Ну, погоди, Заяц!

— Пидарасы! Проституты! — Понаберут по объявлению, прав вообще не имеют, куцые черти! — во всю горланят среднестатистические учителя–водятлы, сотрясая воздух какой-то жуткой попсой. Слюна так и прёт изо рта золотым дождём. Но — о боги! — на светофоре наконец-то загорается красная лампочка, и поток автомобилей вновь уносится вдаль с визгом хоровых газов. — Блядство. — Сухо заключает в свою очередь Саске, удачным образом проливший на себя кофе. Горячий, как голимый кипяток. А рубашка свежая, выглаженная с трепетом и заботой ещё вчерашним вечером. Пездокрыл попался матёрый — ничего не скажешь. Учиха бы, конечно, мог ради справедливости подбежать к нему и запихать свою испорченную рубашку ему в рот, да только не хочется. Заебало. За пять лет монотонной работы офисным планктоном Саске настолько оебенел в корягу, что без всяких сомнений может посоревноваться в пофигизме даже с самыми величайшими и премудрыми монахами. Заебало — вот весь ответ и вся наболевшая причина его удавского спокойствия. Нирвана, достичь которую дано далеко не каждому бедняге. А жизнь движется дальше, вся из себя вычурная, подобно облегающему платьицу на стопудовой дамочке, цветасто-ядовитая, как выброшенный в ноги пластиковый пакет, и полная благоухающих выбросами жизнедеятельности разочарований, олицетворяемых, к примеру, уважаемыми бомжующими исключительно из личной прихоти людьми. Одним словом, жизнь — прекрасная особа с новейшими тенденциями моды, усердно скрывающая за новомодным кожаным плащом пропащую натуру самоходной пизды. Именно поэтому Саске сторонится людей. Ему куда легче поговорить с побирашкой-голубем, который готов виться у его ног сутками, лишь бы он только подкидывал ему кусочки гадкой булки. А он смеётся без улыбки, пьёт остатки горького кофе и полной грудью вдыхает грязные выхлопные газы, которые так любезно изо дня в день пополняют в нём содержание металлов. В этом имеется даже некая доля прелести — хоть что-то здесь есть бесплатное. Прохожие оглядываются и окидывают странными взглядами. А некоторые пиздушкины чепчики с важным видом первооткрывателей бессовестно тычат пальцем на его утренний курьёз: — Видел своё пятно? — Посмотри на свою рубашку! — Мужик, ты облился... — Знаю. — Грубо перебивает он с угрюмо-поебическим лицом, чем сразу же отгоняет от себя неудавшихся вундеркиндов. Те что-то бормочут, с недовольством перешёптываются, а Учиха продолжает отрешённо сидеть на автобусной остановке, ожидая свой уже как десять минут назад ушедший автобус, и думать о том, как же всё настопиздило. Нет, вовсе нет, он ни капли не огорчён, его мысли полны благих сил и целей, он смотрит только вперёд — прямиком в блестящий чёрный бок убогого катафалка — и задаётся светлыми вопросами о насущном. Он уверен, что в этом мире не осталось ничего, что могло бы вывести его из равновесия: ни проёбанные вчерашним утром права, ни кредитные задолжности, в связи с которыми коллекторы одаривают его поминутными звонками, ни тем более пролитый на рубашку кофе и вероятно полученный ожог. Заживёт, постирается, всё вернётся и купится. Так ведь?.. Исколотый экран смартфона с натугой показывает упущенное время. На работу уже не успеть, такси не заказать — это Саске понимает, когда наскрёбывает в дырявом кармане ветровки жалкие двадцать монет; карточка с истёкшим сроком даже не рассматривается. Потом ещё какое-то время бездумно растирает их в пальцах, вдыхая с шершавых подушечек металлический запах. Дерёт ноздри. Он премерзко кривит спёкшиеся губы. Ещё полчаса после осознания неудавшегося утра бездельно оглядывает замусоленную остановку, покрашенную определённо кем-то криворуким, соседей по месту бессрочного ожидания — как, впрочем, вон ту трухлявую старушку с огромными солнцезащитными очками и мелкой