на несколько смертей больше

Путешествовать с Гулем — то еще удовольствие. Это Люси сразу понимает, когда они покидают разрушенную налетом Братства Стали обсерваторию. Она еще оглядывается на поднимающийся к небу дым, на обломки, пытаясь угадать, как там Максимус, а Гуль уверенно шагает вперед. Все у него так: оставить позади, просто идти дальше, как будто он правда неприкаянный призрак, который просто не может остановиться. Просто не способен умереть. Люси смотрит себе под ноги, на унылый серо-рыжий песок. Как будто кто-то осыпал мир ржавчиной. Следы сбежавшего отца скоро сотрутся, заметет ветер по Пустоши — и все. Никакого маячка у них нет, только примерное направление огромных стальных лапищ. Гуль торопится, пока эта нить, связывающая его с разгадками, не оборвалась. Люси уже не знает, правда ли она хочет найти отца. Что она ему скажет? Выстрелит между глаз? — Нам… надо остановиться, — говорит она, задыхаясь, когда ночь почти подходит к концу. Больной, красный рассвет брезжит впереди, они все еще, кажется, в пригороде — дома низкие, маленькие. — Я сейчас упаду! Ее ноги и правда дрожат, Люси делает последнее усилие и чуть не спотыкается. К коленке прижимается Псина и скулит; жалобный, но вместе с тем участливый звук. Оглянувшись на них обеих, Гуль кривится в ухмылке, а потом сдержанно кивает. Указывает на дом со снесенной крышей. Балки торчат, как сломанные ребра. Дверь давно сорвали с петель — или ее выбило мощным взрывом тогда, сотни лет назад? Люси пропускает Гуля вперед, зная, что он с удовольствием расправится с любой угрозой, которая могла притаиться во временном убежище. Обычно ее это взволновало бы: вдруг тут прячется какой-то случайный путник, прямо как они! Но сейчас Люси слишком вымотана, чтобы думать о других. Внутри пусто, вынесли даже кровать. Она ложится на пол в гостиной, не обращая внимания на то, что песок засыпается в волосы. Псина приплясывает рядом, облизывает ее щеку и отходит только тогда, когда Люси сдавленно стонет. Странный, булькающий звук, который оказывается подавляемым рыданием. Она совсем ничего не понимает, она слишком потеряна, чтобы… Скосив взгляд, Люси видит маленький уютный костерок из обломков чего-то, что раньше было креслом. Гуль сидит рядом, вытянув ноги, косится на нее. Проверяет, жива ли она еще? Люси уже совсем не сомневается, что он ее разделает и сожрет, если она умрет по пути. Значит, ей нельзя умирать. — Свет… мы видели, что свет зажегся, а тут его нет, — бормочет она. — Кабели, наверно, перерезали и унесли, — пожимает плечами Гуль. — Никто не думал, что оно будет когда-нибудь работать. А резина с них пригодится. Крепкая. — Мне говорили, что нельзя зажигать костры… Иначе эти… приползут… — Люси теряет мысль. Палец чертит что-то в песке, но она вскоре роняет руку. — О, боишься тараканов? — хмыкает Гуль. — Мы не на открытой местности, а за стенами, здесь должно быть… надежно. У тебя есть немного времени отдохнуть. Потянувшись, он встает, отряхивает видавший виды плащ, отходит к пустому дверному проему. Люси может, прищурившись, видеть, как солнце медленно выкатывается из-за горизонта. Лучи цепляются за рваную полу плаща Гуля. Глядя на этот свет, она проваливается в смутный, тревожный сон. *** Когда она просыпается, Гуль все еще сторожит у двери. Стоит, прислонившись плечом. У него что-то в руках; Люси встает, понимая, что ее кости едва ли не скрипят от отдыха на полу, подходит к нему медленно. Где-то снаружи дома слышит оживленное гавканье Псины, и на ее лице сама собой расплывается довольная улыбка. Гуль косится на нее — наверное, Люси выглядит глупо. Или жалко. У него в руке что-то вроде точильного камня, пляшущего по поверхности ножа с хищно изогнутым лезвием. Люси видит обломок своего отражения в нем. Не узнает этот мрачный, тяжелый взгляд. У нее же совсем другие глаза… — Ты все это время тут стоял? — еще сонно спрашивает Люси. Снаружи палящая жара, при взгляде на солнце пересыхает в горле. Гуль бросается быстро, заносит нож. Взвизгнув от неожиданности, Люси неловко взмахивает рукой, пытается выбить клинок. Они падают вместе, клубок тел, когда она подбивает ему колено — лягается отчаянно, вслепую, но попадает. Люси извивается, и нож впивается не в ее щеку, а в песок рядом. Перевернувшись, Люси всем телом кидается вперед, как