За маской семьи

      Один локон на правую сторону, средний локон на левую, повторяем... Получается криво, но детские ручки ещё не натренированы, зато на лице полное усердие. Нахмуренные бровки, надутые губки и прищуренные глазки, пока пальчики вплетаются в тёмные локоны удивительно шелковистых волос. Малыш видел, как это делают ещё в садике всего раз, но хорошо запомнил технологию, нужна лишь практика. Хёнджин стойко отрабатывает моделью в этом случае, у него единственного из семьи длинные волосы, на которые так заглядывались блестящие детские глазки. Отказать нет возможности, а Хёнджин и рад поиграть со своим...    — Джинни-хён, привет, — сонно тянет Сынмин, выходя из-за двери. Поток мыслей сбивается, а сердце готово на атомы расщепиться от этого омеги. Сколько Хёнджин с ним знаком, младший всегда был словно ветерок, такой же воздушный и нежный. — Ты к Хаджуну? Мне позвонить ему?    И точно ветерок, Сынмин лишь лёгким шлейфом скользил по судьбе Хёнджина, чаруя, дразня и улетая дальше. Хёнджину никогда не удавалось поймать ветер. Но он довольствовался и тем как тот кружит рядом.    — Почему сразу к Хаджуну, — наигранно оскорбляется альфа. — Я что, не могу просто повидать своего любимого племянника и его чудесного папу?    Ребёнок сзади не отрывается от дела, но слабо хихикает, а на губах Сынмина расцветает смущённая улыбка.    — Можешь, конечно, — омега поправляет растрёпанные после сна волосы. — Прости, что не встретил, устал немного и решил прилечь... — он выглядит поникшим, когда тянет рукава домашней кофты и мнётся на месте.    — О, нет-нет, не извиняйся за это, — Хёнджин мигом спешит успокоить. — Это я без предупреждения пришёл, но Сонхён прекрасно меня встретил, даже кофе предложил. Только, кажется, мои волосы увлекли его сильнее и он позабыл об этом.    — Ой! — восклицает ребёнок, вызывая смешки взрослых. — Дядя Джин, прости-и. Зато косичка красивая получилась! Правда, пап?    Сынмин заходит за спину Хёнджина, чтобы рассмотреть творение сына, а альфе уже кажется, что он чувствует покалывания на затылке от чужого взгляда. Сынмин всегда смотрит с нежностью, чуть застенчиво, так, что хочется в его карамельных глазах утонуть и расплавиться от температуры. Какой же всё-таки он тёплый, а ведь Хёнджин и сам распаляется, стоит увидеть Сынмина. И да, омега тёплый, хоть всегда мёрзнет – он сам так говорит, поэтому ходит в объёмных и тёплых вещах. А хотелось бы самому обнять его, закрыть от всего мира, прижав к своей горячей груди. И греть, греть, греть.    — Очень красиво, — хвалит тот сына, трепля волосы. — А теперь иди уберись в своей комнате, там такой бардак. Джинни-хён, давай я тебе кофе сделаю.    Любимый напиток из рук любимого омеги? Звучит превосходно, поэтому Хёнджин не смеет отказывать. Держит лицо непоколебимым, когда поворачивается к Сынмину. Терпит атаку его блестящих глаз по сердцу и всё с прежней улыбкой воодушевлённо кивает на предложение. Он всегда такой. Всегда улыбчивый и добрый дядя Джинни. Просто дядя. Просто брат Хаджуна. Брат мужа для Сынмина и брат отца для малыша Сонхёна. Больно. Уголки дёргаются вниз, когда сердце пронзает очередная стрела отчаяния.    Этот дом всегда наполнен уютом. Всё благодаря старательности хозяйственного Сынмина. Тут всегда стоит запах свежей еды и выпечки, всё вокруг блестит, стоя на своих местах, а Сонхён не остаётся без нужного внимания, ведь Сынмин всегда дома. Хаджун не даёт своему омеге работать, обеспечивает семью всем, чтобы они ни в чём не нуждались и всегда были счастливы. Ему хочется, чтобы они всегда были... дома. Под его присмотром и защитой. И если Хёнджин находит это странным, то ничего не говорит и не предпринимает. Видит, что Сынмин счастлив и этого вполне достаточно.    — Тебе добавить карамель? — спрашивает омега, пока взбивает молоко. А Хёнджина ток пробивает. Карамель – природный запах Сынмина. Мягкий, сладкий, вызывающий привыкание и жажду. Жажду Сынмина. Рядом с собой. Ох, как же он влюблён. И как же больно каждый раз одёргивать себя, глядя на омегу. Нельзя. Не его. И чужие чайные ноты в карамельном запахе об этом напоминают раз за разом. — Джинни-хён? — Сынмин всегда зовёт так ласково и нежно, что тот, к кому это обращено готов вот-вот расстаять и растечься лужицей прямо под ногами омеги.    — Да, можно, — отвечает Хёнджин, мягко улыбаясь. Неизменная маска на его лице.    