собачонкой на руках — и поток прохожих, текущий точно как отходные массы по канализационным путям. Рядом трётся какой-то очередной нихуёбышек, или, вернее будет сказать, ангел-аниматор-очумелое-запудривание-мозгов, прилипчиво ищущий дурачков для фотосессии. Учиха называет таких по прямому назначению «куртизаны». Главное не раскрывать их тайну и не называть данных особей так вслух. Обидятся, не дай бог. Тёплый пар обдаёт кожу; напротив мизерной остановки останавливается большой и чистенький автобус — прямо-таки глянцевый, с причудливыми сяжками по бокам, как у насекомого, и яркой рекламой майонеза на боку. Загнанно пыхтит, взрыкивает, дрожа дробно, бурчливо, а после гостеприимно распахивает перед ними холёные двери. А народа внутри, как ни странно, человек десять от силы: до невозможного мало для этого времени, тем не менее никто почему-то не спешит пополнять их ряды. И тут Саске, оценив свои шансы на недалёкое будущее, плюёт на всё и торопливо устремляется к последнему спасителю. Хоть раком, хоть передом, но до работы доедет. Пусть и к полудню. Пластиковый стаканчик летит в мусорку, глухонемой ангел-аниматор оказывается ловко отпихнут в сторону. К пустому проходу Учиха пробирается смело и одиноко, никаких бабок, любящих размахивать десятикилограммовыми сумками, никаких наглых подростков и визжащих позади чувих. Подпрыгивая, хватается рукой за едко-жёлтый поручень и... — Ёбаная тётя! Падает обратно под тушей какого-то белобрысого дебила. Вот надо было ему именно сейчас, сломя голову, вслепую, на него? Последнее, что Учихе удаётся лицезреть перед отключкой, так это огромные голубые глаза и нелепый испуг на веснушчатом курносом лице, а после — пропасть, что в одно мгновение накрывает его голову тяжёлой каской. Лучше не бывает. Но в какой-то чудесный момент темнота резко обрывается, будто некто перерезает канат, по которому Саске так неоценимо усердно взбирался, и спиной он уже чует тепло земли. Понимать в состоянии, значит, мозги не отшибло, уже хорошо — эта первая мысль, что приходит ему на ум. Но не успевает он продрать глаза, как его уже кто-то тормошит за плечи. Да с таким напором, что темнота за роговицей бьётся в судорогах. — Эй, просыпайся давай, я тебя здесь хоронить не собираюсь. Меня же потом найдут и в бобик законсервируют! Очнись, чёртов ублюдок, я ещё молод для этого! — горланит сверху чей-то звонкий голос. А кругом тишина. Ни привычного звука транспорта, ни посторонних людей. Тишина. Чистый воздух пробивает ноздри. Саске по-армейски вскакивает, широко распахивает глаза и в последующем ахуевании оглядывает... лес. Настоящий, твою ж Люсю, лес, с деревьями, палками и кустами! — Эй, чувак, ты в порядке? А теперь Учиха в повторном и не менее сногсшибательном ахуе — то самое пучеглазое чудо, которое немногим ранее налетело на него, теперь сидит перед ним, невинно похлопывая зенками, подёргивает на макушке рыжими заячьими ушами да усы на щеках беззаботно почёсывает. — Ты кто такой? — как обдолбленный спрашивает он. — Узумаки Наруто. — отвечают ему как что-то само собой разумеющееся. С минуту Саске оголтело трёт веки и пытается проморгаться. Однако старания его почему-то не несут никаких плодов. Перед глазами упорно стоит всё тот же лес: кругом сочная зелень, жужжащая в ушах мошкара и этот белобрысый русак, бездельно пытающийся проткнуть мизинцем человеческое ухо. Две пары ушей, серьёзно? Видимо, всё же хорошо он головой приложился, если уже Лунтики чудятся. Или?.. — Ты куда меня притащил, косплеер хуев?! В мозгах что-то резко переклинивает, и Учиха озверело кидается на это нечто, совсем позабыв о своей непроницаемой меланхолии. Белобрысый же резано визжит: — У меня дети в норе не кормлены, отпусти ухи, ублюдок! — Говори больше, зайцы не рожают! Тотчас же на мгновение Учиха