утешение

она постоянно плачет. глаза у неё всегда красные, зудящие, белки влажно блестят, не просыхая — потому что ей не хочется держать эти отношения так, потому что ей в принципе и держаться за них больше не хочется, ведь они уже выяснили, что ничего хорошего из них не получится. хайтам ясно помнит тонкий золотой обод на её безымянном пальце — этот образ впечатался в его память достаточно сильно, чтобы спустя пару лет он не сразу заметил, что кольца у неё больше нет. но даже его отсутствие и фактическое рассторжение брака почему-то не помогают пай перестать быть для него какой-то запретно-недосягаемой с этими её зарёванными грустными глазами, которые она пытается успокаивающе сощурить, когда замечает, как хмуро он на неё смотрит. ему просто обидно, что она потратила столько времени на своего мужа, чтобы в итоге постоянно плакать и блевать в туалет, кое-как самой себе убирая с лица волосы. а, может, ему не просто обидно. может, ему очень обидно за неё. может, он даже злится. или не просто даже — очень злится. паймон говорит ему осторожно "я никому не рассказывала", неловко перебирая пальцами и уродливо поднимая уголки губ вверх в тревожной улыбке. "чтобы не чувствовать себя ещё большей дурой, чем я есть". хайтаму эти слова сдавливают грудь, будто это он разведёнка с плодом под сердцем от, к сожалению, всё ещё любимого человека. и настолько всё это плохо звучит, настолько безнадёжно и жалко, что паймон просто закрывает лицо руками. полной дурой она себя и без чужих слов чувствует, поэтому следом поднимает ладонь, жестом просит ничего не говорить. хайтама отличает особая честность, к которой она сейчас не готова, которая, вероятно, растопчет её, сожмёт стыдом так сильно, что дышать станет ещё тяжелее. он впервые так послушно молчит, только касается её горячих век прохладными пальцами, сдерживает желание слёзы с них сцеловать и очень хмуро смотрит на её зарёванное лицо. в том числе потому, что оно ему нравится. подобная уязвимость очень его ковыряет, особенно сильно потому, что это уязвимость кого-то такого для него запретно-недосягаемого. хайтам бережёт её желание ничего никому не рассказывать в ладонях, сжимая как раненную птицу — ему нравится быть хранителем этого секрета, укрывающего её от лишних конфликтов. однажды он даже решается предложить ей себя для обмана, если она настолько сильно не захочет говорить правду. паймон на это зовёт его дураком, дёргая за нос. строго хмурится, но потом кладёт чуть дрожащую ладонь на его предплечье, тихо тянет "не надо. у тебя ещё вся жизнь впереди", будто их разделяет не пять лет, а двадцать. чувство, что он скользит подошвой по гнили, грязной нитью пронизывает его насквозь. оступился там, спотыкнулся здесь — и вот он уже крайне сомнительная личность, добровольно плетущая вокруг себя сеть. ох, он точно не святой. так что ей не стоит бояться, что она его запятнает. а ей даже гниль к лицу — вся эта скандальная возня, честно говоря, кажется ему чем-то возбуждающим. откровенная честность, опять же — не то, что можно получить запросто. нужно поковыряться, запачкать руки, не побояться дотронуться до чужих — тоже грязных, измазанных, липких. паймон не говорит "это неправильно", паймон говорит "это нечестно", целуя его разве что в щёку — в благодарность. ей не хочется его вплетать сильнее, чем он уже во всё это вплёлся, это ей кажется безумно безответственным и даже жестоким. хайтам умный парень, а она полная дура. так что лучше бы ей не создавать теней в его светлой голове. паймон его не обманывает — "я не уверена, что больше не люблю его, и до сих пор к нему очень привязана". и это её болезненно-упрямое хочется осторожно, но вырвать с корнем. ведь оно ей только мешается, только варит на медленном огне, истощая по каждой пролитой из глаз капле. — ну хватит уже саму себя жалеть, — роняет он немного жестоко, заправляя тонкие белоснежные пряди за уши. —побудь нечестной, я даю своё согласие. у паймон проступает хмурость, на лбу появляется складка. — зато тебе себя совсем не жаль? — спрашивает, сжимая чужие запястья у своего лица. — нет, как раз таки очень жаль. поэтому пожалей меня, а я пожалею тебя. паймон завтрашняя мать и прикосновения у неё уже опекающие, ласковые, материнские. ладони гладят волосы и щёки, глаза прикрыты, может, почти стыдливо. хайтам думает, что от виноватого "прости, не стоило мне..." его отделяет всего несколько мгновений, когда осторожно касается губами чужой щеки, не трогая рта, зато целуя челюсти и шею, языком чувствуя вибрацию выскользнувшего из горла вздоха. он её жалеет, поэтому это объятия, поглаживание спины, позвонков, лопаток, рёбер, это слова утешения, произнесённые влажным голосом, от которых у неё внутри всё ощутимо подрагивает, а