Она спадает лишь, когда Сынмин не видит. Как сейчас. Младший стоит своей хрупкой спиной к Хёнджину и ничего не подозревая готовит напитки. А сам Хёнджин тем временем медленно умирает внутри. Его глаза тяжело следят за каждым микродвижением, слух улавливает тихое напевание незнакомой мелодии. Хёнджин умиляется с растрёпанных волос на затылке, так и хочется зарыться в них рукой и прочесать. Она машинально тянется, но вдруг замирает и с силой сжимается. Великих усилий стоит то, чтобы просто вернуть руку к себе, вновь скрестить с другой и вжаться в стол бёдрами, чтобы и не думалось подойти ближе.    Чёрт, он так точно не выдержит.    Безумно хочется наплевать на всё, прижаться к Сынмину, расставив руки по бокам на столешницу и зарыться лицом в пушистые волосы. Хочется шептать сплошные комплименты, нежности, при этом спускаясь дорожкой из поцелуев прямо до ароматной железы. Альфа более чем уверен, что это действие вызовет очаровательную дрожь, а на щёчках появится сердцеразбивательный румянец, прямо как и на ушках. И Хёнджин бы вряд ли удержался от того, чтобы не укусить за одно, вызвав крупный вздрог, ведь Сынмини очень нежный и чувствительный. Омега бы наверняка захныкал, а Хёнджин бы его обнял крепко-крепко и успокоил.    Но вместо всего этого Сынмин вздрагивает, когда слышит, как дверь хлопает, а дом начинает заполняться запахом мужа. Что-то Хёнджину не нравится в том, как омега резко поворачивает голову к коридору и даже профиль его кричит о встревоженности. Но Сынмин вскоре возвращает себе прежний вид и оборачивается к вошедшему супругу полностью. Хаджун недолго сверлит брата взглядом, а после улыбается и подзывает к себе Сынмина, чтобы достаточно собственичечки обнять того. Стоит ли уделить больше внимания тому, как быстро образовалось напряжение, отчётливо ощущающееся на кончиках пальцев? Нос защекотало от горькости карамели... Такой запах достаточно часто начал проявляться у Сынмина в последнее время.    — Привет, братец, — кидает Хаджун, получая кивок в ответ. — Ты что-то хотел?    — Всего лишь повидаться с вами, — с улыбкой отвечает Хёнджин. Их глаза сталкиваются в немой битве и эта вражда на самом деле совершенно им не свойственна.   — Джуни, я как раз кофе готовил, тебе сделать? — Сынмин вовремя встревает в нависшее напряжение. Он получает одобрительный взгляд супруга и кивок, после которого незамедлительно приступает к делу.   — Хёнджин, отойдём?    То, что Хаджун вдруг предлагает поговорить наедине настораживает. В целом отношения между братьями в последнее время натянутые, хотя раньше они были не разлей вода. Несмотря на то, что Хёнджин всего лишь дядя, Хаджун не давал тому чувствовать себя одиноко, вплетая в свою семью. Это именно он всегда звал Хёнджина в семейные поездки или на вечера. Можно сказать, что благодаря Хаджуну Хёнджин стал любимым дядей. Но теперь что-то изменилось.    — Что-то не так? — сразу спрашивает Хёнджин, как только они заходят в кабинет.    — Не приходи больше.    А вот это неожиданная просьба.    — В каком смысле? — уточняет Хёнджин.    — В прямом, — Хаджун не смотрит на брата, уделяя больше внимания закатыванию рукавов. — Прости, Хёнджин, но мне не нравится, что у меня дома может находится другой альфа.    — Что ты несёшь, Джун? Раньше тебя это не напрягало. У тебя приближается гон?    — Нет. Я просто больше не могу это терпеть, — вдруг он повышает тон и делает шаг к Хёнджину. — Сонхён вечно говорит о тебе. "Дядя Джин такой крутой, дядя Джин сегодня это, дядя Джин сегодня то, а ещё дядя Джин обещал то, да сё." Это мой сын, но почему-то он словно любит тебя больше. Ещё и Сынмин... — внезапно Хаджун замолкает, глубоко вздыхая. Старается успокоиться – сразу понимает Хёнджин. Но почему вдруг... Его брат никогда не был против близости семей, но теперь кажется, что это всё было напускным.    — Джун, тебе просто надо успокоиться. Может возьмёшь отпуск и съездишь куда-нибудь с семьёй? — Хёнджин старается подобрать слова и решить ситуацию, но брат не желает даже слушать, взмахивая рукой.    — Нет, мне просто нужно, чтобы ты прекратил проводить столько времени с моей семьёй, — он думает секунду, после чего добавляет: — Чтобы вообще прекратил проводить с ними время. Ты для них никто.    Впервые Хёнджин получает стрелу не от своей безнадёжной влюблённости в Сынмина, а от брата. Сердце крошится. Как Хаджун может так говорить, после всего, что было? Они ведь все семья...    — Ты не можешь так говорить, я дядя Сонхёна, — Хёнджин пытается образумить, кажется, обезумевшего брата. Но тот смотрит со злостью и усмехается совсем не весело.    — Нет. Нет, Хёнджин. С этой минуты ты – никто, подумай уже о своей семье и отстань от моей.    