замирает с резонной мыслью: «Что я только что спизданул?» Во взгляде напротив читается солидарное: «Что ты, чёрт возьми, только что спизданул?» Переглядывались секунды три, а потом вновь понеслись кубарем по всему лесу. И входе недолгих метаний Саске всё же взял в этом поединке верх. Завалил того на живот и хотел было взяться за отборные ругательства, но тут же потерял дар речи, ошеломлённо застряв взглядом на заднице. Смотрит, а на ней, меж упругих половинок, торчит пушистый хвост — такой, который у зайцев... Этот ещё дёргается и выглядывает из специально проделанной дырочки коротких шорт. — Ебать мои костыли. Удостовериться, что он настоящий и не является выходцем из секс-шопа, Саске не решается. Вместо этого словно ужаленный отлетает спиной к дубу за метров десять. В крови ебашит адреналин, а он, как не в себя, бросается в воздух страшными блатными серенадами. Сам белый, с одубевшими мышцами и потерей здравой логики. Головой-то понимает, что все эти агрегаты настоящие, ведь определённо чувствовал пульсацию в левом заячьем ухе, пока удерживал этого «Наруто». Но, блядский кедр, как так? Правильно покойная бабка говорила, нехер подбирать с могил конфеты — сторожам не достанется, обозлятся и наведут какую-нибудь порчу. Навели. И, судя по всему, от всего сердца. — Ублюдок, ты мне уши чуть не оторвал, — с укором бурчит в стороне лопоухий, пока он бьёт по сенсору смартфона дрожащими пальцами. Пытается поймать сеть, подпрыгивает, как дурак, и молит бога о милости, однако нихера: связи нет, геолокация не найдена. Пиздец. Несколько минут спустя Учиха, сидя всё у того же дуба и мрачно вздыхая, вычерчивает палочкой сеточку на сухой земле — а палочка та суковатая, так и норовит стрельнуть в палец занозой, но в процессе важного безделья Саске лишь шипит на манере гремучей змеи и пытается свыкнуться с мыслью, что всё окружающее и впрямь реальность. — Эй, тебя как хоть зовут? Тень накрывает хмурую физиономию бытового доходяги. Последний кидает снизу вверх настороженно-раздражённый взгляд и не без смущения отдёргивается от чужого лица. — Саске, — стараясь не терять воинственного тона. — М-м-м, — пучеглазое нечто важно кивает, а потом, по-видимому что-то для себя решив, вдруг выдаёт, — а ты что здесь, собственно, делаешь? Кажется, у Учихи задёргался глаз. Стоит ли здесь вообще что-то комментировать? Он вновь в бешенстве и вновь налетает на это проблемное безобразие, только орёт уже не ласковыми ругательствами, а благим и скверным матом, трепетно позаимствованным у знакомых ломовых извозчиков. И не столько даже от самой ситуации, сколько от всего того дерьма, что накопилось в нём за все эти сраные годы. Кричал так, что даже пташки, доселе мирно певшие над головой, едва не попадали замертво к корням злосчастного дуба. Верно мать говорила, когда он ещё в люльке бултыхался, — горластый, весь в отца. Вот только Саске не ожидал, что на его клич кто-то отзовётся. А если точнее, грёбаный мишка-косолапый, который в следующий же момент встаёт на задние лапы и обдаёт их с ног до головы громким недоброжелательным рёвом! Ранее Учихе доводилось слышать такой лишь в травмпункте. Минуту дикий мишка изучающе смотрит на них, шумно дышит и балансирует на весу огромными лапищами. А они, замершие в метре от него с цеплёнными руками — заяц сверху, со спрятанным в шорты хвостом, а Учиха снизу, с грозной бранью на губах и мертвенно-белым лицом, — пытаются прикинуться безжизненным кустом. Но медведь, не будь глуп, палево учуял мигом: маленькие глазки его недобро загорелись, и тут он как попрёт со всего разворота, точно тяжёлый карьерный самосвал! Саске в остолбенении. Молодец, докричался. Хотел ведь в катафалке прокатиться — получите-распишитесь. Умереть съеденным не даёт Наруто, который с бешеным взглядом бьёт