змея. Лишь бы успеть подняться. Гуль оказывается быстрее, хватает ее, заламывает руку до хруста. Лицом Люси падает обратно в песок, рассадив губу. Рот весь в крови и песке, она хрипит, задыхаясь. Нож покачивается у нее прямо перед носом. — Учись вот, в рукопашной тебя и ребенок побьет, — хмыкает Гуль. Отпускает руку, даже похлопывает по дрожащим лопаткам, как бы пытаясь подбодрить. Люси слышит, как хрустит песок, когда он выходит из дома. Она еще лежит, прислушивается, опасаясь нового нападения, но все так тихо. Сдавленно зарычав, Люси поднимается, хватает нож. Не знает, куда бы его пристроить без ножен, поэтому просто кидает в потрепанный уже рюкзак. Кровь липнет к лицу, песок хрустит на зубах. Отплевываясь, она находит тряпку, которая по крайней мере не грязнее остальных, и принимается оттирать лицо. Когда Люси выходит, Гуль возится с собакой. У него в руке палка, ножка стула, и Псина вцепляется в нее зубами, тянет на себя изо всех сил. Гуль упирается, пытаясь бороться с собакой. Судя по широкому оскалу, это весело. Вот ведь говнюк. — Можем идти! — говорит Люси, стараясь, чтобы голос не дрожал. Потрепав Псину по загривку, Гуль выглядит почти что смущенным тем, что его застали дурачившимся с собакой. Ну и прекрасно. Смерив его мрачным взглядом, Люси идет вперед, по уже потускневшей цепочке следов. Следы ведут куда-то… на восток? Она хмурится, пытаясь по теням определить направление. Солнце, пекущее макушку, совсем не помогает. Все вокруг оранжевое, почти алое, как в аду. Они полдня бредут по чему-то, что Гуль называет «частный сектор», встречая только останки старых домов. Люси часто видела такие в фильмах, она легко может представить зеленые лужайки, бассейны, свежевыкрашенные заборы. И, конечно, улыбающихся людей, соседей, которые приветствуют друг друга с утра. Теперь — только руины. В город им не приходится углубляться. Сбежавший отец явно следовал куда-то в другую сторону, торопливо несся прочь. Был ли у него план? Втайне Люси надеялась, что он свернет к родному Убежищу, теперь, когда он свободен, но дорога увлекает ее в каком-то неизвестном направлении, и ей остается полагаться только на Гуля, который уверенно шагает рядом. Он не похож на человека, который радуется приближению к цели, впрочем, Люси почти не умеет читать по обезображенному радиацией лицу. Что ему надо от отца? Они попутчики или же она его заложник на будущее? Они стараются пробираться в тени домов, чтобы не издохнуть от жары. В какой-то момент Люси удивляется тому, что здесь совсем нет брошенных машин, хоть чего-нибудь среди пустынных улиц, но Гуль, усмехнувшись, замечает, что местные рейдеры наверняка разнесли все мало-мальски ценное по кусочкам. Лос-Анджелес — крупный город, и к нему всегда тянулись любопытствующие. — Как твое имя? — спрашивает Люси во время одной из остановок. Она делает маленький глоток воды — она уже знает правила выживания, осознает, насколько вода ценна. Гуль не отвечает, пожав плечами. Как бы спрашивает — на что оно тебе? — Думаю, нам придется не один день провести вместе. Я не могу называть тебя «Гуль». Ты же не зовешь меня просто Девочка. — Собаку ты называешь просто Псиной. — Разве не всех собак так зовут? — растерянно спрашивает Люси. Он смеется — жуткий, скрежещущий звук. — Купер, — неохотно говорит Гуль. — Просто Купер. — Прекрасно, Купер! — улыбнувшись впервые за день, кивает Люси. Он закатывает глаза и идет дальше. *** За прошедшие несколько дней Люси понимает, что молчаливая, мертвая Пустошь ей нравится гораздо больше, чем людские поселения. Купер тоже избегает их, стараясь не подходить к местам, где могут быть живые. Мертвые надежнее. Мертвые не кидаются на тебя с оружием. — На что тебе девчонка, гуль? — скалит загноившиеся зубы один из бандитов, окруживших их. — Отдай ее нам и иди себе. Я, кажись, кое-что о тебе слышал. Связываться не буду. Люси стоит у Купера за спиной и царапает рукоять пистолета. Ей еще кажется, что они могут договориться, предложить отчаявшейся кучке оборванцев что-то в обмен — еду или воду, может, патроны, когда Купер просто стреляет главарю в голову. Она разлетается на части фонтаном алых брызг. Быстрым движением Люси поворачивается и стреляет в мужика с винтовкой. Пуля пробивает горло, это почти как стрелять по мишеням, только мишени не