Как удар под дых действует каждое слово. Хёнджин просто не узнаёт своего брата. В это не хочется верить, но всё в Хаджуне вдруг поменялось. Он действительно стал другим, а собственичество окончательно завладело его мозгами. Да, он и раньше отличался таким, но не в большой степени. Теперь же оно достигло пика. И Хёнджин безоружен. Ему нечем крыть. Хаджун – отец семейства, против которого не попереть. И если альфа так решил, то так и надо. А Хёнджину может и правда стоит отдалиться от этой семьи. Отдалиться от Сынмина. Тогда и чувства утихнут. По крайней мере, на это можно надеяться.    — Как скажешь, братец.    На этих словах в комнату заглядывает Сынмин, чтобы позвать альф за стол, но застаёт неприятную картину противостояния. Он только собирается что-то сказать, как вдруг Хёнджин начинает идти прямо на выход. Их глаза встречаются на миг и сердце альфы позволяет себе пустить последний влюблённый удар, после которого звучит звон. Разбилось. Не выдержав напора и всех ран, а расстерянный и отчего-то напуганный взгляд омеги стал последним выстрелом. Хёнджин больше так не может.    Он не должен был влюбляться в того, кто ему не принадлежит по судьбе. Он не должен был желать и малейшего внимания от Сынмина в свою сторону. Не должен был ждать добра к себе. Сынмин не его омега и никогда им не был. Никогда им и не станет.    Эту ситуацию нужно отпустить, ведь с этого момента Хёнджин никак не связан с этой семьёй. Он больше не дядя Джин. Он больше не Джинни-хён. Теперь он обычный альфа Хёнджин. И он надеется лишь на то, что Сынмин с Сонхёном действительно будут счастливы. Пусть Хаджун подарит им много счастья, ведь так будет правильно. А найдёт ли своё счастье Хёнджин... уже не так важно. Его сердцу, кажется, уже всё равно. Его сердце осталось разбитым в том доме, куда он больше никогда не вернётся. Как и к тем людям. ะ.⋆ 。       Всё сокрытое рано или поздно становится явным. Всякая ложь раскрывается так или иначе. А все незавершённые дела всегда будут следовать хвостом по жизни, пока не решатся. Ничего не происходит просто так и ничто не получится оставить в прошлом, ведь оно когда-нибудь да настигнет. И ведь свалится на голову, как гром посреди ясного дня, в самый неожиданный момент. А может и в момент, когда только-только всё начинает налаживаться. Разбитое сердце собрало все свои осколки и потихоньку склеивает один с другим, возвращая себя в изначальный вид. И именно тогда, когда последний кусочек собирается встать на место, появляется призрак прошлого. Правда на призрака совсем не похож. Вполне живой, тёплый, мягкий, абсолютно не страшный, но всё такой же разбивательный. — Дядя Джин! — и голос у него звонкий, как и раньше. Пробивается даже через весь шум торгового центра. В груди тепло разливается, счастье от встречи скрыть сложно, ведь чувства не прошли и вряд ли когда-нибудь вообще пройдут. Но от этого тепла и больно вновь становится. Хёнджин запретил себе многое по отношению к этим людям. Не думать, не говорить, не встречаться, не вспоминать, не чувствовать... И все запреты сейчас лавиной сходят с души, оставляя лишь запретную радость, с нотой беспокойства. — Сонхён, ты почему один? — Хёнджин опускается на корточки, чтобы быть с ребёнком на одном уровне, но тот уже подрос заметно и на голову выше в таком положении. Не удивительно, прошло уже более полугода, а чужие дети всегда стремительно растут. Интересно становится, как же выглядит сейчас Сынмин. Всё такой же нежный, в своих оверсайз вещах или уже сменил стиль на более серьёзный? Хёнджин уверен, что даже в строгом костюме Сынмин будет самым мягким и очаровательным человеком. Как же плохо. Хёнджин всё ещё не отошёл. Он всё ещё любит. — Папа тоже здесь, — мальчишка оглядывает торговый центр, в поисках родителя, но никого не находит. Он не расстраивается, лишь возвращает взгляд на Хёнджина и пожимает плечами. — Наверное я потерялся. — Это плохо. Твой папа будет волноваться, а ты разве хочешь этого? — тут уже глазки расширяются и Сонхён вновь оборачивается, стараясь вспомнить откуда убежал. — Давай поищем папу? Ребёнок активно кивает и с охотой берётся за руку старшего. По пути он периодически смотрит на Хёнджина, глазками хлопает и словно хочет что-то сказать, но не решается. А Хёнджин медленно умирает внутри. Вся его сущность мечется в предвкушении приближающейся встречи, при этом ревёт и упирается. Нельзя же. Нельзя. Он уверен, что стоит увидеть Сынмина на секунду и все спрятанные