пальцы напряжённо стягивают ткань водолазки. и хайтам с особой внимательностью подбирает слова утешения, прощупывая какие именно она хочет услышать. он гладит её по волосам и шее, убирая прилипшие пряди со вспотевшей кожи, водит ладонью по плечу. паймон понимает, что жалеть хайтама нужно разве что потому, что она ему почему-то понравилась. и она не выдумывает иных причин, а жалеет именно с теми мыслями, которые всё время наполняли её голову. "такой умный, но в такую дрянь вляпался", "безрассудный мальчишка", "такой молодой, а в такие вещи пренудные лезет". она его по спине гладит с мыслью, что ему правда... не стоило. потому что паймон — плохой человек. потому что она уже была нечестна, благодарно целуя его в щёку. так не делают, если хотят отвадить. паймон соскальзывает по гнили так легко, будто нарочно сворачивает лодыжку, хватаясь за чужую руку и утягивая за собой — переплетает пальцы не глядя, погружая себя во тьму, чтобы не видеть своё отражение в чужих глазах даже мельком. так меньше шансов вспомнить, как жалко она всё-таки выглядит. и эта искренняя вина сжимает его изнутри нежными прикосновениями хрупких ладоней. хайтам не трогает её живот, проводит для себя черту, которая убережёт их обоих от лишних эмоций. для неё это важно — он не будет нарочно ступать слишком близко к краю. ведь хайтам не издевается. сейчас он утешает. и она снова щурится от соли, жгущей глаза, потому что это "нечестно". стискивает челюсти, обнимая его за шею, пока тёплые руки гладят ноги через одежду. в этот момент хайтам чувствует себя действительно мальчишкой, который упрямостью добился своего. у него дрожат руки, когда он задирает её кофту. они дрожат ещё сильнее, когда она осторожно снимает уже его водолазку, помогая выпутаться, поправляет взлохмаченные волосы, говорит почти успокаивающе "не спеши. я никуда не сбегу". это всё ещё "нечестно" в её глазах, но играть в святость, позволив забраться к себе под одежду — слишком уж лицемерно. — утешь меня, — шепчет почти со смешком, будто саму себя этой фразой рассмешила, когда произнесла вслух. и паймон колется нарочно — нет, никаких иллюзий, аль-хайтам, ты всё знаешь, я перед тобой душу вывернула наизнанку, оголилась сильнее, чем стоило бы, да так, что до сих пор стыдно. хрупкие ладони не холодные, но плечи под ними горячие, красные — хайтам жмурится, когда она целует его в губы сама, когда сминает их и приоткрывает ему рот, чтобы залезть туда языком. он старается не думать о том, что целуется она очень хорошо и опыта у неё сильно больше, даже если у него уже были отношения. хайтам старается смотреть на это в позитивном ключе — она очень хорошо целуется с ним. низ живота теплит и тянет, он осторожно разрывает поцелуй, чтобы опуститься к шее, а потом к груди, ту сминая и губами, и пальцами. паймон поджимает губы, щурясь, выдыхает в прижатое к лицу запястье. он не спешит — наслаждается каждой секундой, каждым прикосновением, всё ещё подрагивая с горячей-горячей головой и давящим между ног возбуждением. и они держатся за руки, пока хайтам осторожно в неё толкается, опьянённый дурным довольством, что "чья-то жена" — "бывшая" выделяет для воображаемого собеседника — стонет его имя, как он того не безумно долго, но продолжительно и действительно сильно хотел. хайтам не обманывается, но это определённо приятно — наконец чувствовать, как на тебе сжимаются, как хватаются за твои ладони, как плачут, тяжело и часто дыша, исключительно из-за тебя. и всё же ему ужасно завидно, всё ещё обидно, что она всё так же запретно-недосягаема — в голове до сих пор крутится это навязчивое, осуждающее и обезличенное "чья-то жена", будто она хоть когда-то кому-то, как вещь, принадлежала, а он — такой бесстыдный и коварный, словно вор — позволил захотеть её себе. хайтам никогда не желал её, подобно достижению или награде, и он не будет хвастаться, не будет гордо ухмыляться, не будет рисковать её чувствами ради злорадства над кем-то, кто его искренне до сих пор злит. паймон не вещь, и хайтам ею не обладает, даже если сейчас она в его руках, если эти руки сжимает, если их целует во внутреннюю часть ладони, в костяшки, фаланги. он думает, что она действительно была права, повторяя ему, что это нечестно. пай слишком с ним нежна, слишком ласкова — настолько, что это чёртово "нечестно" настойчиво бьёт в голову. это нечестно, что она до сих пор держится за того, кто принёс ей так много проблем. это нечестно, что где-то внутри ей всё так же плохо, что завтра она, вероятно, вновь будет плакать в одиночестве, если он её оставит. это нечестно, что как бы он её ни любил, она всё равно несчастна. и пай его хмурость замечает, потому берёт за щёки, к себе притягивая и осторожно целуя. она его утешает.