его по щеке и решительно хватает за руку: — Чего ты ждёшь, валим! И он — делать нечего — бежит за ним, прорываясь сквозь хлёсткие пощёчины паршивых листьев. Одна лишь угроза и лезет изо рта женским визгом: «Засушу!» Меж тем злосчастный виновник всех проблем бежит столь вертляво и прыгуче, что ноги сломаешь. — Ты чё, блять, делаешь? Беги нормально! — орёт во всё горло Саске. А заяц ему в ответ: — Всё по сценарию, как мамка с папкой учили, — петляю! А позади бодренько скачет мишка, и тут его трудно назвать косолапым, ибо бежит он как заправский арабский скакун. И Саске ещё не валяется под его лапами только с заячьей волей, поскольку за годы сидячей работы уже и забыл, как правильно работать ногами. Но долго, слава богам, их весёлые старты не продлились — ушастый, смекнув, что долго с ним, беднягой, не пробегает, резво нырнул в первую же попавшуюся нору и увлёк его за собой. Влажную ладонь прижал к его губам, тихо цыкнув: — Молчи. И как бы сильно Саске ни хотелось дать волю наилучшему настроению, он послушно смолк, глядя то на необыкновенно притягательные бёдра зайца, то отвлекаясь на свисающие рядом с головой корни деревьев. Первое, как бы того ни хотелось признавать, было куда интереснее... Тем временем разгорячённый мишутка, немного порыв лапищей нору и засунув в неё третью часть своей громадной морды, унюхал запретный запах пропаганды и от греха подальше рванул резво пошагал в кусты. Лес лесом, а закон для всех един. В общем, не считая расцарапанного лица и боли в кряхтящем сердце, Саске остаётся относительно доволен. Ему не только удалось спастись от огромного гризли, но и получить истерическое удовольствие посредством плохого зрения и случайного падения на русака. Ноги зайчишки оказались чертовски мягкими. Этого было вполне достаточно. — Тормоз, у тебя инстинкт самовыживания как у Нью-Йоркского голубя. — пыхтит на фоне белобрысый. А он вновь чертит на земле суковатой палочкой и думает о своём. В гостях хорошо, а дома всё же лучше. Пора отчаливать. — Мне нужно назад на остановку. — Говорит он, без особых усилий отряхивая безвозвратно испорченную рубашку. На это Наруто недоумённо поскрёбывает макушку: — А как она хотя бы называется? Вот тут-то он враз и оробел, с потаённым ужасом осознавая, что, да, вся эта пиздурда чересчур глумлива. — Зайцева. Остановка Зайцева, что рядом с газетным киоском. — О-о-о, — многообещающе протягивает Узумаки, — Впервые слышу о такой! Но лес знаю как свои пять пальцев, поэтому можешь не переживать. Я быстро выведу тебя отсюда. Учиха изо всех сил пытается поверить этому весёлому и не шибко внушающему доверие тону. Но интуиция откликается на его старания отчаянным воплем, и всё в нём буквально кричит дурным голосом: «Давай драпу с этих ебеней, пока цел!» Однако другого выхода нет, из этой глуши ему точно самостоятельно не выбраться. Итог таков — он покорно идёт за несмолкающим зайцем, специально чуть отставая, чтобы разбавить своё уныние пусть не женской, но всё же отличной, по объективным меркам, задницей. С хвостом в дополнении. Та, между прочим, навевает мысль о плотном желе, которое трясётся столь же упруго и легко, словно мячик. Промежутками Саске одёргивает себя и вынуждает думать о чем-нибудь менее приятном — как, например, о противном склизком холодце или о внушительных формах какой-нибудь страшной затетёхи. Увы, помогает мало, всё это выше его сил. — Ты пялишься. — в какой-то момент спокойно замечает ушастый, даже ни разу не оглянувшись. Учиха в смятении замедляет шаг. — Куда это? — Туда. Что ни говори, попадание точное — прямо в цель. — С чего ты взял? — с бычьим отрицанием Учиха идёт в наступление. — Я вообще-то нормальный. — С такой же уверенностью могу заявить, что я прирождённый волк, — в голосе Узумаки не сыскать прежнего задора. — Тебе