чувства вырвутся вновь и станут в два раза сильнее. — Дядя Джин, ты давно у нас не был, — вдруг говорит Сонхён, когда они останавливаются около зоны отдыха. Люди с кучей пакетов развалились на диванах, но ни в одном из них не узнаётся Сынмин. Так как отсюда Сонхён и сбежал, Хёнджин решает подождать здесь. Мальчишка руку не отпускает, всё также крепко сжимает и смотрит куда-то перед собой. Только сейчас Хёнджин понимает, что выглядит он иначе. Раньше Сонхён был активным ребёнком со светом в глазах, он много улыбался и смеялся, а также вокруг него была аура детской лёгкости. Отчего-то сейчас во взгляде младшего была сталь, абсолютно не типичная для детей. Ему лишь семь, но он выглядит так, словно за эти полгода ментально вырос сильнее. — Мы тебе надоели? — не получив ответа, он продолжает и выглядит не грустно, а скорее холодно. Где же тот детский огонёк? Сколько всего изменилось в людях, которых Хёнджин знал, казалось бы, лучше себя? И что же поспособствовало этому? Не по себе становится из-за понимания, насколько они теперь отдаленны друг от друга. Хочется исправить это, вновь стать близким, любимым дядей, но, видимо, момент упущен и теперь былое не вернуть. Тем не менее, Хёнджин вновь опускается на корточки и заглядывает в глаза ребёнку. Всё же на глубине можно заметить знакомый детский блеск. Ещё не всё утерянно. — Ни в коем случае, Сонхёни, с чего ты взял? — говорит искренне, но мальчишка выглядит слегка потерянным и разочарованным. — Почему ты ушёл тогда? — в голосе слышна лёгкая обида. — Я... — Папе было плохо, — мальчишка шепчет, словно это тайна, о которой никто не должен знать, но Хёнджин слышит и его словно водой ледяной из шланга окатывает, снося напором. Что это значит? Сынмину было плохо потому что он остался с Хаджуном? Ему было плохо потому что Хёнджин ушёл? Или Сынмин чем-то болен? Что бы не имелось в виду, у Хёнджина сердце разрывается от слов мальчишки и его поникшего состояния. Никогда ещё таким он его не видел. Сонхён всегда был радостным, но что же всё-таки случилось? И почему в груди уже во всю разгорается злость к брату? — Сонхён! — голос вырывает из мыслей, не даёт им развиться дальше. Повернув голову, они видят Сынмина, спешащего к ребёнку. Омега подбегает и сразу же заключает мальчишку в свои объятия, всхлипывая. — Куда же ты убежал? Зачем? Сердце замирает. Сынмин. Совсем рядом, как и раньше, но уже другой. От него всё также маняще пахнет карамелью, но кожа его потеряла медовый цвет и румянец, она бледная и, кажется, практически прозрачная, что можно углядеть синеву вен. Губы искусанные, глаза тёмные и сам он словно сбросил половину веса... Сынмин выглядит нездорово и это рождает в Хёнджине массу беспокойств. Как бы альфа не убеждал себя, что это не его дело. Как бы он сейчас не твердил в мыслях, что ребёнок найден родителем, можно и уйти – он не может. Уж точно не в момент, когда два, всё же, близких и обожаемых человека выглядят так измученно, а сущность рычит яро о том, что нужно их защитить. Это не его семья, но ради них Хёнджин готов на всё. Сколько бы лет не прошло, он всегда будет их любить, как родных. — Спасибо, — звучит тихонько. Хёнджин вздрагивает. Это в его адрес. В его адрес не только благодарность, но и взгляд непривычно пустующих глаз. Почему, почему, почему? До чего же их довёл Хаджун? От чего-то Хёнджин уверен, что такое состояние – дело рук непутёвого брата. Почему он их не уберёг? Почему его семья, за которую он горой стоял, выглядит такой разбитой? — Я бы не смог пройти мимо, ты знаешь, — отвечает Хван, с искренностью смотря в чужие глаза. Пытается в них найти ответ на свои многочисленные вопросы. — Пап, здорово, да? — на ребёнка обращаются две пары глаз. — Дядя Джин всегда приходит нам на помощь, когда так нужен... Отчего же в этих словах будто бы больше смысла, чем может показаться в начале? — Дядя Джин хороший. — Да, Хённи, так что давай скажем ему большое спасибо и пойдём домой? — Нет! Ты обещал в игровую комнату. Давай я пойду туда, а ты с дядей Джином покушаешь? — вдруг Сонхён оживился, включил свою детскую капризность. Он встрепенулся, выпрямившись и дёрнулся в сторону, заставляя Сынмина подняться на ноги, чтобы не упасть. Он тянет старшего за руку в сторону игровой комнаты и кафе, находящемуся рядом, а после оборачивается, смотря на Хёнджина. — Папа не ел. Давно. Что делает этот ребёнок? Однозначно, он словно чувствует разгорающееся пламя внутри Хёнджина и подливает в него масло. Теперь волнение захлёстывает с головой. Почему