воют и не захлебываются, падая. После того, как они собирают добычу бандитов, некоторое время идут молча. Всего лишь очередной день в Пустоши. Всего лишь очередная жизнь на ее совести. Вряд ли подобные размышления волнуют Купера, скорее всего, он думает, где бы им устроиться на ночлег, чтобы оставаться защищенными от таких вот охотников за наживой. К счастью, они выходят к лесу, к реке, и вопрос решается сам собой. Под каменистой грядой можно устроить лагерь. Люси по привычке подносит «Пип-бой» к воде, хотя счетчик неизменно сердито потрескивает на все, на что бы она его ни направила. Но это выносимо, даже можно сказать, что вода чистая. Ополоснув лицо, Люси набирает воздух и ныряет головой в реку. — Я понимаю, Поверхность очень жестока к такой милой девочке, как ты, только не топись, — ворчит Купер, который пополняет их запасы воды выше по течению. Люси сердито булькает что-то, пока перебирает засалившиеся волосы. Мыться без мыла — то еще удовольствие, но Люси приятно почувствовать себя немного чище. Как ни странно, Купер кажется почти умиротворенным, когда она возвращается к стоянке, мотая мокрой головой. В такие моменты его лысая черепушка кажется довольно практичной… Люси ежится, когда мокрые пряди касаются шеи. Она садится рядом, почти что жмется к маленькому костерку. — Мы в пути уже сколько… пять дней, а отца так и не догнали, — говорит она, протянув руки над костром. Греет ладони; серый палец почти не чувствует жара, он всегда холодный. — Твой отец сбежал в силовой броне. При желании в ней можно за пару дней доскакать до границы с Мексикой, — хмыкает Купер. — Я… догадываюсь, куда он направляется. По крайней мере, на востоке я больше не знаю безопасных мест, которые могли бы заинтересовать этих больших шишек. Поспрашиваем там. — Какой-то город? — подумав, уточняет Люси. — Мы идем туда? Купер кивает. Дорога, проделанная ей от Убежища 33 до Лос-Анджелеса вдруг кажется такой короткой, почти что смешной. Она считала, что совершила целое великое путешествие, а теперь у Люси голова кружится, когда она на «Пип-бое» отдаляет карту. Карта, разумеется, довоенная, но большие города на ней можно найти. — Кем ты был до Войны? — спрашивает Люси, чтобы не сидеть в угрюмой тишине. На самом деле ей хочется расспросить больше об отце, об ужасе узнавания, мелькнувшем на его лице, когда Купер возник из темноты. Но она уже знает, что он не любит рассказывать о прошлом, а потому к правде надо подбираться постепенно. — Варианты? — предлагает Купер. Возможно, ему нравится над ней издеваться, но Люси принимает этот брошенный вызов всерьез, она садится удобнее, ерзнув на месте, и смотрит прямо ему в глаза. За прошедшие дни она почти привыкла к этому лицу. — Итак, ты прекрасно стреляешь, знаешь многое о броне. Предпочитаешь силовые методы решения проблем — проще говоря, сначала убиваешь всех, а потом спрашиваешь. Жестокий, но не любишь лишние проблемы. Стараешься себя контролировать, иначе загрыз бы меня в то время, когда я разбила ампулы — мне, кстати, жаль. Любишь собак. И… у тебя хреновое чувство юмора, — добавляет Люси, просто чтобы Купер не слишком-то возгордился. Все остальное звучит как комплименты — для такого, как он. Он терпеливо слушает ее, хотя мог бы оборвать еще в начале разговора. Возможно, ему тоже хочется с кем-то поболтать, ну, или хотя бы послушать чей-то голос. — Полицейский, — говорит она, чуть не лучась от гордости. Купер смотрит на нее долгим взглядом, а потом смеется. — Почти, почти… Я когда-то играл шерифа. — То есть… актер? — немного разочарованная, уточняет Люси. Что-то в голове резко щелкает, она даже забывает, как дышать. — Нет, стой подожди… Ты… Нет, не может быть! Она вспоминает лицо на экране телевизора. Мысленно накладывает его на сухие черты гуля, насмешливо глядящего на нее по ту сторону костра. Отблески пламени загадочно пляшут на впалых щеках, но она вдруг узнает этот взгляд. Имя из титров, крупно написанное — Купер Говард. Звезда ковбойских фильмов. — Я что, сошла с ума? — жалобно спрашивает Люси. — Это давно в прошлом. Я… — Купер отводит взгляд. Стискивает зубы, как будто ему больно. — Это была всего лишь игра. Я ей зарабатывал на жизнь. На самом деле все эти героические образы, они… — Ненастоящие, — вздыхает Люси. — Я знаю, не маленькая. Люди из телевизора