лучше прекратить, а то, знаешь, у зайки зубы острые, а коготки и брюхо пропороть в состоянии. Не советую проверять. Ничего сказать в оправдание Саске не успевает, потому как заяц резким движением руки перекрывает ему путь: — Помолчи. Сильный треск веток доходчиво объясняет внезапную остановку. Оба насторожились, подумав о недавно повстречавшемся скакуне, и уже было приготовились бежать в обратном направлении, но странный писк, который совсем не походил на медвежий, остановил их. Смотрят, а оттуда, прямиком из густых корявых кустов, вылезает куница — вполне обычная, размером с небольшую собаку. Но в зубах она тащит, чёрт возьми, огромного спящего мёртвого кабана! И не то чтобы Саске удивлён увиденным, он, как кажется в данную минуту зайцу, обескуражен и ошеломлён смесью непередаваемого удивления и восхищения. — Ебать мой хуй. Но говорит кратко и с перчинкой — гений лаконичности. А куница, офигев не меньше них от неожиданной встречи, сперва замерла с вылупленными глазами-пуговками, а после пустилась наутёк, бросив добычу нехилых габаритов прямо перед ними на тропинке. По крайней мере, так это выглядело со стороны. Саске в восторге: перед ним халявный шашлык на блюдечке с голубой каёмочкой. Только вот разделывать — дело не быстрое, да ещё и ножа при себе нет. — Слушай, а что ты там говорил про хорошие коготки? Первобытный энтузиазм давит на голодный желудок. А у белобрысого глазищи по пять копеек. — Ты сдурел, он же мёртвый! — Подумаешь, если его хорошо прожарить и кинуть веточку... — Стоять, никому не двигаться! — раскатистый мужской голос резко обрубает всё удовольствие. А пронзительный свист заставляет оглушённо застысть на месте. Опять смотрят в ту же сторону, а к ним навстречу на этот раз бегут, теряя луноходы, два бодрых мужичка: один толстый, как набубенившийся колобок, а другой, напротив, худой, как шкидла. Вылитые Тарапунька и Штепсель. Но становится отнюдь не до смеха, когда дуло пистолета смотрит прямиком на них. — Охотимся? Где ваша лицензия? — Мы не охотники... — Вот как, — наигранно хлопает глазами Тарапунька и обременённо чешет брюшко. — Значит, нарушаем? При этих словах у Саске вся жизнь перед глазами пролетает. Стоит ни жив ни мёртв. Ибо кому, как не ему, по удачному стечению обстоятельств просравшему водительские права после подобных риторических вопросов, знать их истинный посыл? Мягкое и снисходительное «Нарушаем?» — буквально переводится как «малыш, мы непременно заберём у тебя всё и даже то, что тебе не принадлежит». — Откуда убитый кабан? — Подкинули, — выдаёт лопоухий с честно-уверительным выражением лица. — Ну и кто же? — продолжает колобок. Заяц конкретно тупит: — Э-э-э, куница. Она вот только что здесь была, всего-то минуту назад. Между тем Учиха пытается содрать с себя скальп, а товарищи полицейские переглядываются между собой многозначительно, сверкая недобрыми уволеноментовскими очами, и уже вовсю радуются хорошей наживе. — Ещё и мухоморов нажрались? — хохочет Штепсель. — Какие, нахуй, мухоморы, здесь трава только! — выплюнул Саске до того, как успел осознать двойной смысл своей фразы. Второе, что он осознал при взгляде на колобка и шкидлу, было срочное и писклявое — беги, блять, если не хочешь носить рубашки в полоску! И вновь погоня, от которой бедный офисный планктон испытывает невообразимый спектр ощущений: пощёчины скотских веток, сильную отдышку, ломату во всех костях и всё те же предсмертные звуки сердца. Заебись. Интересно, в какой же именно момент всё пошло не по плану? А ещё в минуты бешеной пальбы он страстно уверовал в Бога и поклялся больше никогда в жизни не зариться на диких кабанов, принесённых подозрительными куницами. Урок на всю оставшуюся жизнь. Но в этот день для Саске оказался припасён один жирный плюс — благодаря пробежке