Сынмин не ел? Насколько давно? — Хённи, я не хочу... — Папа не ел со вчерашнего дня, — ребёнок не обращает внимания на родителя и продолжает красноречиво смотреть на Хёнджина. Словно мысли читает, отвечает и глядит пронзительно. Слишком пронзительно для ребёнка. — Почему ты не ел? — Хёнджин обращается уже к Сынмину и в этот момент Сонхён выдыхает, понимая, что механизм запущен. Что задумал мальчишка? Всего лишь помочь своему любимому папе. Его нужно срочно вылечить. Нужно срочно починить то, что сломал тот, кого Сонхён никогда больше не признает своим отцом. Он маленький и ещё беспомощный, но уже хочет спасти своего любимого родителя. И если сам Сонхён вряд ли что-то сделает для Сынмина, он знает кто точно сможет. — Я не голоден, — голос у омеги тихий, неуверенный. Альфа в Хване скулить начинает отчаянно, разрываясь желанием откормить, обнять, успокоить. И Хёнджин плюёт на прошедшие полгода. Просто сбрасывает и наступает на все запреты, которые сам себе и наложил. А на Хаджуна и вовсе злость в геометрической прогрессии возрастает. Какого чёрта его омега доведён до такого состояния? Быть может и не стоило их тогда оставлять? Не стоило слушаться бреда приревновавшего к своей семье брата. Тот обезумел. И судя по всему, до сих пор не пришёл в себя. Чтож, тогда, Хёнджин ему поможет. Но в первую очередь – Сынмин и Сонхён. — Пойдём, — Хёнджин протягивает руку омеге, не напирая, лишь осторожно давя успокаивающими феромонами. Сынмин всегда говорил, что от Хёнджина веет спокойствием и душа рядом с ним на место встаёт. Тогда на эти слова не обращалось много внимания, но сейчас они вызывают уйму вопросов. — К-куда? — боязливо оглянувшись, Сынмин дёрнул рукой. Словно хочет взяться за протянутую, но что-то мешает. Чтобы не развивать между ними ауру какой-то тревоги и напряжения, Хёнджин тянет нежную улыбку, взгляд смягчает и выделяет ещё немного своего успокаивающего запаха. Сонхён вновь дёргает родителя в сторону, отрезвляя, ведь тот почти утонул в окутывающей безопасности, что исходит от альфы. К нему вновь тянет. Страшно, запретно, но так сильно, что противиться не хватает сил. Их в принципе не так уж и много осталось. Поэтому Сынмин сдаётся, поддаётся и свою руку поверх чужой кладёт. Та тёплая, мягкая. Совсем отличается от грубых и леденящих рук мужа. И это неправильно. Нельзя так думать, нельзя чужого альфу касаться, нельзя утопать в его аромате, нельзя... Но как же Сынмин слаб. Он позволяет сопроводить их с Сонхёном до игровой комнаты. Позволяет тому дать указания ребёнку, чтобы тот вёл себя хорошо. Позволяет Хёнджину забрать лишние вещи младшего, чтобы омеге было легче. Тот ведь выглядит совсем обессиленным. Разобьётся вот-вот, стоит только выдохнуть неосторожно. Сынмин позволяет отвести себя за столик, усадить за диван. Он позволяет Хёнджину заказать блюда, удивляясь, что тот до сих пор помнит предпочтения омеги. И Сынмин позволяет тишине накрыть их стол. Точнее, он не решается её нарушить. Не знает, что и говорить. Раньше они были действительно близки и могли разговаривать на разные темы по несколько часов, но сейчас между ними есть тоненькая и совершенно хрупкая стена, разбить которую смелости не хватает. Но только у Сынмина. Потому что Хёнджин смотрит беспрерывно, всё ещё со своей мягкой улыбкой, просто чтобы не пугать и без того дрожащую душу. — Сынмини, — начинает он осторожно. — Прости. Неожиданно. До того, что Сынмин вздрагивает и во все глаза смотрит. — Почему? Про что именно этот вопрос? Почему извиняешься? Почему ты здесь? Почему ушёл? Почему оставил нас тогда? Почему появился сейчас, когда жизнь окончательно начала скатываться в яму? — Я думал, что правильно поступаю. Сынмин тихонько, почти незаметно, головой качает из стороны в сторону и это разбивает сердце. Новые трещины расходятся поверх старых. Неправильно. Слишком очевидно теперь, что уходить тогда вовсе не стоило. Только вот ничего не исправить, в прошлое не вернуться. Хёнджин не защитил их. Хотя, признаться честно, до сих пор не понимает от чего... — Что случилось после... За эти полгода? Вырвавшийся тяжёлый вздох из уст Сынмина, обозначают его усталость и совершенное нежелание ковырять раны, которые только-только начали покрываться корочкой. Но Хёнджин их и не позволит расковырять, наоборот, он мягко по ним пройдётся подушечками пальцев, измазанных лечебной мазью и сверху перевяжет. Он такой. Он всегда осторожный, нежный и заботливый. И Хаджун был таким же в начале отношений, но после... стал меняться. — Возможно, Хаджун