизнь своими уебанскими принципами и узколобостью. Ты, мало того, что позволил себе максимально аморальные оскорбления, так еще и выгнал талантливого человека с работы! И за что? За любовь к своему полу? С каждым словом Дима подходил к Стасу все ближе и ближе, и хоть ростом они были одинаковыми, авторитетом своим задавливал только один. Арсений не дышал — оглядывался на коллег, что внимательно следили за этой сценой, и сам не до конца понимал, что делать и когда ему вступить. — Ты палец об палец не ударил, чтобы эти люди блистали на сцене, — Дима шипел в чужое лицо. — И единственный человек, который покинет этот коллектив сегодня, будешь ты. Причем добровольно. А если не уйдешь ты, вместе с Арсением уйду и я. Может, спросишь у ребят, кто составит компанию нам, а кто тебе? — Ты не имеешь права, — стасовы губы дрожат, буквы смешиваются. — Вообще-то имею, — Дима отступает на шаг. — Пока я предлагаю по-хорошему, лучше проваливай, потому что по-плохому ты покинешь это место в наручниках. Или ты думал, что взятки, складывания денюшек в свой карман, пренебрежение должностными обязанностями это то, о чем никто не узнает? Так вот, теперь все знают. И полиция знает. И у них есть четкий план что делать, если я ровно через 4 минуты не отвечу на звонок. Наблюдать за тем, как сначала побледнело, а потом посерело чужое лицо было удивительнее и уморительнее всего того, что Арсений предполагал. Ухмылка вылезла сама по себе, плечи выпрямились, все тело превратилось в сталь — вот, то самое, волшебство. — Тебе это с рук не сойдет, — хрипит Стас. — Поверь, уже сошло, — и раздается удар. Стас хватается за щеку, пугливо, как крыса, осматривается, секундно задерживает взгляд на Арсении, и позорно вылетает из гримерки. Несколько секунд стоит тишина. — Он будет выходить через черный вход, — отчеканивает Дима в телефон и отбрасывает его на стол. — Мерзкий пидорас получил по заслугам. — Что нахуй?! — восклицает из толпы Денис и Арсений, в принципе, его мнение разделяет. — Он хотел выгонять тебя из-за того, что ты гей? Вот ебаный уебок. — Почему ты ничего не сказал!? — рядом возникает Алёна. — Потому что меня это сломало, — Арсений отвечает прямо и четко. — Надолго и сильно, мне пришлось возвращаться к психотерапии, мучаться от бессонницы и садиться на таблетки. Я хотел привести себя в порядок, чтобы сейчас нормально все объяснить и попрощаться. Хотя, видимо, уже не придется. — Господи, ну и дурак ты, Арсений, мама дорогая, — Алёна смыкает свои руки за его спиной и крепко обнимает. — Если бы ты ушел, я бы ушла с тобой. — И я, — подхватывает Денис. — Как и я, — это уже Арсений не понимает кто. К объятиям присоединяются все остальные: вот так в костюмах, гриме, с цветами — не важно. Необходимость этого признания оседает на сердце толстым слоем солнечной пыли, блестящей такой, яркой. Арсений поднимает глаза и упирается ими в Диму. — Спасибо, — одними губами. — Тебе спасибо, — так же в ответ. И следующие 10 минут смазались в одну секунду. Признавшись, что отмечать он не останется, Арсений кое-как сбежал к себе, чтобы как можно скорее привести себя в порядок и выйти к Антону — оставалась надеяться, что он его действительно дождется. Эмоции бурлили и буквально выплескивались наружу: сердце стучало бешено, дыхание сбивалось, но адреналин зашкаливал, пуская мелкую дрожь к кончикам пальцев. Полным осознанием, очевидно, накроет позже, но сейчас, смывая грим, Арсений не мог перестать улыбаться до ушей — все получилось. Спонтанно и неожиданно, но получилось. Страхи оказались повержены лучами того самого рассветного солнца, которые всегда выглядывают после даже самой темной ночи. Букетов оказалось слишком много, и, быстро написав сообщение в чат труппы, чтобы их разобрали кто хочет, Арсений взял только один букет, только антоновский, аккуратно сложил все подарки в самый большой квадратный пакет и буквально на крыльях надежды полетел на выход. Антон его прилежно ждал. Стоял и внимательно втыкал в афиши при входе. — Здравствуйте, — выдохнул Арсений. — Добрый вечер, Арсений, — чужой взгляд тут же сместился. — Это было восхитительно прекрасно. Я получил огромное удовольствие, так что ждите меня на своих будущих премьерах. — С большим нетерпением, — улыбка. — Можете расчитывать на самые лучшие места. — Надо же, как много в этом мире решают детские сказки, — Антон тихо рассмеялся. — Это честь для меня, Арсений. Понравились цветы? — Спрашиваете еще, конечно! — быстрый взгляд на охапку васильков. — Они напоминает мне о поле из «Жар-птицы». — А мне о ваших глазах, — чуть тише в ответ. — Я ассоциировал их с возможностями и выборами, — Арсений проглотил смущение. — Такое разнообразное множество, плюрализм, открытые двери. В моменте мне это очень помогло. — Вы восхитительны! — Антон улыбался. — Еще никто так четко не понимал смысла в моих сказках. — А еще никто так четко не понимал меня, — плечи дернулись. — Сегодня слишком чувствительный для меня вечер, простите. — Что произошло? Я видел полицейскую машину, она выезжала из-за угла. — Просто плохие люди получили по заслугам за свои плохие поступки. А хорошие люди остались хорошими людьми. — Большинство плохих вещей, — напротив немного склонили голову, — вызваны не тем, что плохие люди сделали что-то плохое, а тем, что хорошие не смогли сделать хорошее. Это когда не вмешиваются, когда могут вмешаться, не возмущаются, когда стоит возмущаться вселенской несправедливости. Безличие и пренебрежение вызывают больше страданий, чем любые сознательные гадости, и я очень рад, что люди вокруг вас предпочли быть честными и справедливыми. Миру все равно пиздец, но пока в нем есть подобные, я продолжу верить в волшебство. — Я могу вас обнять? — почти шепотом произносит Арсений. — Конечно, — так же тихо в ответ. — Только если разрешите пригласить вас выпить кофе. — С орешком со сгущенкой? — Непременно. Арсению мешаются цветы, пакет с подарками, но он смыкает ладони на чужих лопатках и чувствует, как его притягивают ближе. И волшебство тоже чувствует.