дай мне один шанс?

а потом джонхан с ним расстался. сказать, что сынчоль был рад — ох, поверьте, вам бы лучше промолчать. — он такой придурок! я его просто ненавижу. как можно быть таким…таким недалёким? я ведь просто прошу любить меня! прошу просто писать мне и быть рядом. это сложно, чолли? это было легко до глупого смеха и возмущённого взгляда джонхана. сынчоль был готов писать ему каждый день, но все ощущалось очередным ударом, когда джонхан и этот парень сходились в третий раз. но юн как всегда сидел у него в комнате и глупо улыбался, обзывая своего бывшего не самыми красивыми словами. они даже засыпали вместе. ну, не с бывшим. засыпали с сынчолем. все казалось таким не важным. даже то, что чат с хенвоном до сих пор был закреплён. и часто, когда они просыпались, то есть, они никогда не просыпались вместе. он всегда просыпался раньше юна. вернее, слишком часто. так вот, когда сынчоль просыпался рядом с ним — все внимание было на его губах, искусанных или же безумно мягких. всегда было по-разному. затем шея, его тонкая шея, что была безумно бледной и красивой. затем внимание переходило на грудь. грудная клетка, в которой заключены лёгкие. его грудь вздымалась, принимая новую порцию кислорода. дыхание было очень медленным, спокойным — к этому моменту джонхан уже просыпался из-за того, что за ним наблюдают. кратко усмехался, потягивался, сбивая его сосредоточенность и полу-шепотом говорил: «доброе утро, любовь.» сынчоль никогда не понимал, почему юн называл его любовью, хотя понять было не очень сложно. но это было ему не свойственно. обычно говорят «моя» любовь, и все в этом духе. своя — значит родная, а не чья то ещё. но по утрам, безумно редко, сынчоль слышал эту фразу, и она заставляла улыбаться ещё больше, чем улыбались глаза джонхана. только вот... был ли сынчоль его любовью? от: вы слушай, ты сегодня свободен? от: ханни конечно, больше не шатаюсь с придурками. чувствую себя очень хорошо! а что? на свидание зовёшь? а вот джонхан его любовью был. причем очень сильной, долгой и глубокой. в ту ночь он смог вытащить его прогуляться под луной и поддержаться за руки. джонхан больше не говорил про своего парня, а ещё, называл его любовью. была поздняя ночь. — боже, сынчоль, ты так круто готовишь! я просто это обожаю! — и все сводилось к домашнему юну в его футболке, в его квартире. в его жизни. он набивал рот курицей и безумно глупо улыбался. но как же он улыбался…он улыбался, закрыв рот руками. возможно, улыбался и не он. улыбались его глаза, как обычно. понять, что он счастлив — можно было по его глазам. по темно — карим глазам, которые блестели от слез, но он всегда говорил, что это счастье скачет по глазам, а затем скатывается к уголкам рта, только поэтому те поднимаются. а без этого никак, ведь все привыкли, что если у людей улыбается рот, то они счастливы. а джонхану это было не обязательно. они даже пили вместе на кухне сынчоля. юн плакал ему в плечо и позволял вытирать свои слезы чужим рукам. тихим шепотом: — мне грустно. а плакал он из-за хенвона. так всегда казалось сынчолю. хотя причину никто и никогда не называл. кстати, с ним они больше не сходились. сынчоль решил действовать. правда, их отношениям некуда было двигаться. больше никаких парней возле юна не было, а ещё, он все чаще оставался у чхве ночевать. почти поселился в мягкой кровати и в чужих футболках. — ты мне нравишься. никогда не думал, что могу быть с кем-то так долго. откровения — штука неприятная. джонхан не любит это. иногда, хочет прикусить свой язык настолько сильно, чтобы у него просто пропала возможность говорить. кажется, если он не скажет это сейчас, то слова будут стучать внутри его черепа и болезненно скатываться вниз по горлу и царапать слишком сильно, чтобы он мог почувствовать вкус крови. — ну, нравишься не так, как мне нравился хенвон, понимаешь? откровения — штука прекрасная. джонхан поднимает голову и его глаза улыбаются, даже когда сынчоль отводит взгляд и предательски молчит. и все же. у джонхана было много тех, кого он любил. любил до милых и слащавых постов в твиттере. может быть, сынчоля он любил чуть больше.