просто понял, какой я ужасный омега и разочаровался, — признаётся Сынмин, теребя длинные рукава кофты. Он не поднимает взгляд и не видит боль от своих же слов на чужом лице. — Что ты такое говоришь? — зато прекрасно слышит в голосе. — Я таких прекрасных омег, как ты, в жизни не встречал, — Сынмин качает вновь головой, но оказывается остановлен чужой рукой, накрывшей щёку. Сердце удар пропускает. Ну как же нежно. Когда к нему в последний раз так прикасались? Несмотря на противоречивость чувств, что Хёнджин является братом того, от которого сбежать хочется, Сынмин к нему расположен лучше. Хоть лёгкий страх и гложет. Хоть и есть мысли, что это ловушка, сейчас он откроется, а потом выйдет из-за угла Хаджун и гнев его свалится на Сынмина с большей силой. Хоть Сынмин и думает, что смысла нет в том, чтобы рассказать всё. Хёнджин, как обычно, мягко улыбается, в глазах у него тепло плещется, а рука на щеке уже обжигает. Он гладит мягкую кожу большим пальцем и уже готов умереть от того, насколько эмоции переполняют. Остальные пальцы зарыты в каштановые волосы и чуть проведя ими, становится до одури приятно от шелковитости. Только вот Сынмину словно неприятно от этого действия. Он вздрагивает, в сторону уходит, сжимается чуть. Неужели Хёнджин перешёл черту? Он руку возвращает, вдруг натыкаясь на разочарованный взгляд омеги и в этот момент совсем ничего в голове не складывается. — Прости, я не должен был... — Там ещё не зажило. Что? Вопрос отражается на лице, а Сынмин тушуется, принимаясь приглаживать волосы. В этот момент им приносят заказ и пока официант всё раскладывает на столе, оба напряжённо молчат. Где-то в дали слышится детский смех, на который реагирует Сынмин. Он смотрит на то, как Сонхён радостно играет с другими детьми и у самого на душе легче становится. Официант желает приятного аппетита и уходит, оставляя пару наедине. В кафе не так много людей, да и все заняты лишь друг другом. — Сынмин, что ты имел в виду? — решает уточнить, чтобы опровергнуть свои догадки. Но тот, к кому обратились, молчит, медленно переводя взгляд в тарелку с едой. К горлу подступает ком. А когда Хёнджин глубоко вздыхает, выпуская своё недовольство, то вся сущность сжимается и скулить начинает, заставляя закусить губу. — Сынмини, я с Хаджуном уже ничего общего не имею, — словно почувствовав сомнения омеги, начинает оправдываться. — Да, мы всё ещё братья, но лишь по документам и по крови. В момент, когда он сказал не приближаться к вам, я разорвал с ним эмоциональную связь. — Он... что? — неверяще переспрашивает Сынмин. — В тот день, — даже уточнять не стоит в какой именно, Сынмин понимает и без этого. — Он сказал, что я для вас никто и запретил мне с вами видеться. Поэтому я и исчез из вашей жизни. Ты можешь мне не верить... — Верю, — перебивает Сынмин. — Это на него похоже. Неужели? Он знаком с этой частью Хаджуна? И ведь Хёнджин с ней встретился только в тот момент. А Сынмин? Зарождается надежда, что он всё же столкнулся с ней не в таком ключе, но как-то мало верится. — Минни, — осторожно зовёт Хёнджин так, как никогда ещё не звал. Совсем крохотный вздрог бросается в глаза и он надеется, что омеге не неприятно. Через весь стол Хёнджин тянется рукой к переплетённым пальцам, что впились в тыльные стороны кистей. Он аккуратно касается их, гладит, старается расслабить. А Сынмин отзывается. Размыкает руки и позволяет широкой ладони альфы накрыть обе свои. — Расскажи мне всё. Чего я не знаю о нём? Что случилось пока меня не было? — Он всегда был таким, — Сынмин пожимает плечами. — В начале только был... нежным, но потом начал проявлять такие... собственнические черты. Он запретил мне искать работу, сказал исключить из жизни друзей, гулянки и направить всего себя на воспитание Сонхёна. Я не мог выходить из дома без его разрешения, поэтому всякий раз, когда ты приходил к нам... — он осекается, сжимая руки вновь и получая успокаивающие поглаживания. Пару секунд обдумывает, стоит ли говорить, но вскоре решается. — Я был очень рад, ведь тебе он доверял и позволял выводить нас на прогулки или ещё куда-нибудь. С тобой всегда так... спокойно было. И дом становился сразу уютнее, и Сонхён радостнее. Но, видимо, Хаджун замечал и ему это не нравилось, он злился... много. — Сынмини, я даже не думал, что Хаджун может быть таким, — Хёнджин берёт в свои руки чужие, гладит успокаивающе, заметив, как дрожь по телу омеги пробегается. Сердце от этой картины болезненно сжимается. — Я могу сесть рядом? — это удивляет