в два километра им наконец удаётся выйти из леса на дорогу, где уже присутствуют первые знаки цивилизации. Наруто под боком кричит что-то про его грёбаную траву, а он заворожённо глядит на электрические столбы и едва не пускает слезу облегчения. — Ну, звони теперь в службу спасения, здесь должно ловить. Заяц умывает лицо в протекающем неподалёку ручейке и уже готовится расставаться. Но Саске не отвечает. Он нервозно ищет в карманах джинсов свой смартфон, проверяя и охлопывая у себя всё что только можно и нельзя. Пусто. Тю-тю. — Пиздец, — стонет, оглядываясь  истерически. — Блядская конина! Ушастый посматривает на него с толикой жалости и потирает виски. Почему-то он совсем не удивлён этому исходу. — Сука, двадцать пять тысяч, три месяца экономии, ебанная дешёвая колбаса и сколиоз  — всё в пизду! — Ладно тебе, не реви. Тут где-то неподалёку должен быть базар, найдёшь себе подходящую мобилку. Она тебе ещё дешевле всех предыдущих обойдётся, уж поверь, торговаться я мастер! Лопоухий закидывает руку ему на плечо и, стреляя ядрёно-голубыми глазами, с задором помахивает рыжими ушами. За этой картиной Саске и не замечает, как гнев и обида идут на убыль. Кажется, его потихоньку отпускает. И впрямь, чего уж тут? Купит новый. Кроме того, тот смартфон уже калека со стажем, вряд ли в дальнейшем он смог бы отправить его в космос или построить ему коттедж рядом со съёмочной гостинкой. Во всяком случае, горе утраты быстро рассеивается под натиском заманчивой заячьей болтовни и видом его причудливого хвоста, который при сильном эмоциональном всплеске дёргается смешным моторчиком. Всю дорогу так и тянуло ухватиться, потеребить как плюшевого и хорошенько вздёрнуть дёрнуть. Может, зайчишка бы и завёлся? Но угроза в виде острых зубов и коготков Саске всё же останавливала. Так и шли: один тараторил что-то про своё, совершенно не смолкая, другой молча глядел первому за спину и гнул в голове бранные стоны. То ли на них повлиял их же ядерный союз, то ли в этом лесу действительно прорастала какая-то очень нехорошая трава. Это осталось загадкой даже для самих аферистов-полицейских, что, задыхаясь после догонялок, с какого-то хера ругали куницу за её непрофессионализм. А где-то там Саске уже слышал бурные звуки своей шизы базара. Но отнюдь не того, где дорогим блеском разливаются шелка и дурманом пахнут экзотические фрукты, а того, где какие-то смугленькие торговцы сидят на клеёночках и с блеянием инопланетян рассказывают о всех изысках изогнутой булавки, подобранной самим Кутузовым в разгар Ледового побоища. Своеобразный блошиный рынок, где встречают со льстивыми улыбками, а провожают с проклятиями и жирными плевками в спину. Для Саске это обыденно, но не для зайца. Тот с горящими глазами скачет от одного торгоши к другому и кричит, как малолетний идиот: — Какая прикольная штукенция. Саске, ну же, посмотри сюда! Нам такая точно пригодится. Или вот, болт из Марианской впадины, это ведь сама реликвия всего за полцены! А Учиха недоумевает, когда возникло это «нам», и в то же время пытается выискать среди ржавого барахла хоть что-то пригодное. Купцы всюду орут, как кошки в течку, зазывают руками и ногами, выплясывая хоть с бубном, хоть с маракасами, лишь они обратили на них внимание. — Саске, смотри, — ушастый хватает его под руку и насильно ведёт к подозрительно улыбающемуся торговцу. — Вон хороший телефон. Он, кстати, уже с симкой! Джеки чан говорит, что отдаст его нам по символической цене. Брови Учихи забились в спазме. Мобилка на вид такая, что, кажется, нажмёшь легонько на одну из кнопок и она тотчас же взорвётся прямо в руках. Но Наруто наседает, уверяя, что ничего лучше они не найдут. На один раз позвонить хватит. Нехотя Саске лезет в карман, готовый уже на всё, лишь бы быстрее покинуть данное