Сынмина, но он робко кивает и ждёт, пока Хёнджин не подсядет на диван к нему. Омега тут же оказывается прижат к тёплому боку, он вдыхает запах кофейных зёрен и чувствует как прогревается изнутри. — Как много ты выдержал, — шепчет поражённо. Хёнджин искренне удивлён силе Сынмина. — Это не так удивительно... — Нет, это так. Ты удивительный. И сильный. — Хаджун говорил, что я никчёмный и жалкий, — едва слышно говорит, но Хёнджин слышит и злость в нём закипает. Разве можно так говорить своему омеге? Своему любимому? Своему супругу? — Он, должно быть, сошёл с ума, — заключает альфа, слыша тихую вырвавшуюся усмешку. — И давно так? — Первые года три, как родился Сонхён были мирными, но потом у него словно что-то перемкнуло и он начал становиться другим. С каждым годом всё хуже... Сидя полубоком на диванчике, Хёнджин наблюдает за профилем Сынмина. Ловит все микроизменения в мимике, каждый невольный вздрог и отвод глаз. Он держит дрожащие ручки своей одной, пока вторая осторожно ложится на макушку. Вокруг них образовывается знакомая аура умиротворения. Такая же возникала, когда Хёнджин приходил в гости, а Хаджуна не было. Но тогда ему казалось, что всё дело в комфортном гнёздышке, о котором так тщательно заботится омега. Оказалось, что дело всё было только в Сынмине и в Сонхёне. Эту ауру они несут с собой. — Расскажешь? — ласково погладив по волосам, где раньше сморщился Сынмин, спросил Хёнджин. Тот замялся, тяжело сглотнув. — Ничего особенного... — У меня есть предположение насчёт этого "ничего особенного", и я очень надеюсь, что оно неверное. Он что-то делал? — вдруг говорит, укладывая руку на плечико и придвигая омегу ближе. А тот и сам охотно жмётся. Они словно питаются касаниями друг к другу, восполняя пробел встреч за эти полгода. И несмотря ни на что, Сынмин чувствует себя в безопасности, находясь в руках Хёнджина. Но он всё ещё не знает, стоит ли рассказывать... — Он бил папу, — детский голос нарушает мыслительные процессы в двух взрослых головах. — Сонхён! — Сынмин шипит, выпрямляется и рука Хёнджина падает с плеча. — Ну что? — мальчишка отпивает напиток из стакана родителя, морщится, ведь там его нелюбимый сок. — Он плохой. — Он твой отец... — Нет! — вскрикивает неожиданно. Сонхён смотрит грозно, обиженно, чуть плаксиво, а потом бежит на другую сторону диванчика к Хёнджину и обнимает его. — Он не мой отец. Лучше бы дядя Джин был моим отцом. Наступает немая пауза. Сынмин роняет голову на руки, уперевшись локтями в колени, а Хёнджин кладёт руку на его спину, другой при этом обнимая жмущегося к нему ребёнка. И в этот момент он очень активно думает, что же делать, чтобы всем было хорошо. Как что-то само собой разумеющееся, он заключает, что ни за что не отпустит их обратно туда. К Хаджуну. Больше они к нему не вернутся. А если и возникнет такое желание у них, то Хёнджин, конечно, ничего сделать против не сможет, но он тогда всеми возможными способами будет рядом. Вопреки запрету брата. Абсолютно наплевав на него и на всё, он будет защищать их. — Пап, ты долго не мог меня найти, когда я сбежал? — вдруг спрашивает мальчишка, всхлипнув. Сынмин отстраняется от рук, глядит непонимающе на сына и при этом выглядит так слабо, словно вот-вот рухнет без сил. Но он находит их в себе, чтобы кивнуть. — Давай теперь вместе. — Что... — Давай сбежим оттуда вместе, — на грани шёпота произносит Сонхён, уже не сдержав слёзы. Они катятся по щёчкам, почти убивая двоих смотрящих на это. Сынмин без слов придвигается ближе, ведь мальчишка не собирается отпускать Хёнджина, а тот и сам его крепче обнимает. И теперь к ним подключается и омега, обнимает сынишку, утыкаясь тому в макушку, головой машет. — Не хочу туда, пап. — Не поедешь, малыш. — И ты тоже, — вновь всхлипывает, говоря почти неразборчиво. — Не ходи к нему больше. — Я... А Сынмин не знает, что ответить. Он может отправить ребёнка к родителям, попросить приглядеть, пока будет думать дальнейший план действий, но сам он должен появиться дома, чтобы гнев Хаджуна не настиг их внезапно и с большей силой. Хёнджин замечает это мешканье и в запахе ловит изменения. Он обнимает Сынмина крепче, утыкается ему в висок и говорит: — Я заберу вас. Если позволите, то я сделаю всё, чтобы он к вам больше не подошёл. — Джинни-хён... Почему? — Потому что люблю вас, как свою семью. И хочу, чтобы вы снова были счастливы. И чтобы больше никто не смел грубо относиться к вам. — Он только папу бил... — Больше не посмеет. Мы же защитим папу, правда? — Хёнджин вытирает слёзы с уголков детских глазок и глядит в них, а мальчишка кивает с энтузиазмом. — Конечно же, если он сам позволит... мне. Теперь взгляд альфы обращён на второе всхлипывающее чудо. Сынмин сдерживает слёзы, но губы его в улыбке растягиваются. Он готов. Куда угодно готов убежать и сам из того ненавистного дома, от того ненавистного человека. А если к Хёнджину... к его острову безопасности, к человеку, который ощущается самим спокойствием и надёжностью... Сердце вдруг часто забилось и не понятно от волнения, предвкушения или страха. Но понятно одно. Сынмин кивает, рискуя, но позволяя.  ะ.⋆ 。       Один локон влево, второй ведём вправо и повторяем ещё пару раз. На смоляных волосах закрепляется яркая сиреневая резинка с черникой, а детская ручка опускаются на плечи, пока мальчишка тянется за зеркальцем на столе. Он гордо вручает его Хёнджину и с блеском в глазах наблюдает за реакцией на своё творение. — С каждым разом всё лучше и лучше, малыш, — хвалит тот, трепля волосы. Звонкий смех заливает квартиру, достигая слуха всех жильцов. Стоя на кухне за приготовлением ужина, Сынмин не сдерживает нежной улыбки. Не верится, что он наконец-то чувствует себя в безопасности. Он дома. Он здесь со своей семьёй. И на душе тепло, и снаружи тепло, да так, что щёчки румяннятся и в них вскоре прилетает мягкий чмок. Издав удивлённый звук, Сынмин поворачивает голову и теперь чужие губы оказываются на его, хватают в нежный плен и ласкают приятно до дрожи в ногах. Хёнджин не отрываясь от поцелуя, прижимается вплотную к спинке, обнимая чувственно и руками по талии скользит, а после ловит улыбкой чужой облегчённый выдох с тихим стоном. — О-ох, — Сынмин не сдерживает звуков, чувствуя резкую лёгкость во всём теле. Он откидывает голову назад, на крепкое плечо, и незамедлительно получает мягкие чмоки в шею. — Полегче? — Безумно. Это так хорошо, Джинни... Руки под округлившимся животом ласково гладят сквозь домашнюю футболку и периодически приподнимают тяжесть. — Ну всё, отпускай, долго так делать нельзя, — в губы шепчет Сынмин, целуя. И на поясницу вновь давление возвращается. — Если бы только было можно, я бы так ходил всё время, — бархатный голос пробирается под омежью кожу, вытесняя наружу мурашки. Хёнджин трётся носом о щёку и после укладывает голову на хрупкое плечо, глядя на процесс готовки. — Иди на диван, я закончу. Не дожидаясь ответа, он берёт Сынмина на руки и несёт в гостиную, где всё ещё сидит Сонхён, но уже занятый домашней работой. Тот отрывается от задания и улыбается своим родителям. — Я тоже буду носить свою пару на руках! — восклицает он. Старшие посмеиваются с такой решимости, понимая, что даже окажись Сонхён омегой, всё равно бы так заявлял. Его пол станет известен лишь через два года, но уже можно проглядеть доминирующие черты и предположить, что он будет альфой, но наперёд никто не загадывает. — Хённи, да из тебя выйдет прекрасный муж, — подмечает Сынмин, пока Хёнджин его аккуратно укладывает на диван. — Будешь на руках носить, косички плести красивые, веселить и... — И любить! Прямо как отец тебя и ты его! — абсолютно серьёзно произносит младший, вставая на ноги с пола. Он подходит к старшим и обнимает их крепко. — Папа, вот вырасту и тоже буду носить тебя на руках. А потом и его, — Сонхён указывает на живот родителя и губу закусывает. До сих пор не верится, что он скоро станет братом. — Конечно, жду недождусь, — смеётся Сынмин, чмокая сына в щёчку. — А пока что я доверяю всё тебе, отец, — по-деловому продолжает мальчишка. — Благодарю, сэр, — подхватывает этот тон и Хёнджин. Каждый раз до мурашек приятно слышать такое обращение от Сонхёна. Он достаточно быстро поменял привычного дядю Джина на отца и, когда Хёнджин услышал это в первый раз в свой адрес, то слёз сдержать не получилось, а Сынмин долго успокаивал его и заземлял. Может и не свой по крови, но Сонхён воспринимается самым родным и близким. И Хёнджин безумно благодарен Сынмину, что он теперь носит под сердцем второго, уже от него. Каждый день он произносит вслух, насколько любит и насколько дорожит всем, что сейчас имеет, а в ответ получает любовь от самого нежного омеги и его прекрасного сынишки. От его нежного Сынмина и его прекрасного сынишки Сонхёна. Смех заливает комнату, а счастье и все приятные эмоции – всю квартиру. Она пропитана лишь светлым и так будет всегда, ведь в их семье царит всё только хорошее. Они все, наконец, обрели покой, создали и укрепили свою семью и закрыли все пути из прошлого, создавая новую историю.