место, однако его вдруг настигает суровое осознание. Пальцы с хрустом сжимаются. — Я проебал даже копейки. — хрипит он устало. Сил на крик не остаётся. Но при всём при этом заяц ни в какую не намерен отступать. — Давай тогда спиздим по тихой? Тут же как гром среди ясного неба раздаётся громогласный крик: — Ага, я вам сейчас спизжу! Этот так называемый Джеки чан резво вскакивает с корточек и кричит на весь базар что-то на подобие «наших бьют». А фраза эта, как огонь с ветром, — разгорается моментально. Пиздаглазы разных возрастов и родов несутся на них диким табуном. — Саске, это же испанское иго? Они нас упакуют? — в секунды смятения невинно интересуется заяц. А у Саске челюсть на место не вставляется. — Итальянское, придурок, и они нас сейчас сожгут к чертям собачьим, если не поторопимся! У кого-то каким-то чудесным образом в руках очутились факелы, а у кого-то — мотыги и серпы. Хорошо ещё, про луки и коней не вспомнили. Под ноги пуляют камни с размером черепа, опять орут что-то на инопланетянском языке и размахивают во все стороны заточенными лезвиями. Саске бежит всё по той же схеме — вновь клянётся Богу и крестится четырьмя пальцами. Рядом летит русак, который оглядывается назад с выпученными глазами и несмело кидается в табун недавно изученными ругательствами. Оба на издыхании после двух пережитых салочек, дальше бежать невмоготу. И тут Наруто на бегу подбирает с земли ветки и бросает их назад. — Ты чё, мать твою, делаешь? — Так быстрее! Саске уже не удивляется и не реагирует, пока заяц вдруг не решает самоотверженно рискнуть своей и без того проблемной задницей. Неожиданно для всех тот останавливается прямо перед всем базарским семейством и как заорёт, вскинув к небу указательный палец: — Шнелль, хенде хох! Сдавайтесь, работают професстионалы своих морковный дел! Саске, зная исход сей пьесы, несётся закрывать идиота собой. В какой момент чужая задница стала важнее собственной, он не вдупляет капитально. — Пидорасы морковные! Не долгое время спустя очередной череп камень удивительно точно попадает туда, куда и предполагал Учиха: ему в затылок. Кто бы, блять, сомневался? Падает неощутимо, а после полнейшая тьма опять окутывает его плотным коконом. Он витает в невесомости, словно отрубившийся космонавт, и за каким-то хером пытается думать оптимистически: «Зато не придётся кредиты платить и стирать рубашку. За коммуналку теперь тоже платить не надо». «Много хочешь!» — смеётся ему в ухо мерзкий лобковый голос, и в следующий же миг его выкидывает обратно в физическое тело. Ахуительные карусели! Во рту паршивая слякоть и привкус железа. В глаза больно бьёт солнечный свет. Где-то над ним раздаются далёкие голоса. Позже начинает понимать, что его на чём-то везут, и со страху старается подать признаки жизни. Главное, не в катафалке! — Эй, он вроде бы очнулся. — Вижу. — Что? Дайте посмотреть, он точно жив? Последний очень знакомый возглас заставляет Учиху не только открыть глаза, но и подорваться с места. Настолько, насколько это позволили ремни на носилках... По бокам два мужика в масках, впереди — тот самый пучеглазый заяц. Только уже без ушей. — Заяц? Лицо у белобрысого всё такое же глупое и выразительное: глаза делают «луп-луп», рот открывается и закрывается, как у выкинутой на сушу рыбы. Интересно, а бёдра те же остались? — Э-э-э, чувак, ты, наверное, ошибся. Я на тебя налетел по невнимательности, когда из автобуса выбегал. Ну, знаешь, начинающий паркурщик, все дела... — посмеивается тот неловко, привычным жестом поскрёбывая пальцами светлую макушку. Занимательная пиздурда. Даже пах скручивает. Первую минуту отходняка Саске загробно молчит, пытаясь соотнести всё только что увиденное и услышанное. А потом с затаённой жаждой отмщения кривит разбитой губой: — Ну, погоди... «Заяц!»