ненастоящие, мир — тоже ненастоящий. Это всего лишь… коробка. Мир когда-то был, но был ли Купер героем? Наверное, этот разговор ни к чему не приведет. Люси на его месте тоже не хотелось бы вспоминать прошлую счастливую жизнь, благополучную и богатую — актеры же должны быть богатыми, верно?.. Купер не похож на того, кто жалеет себя, но все равно. — У тебя есть… была семья? — спрашивает Люси. — Да, дочь. Жена. И пес, — добавляет Купер, с усмешкой покосившись на растянувшуюся рядом с их вещами Псину. Охраняет. «Хор-рошая девочка», — обычно урчит с ней Купер, когда думает, что Люси не замечает. Люси хочется рассмеяться от того, насколько они оказываются похожи. Она ищет отца, а он дочь; когда Купер говорит о жене, что-то в его лице дергается, и даже Люси, верившая в любовь с первого взгляда и до последнего дня, догадывается, что что-то у них неладно. Последний день уже случился. Теперь им остается собирать обломки, уцелевшие после взрывов. — Что бы ты сделала, когда нашла отца? — в задумчивости спрашивает Купер. — Не знаю. Поговорила бы… Люси смотрит на костер, языки пламени как будто лижут ее пальцы. Словно она тоже горит. — А потом? — А потом я выстрелю, — говорит Люси. Она уже больше не плачет по нему. *** Купер учит ее стрелять по движущимся мишеням, и у них на обед появляется свежее мясо игуан. Люси весьма старательна, они с Псиной проводят битый час, охотясь на ящериц, потому что это лучше, чем жевать подозрительного вида вяленое мясо из запасов Купера. Первое правило выживания Люси Маклин: не ешь то, что тебе предлагает гуль. Правило второе: старайся, чтобы он не съел тебя. Судя по всему, Купер пытается сделать из нее отбивную. Они кружат друг напротив друга с ножами, поблескивающими на солнце. Дыхание почти заканчивается после этой изнуряющей игры, Люси делает отчаянный рывок, как будто ныряет вперед… И тут же резко дергает нож вверх, меняет направление удара. Клинок почти впивается в горло Куперу, когда он отлетает назад. На шее затягивается тонкая, в волос шириной, царапина. — Почти достала! — оживленно вскрикивает Люси. — Ну да, если тебе так легче смириться с тем, что я бы успел зарезать раз десять за эту драку… — Ой, завались, я достала! — хохочет Люси. Купер выдавливает снисходительную улыбку. Она очень близка к тому, чтобы исполнить победный танец, но Люси больше не ребенок, не наивная девочка из Убежища… Полдня она не может избавиться от довольной улыбки, чем еще больше бесит Купера. Даже бьющее в глаза солнце не портит ее веселое настроение; впервые за последние дни Люси чувствует себя живой, настоящей, способной бороться, а не просто барахтаться в пыли, когда Купер кидает ее лицом в землю. Это то, что ей было нужно, переключиться, перестать думать об отце, мысли о котором не дают ей заснуть по ночам, о матери, которая столько лет провела в кошмаре. Она снова видит отца в клетке, видит дома, рядом, когда они смотрят фильм в десятый раз и улыбаются. Все мешается в какую-то болезненную круговерть. — Идти около двух дней, — прикидывает Люси, покручивая колесики на «Пип-бое», чтобы вертеть карту. Координаты ей подсказал Купер, заметив, как она каждый день с тревогой вглядывается в горизонт, и теперь у нее хотя бы есть цель. Местность вокруг неприветливая, скалистая. Лес Люси нравился гораздо больше, пока они следовали вдоль течения реки. Купер говорит, иногда природе лучше без человека. Эта неприветливая Пустошь напоминает о том, что природа может сопротивляться. Несколько раз им приходится отстреливать что-то вроде шакалов, обезумевших от радиации, с кожей, висящей клочьями. Псина прижимает уши к голове и утробно рычит. — Думаю, если сократим время отдыха, мы сможем скорее добраться до Нью-Вегаса, — размышляет Люси. За разговором она не сразу слышит странное шипение. Оно совсем рядом, шорох чешуи, скрип когтей. Волосы на шее встают дыбом. Какой-то странный, животный страх, сковывающий оцепенением. — Беги, — выдыхает Купер. — Люси, беги, живо! Он успевает выстрелить несколько раз, когда на них кидается тощая тварь с длинными конечностями. Когти. Вытянутая ящериная морда. Загнутые рога. Оно вгрызается в Купера, вцепляется в бок, и ему, кажется, все равно, что рвать. Псина лает, Люси в нос бьет запах чего-то склизкого, змеиного, а еще — гнилого мяса. Люси надо бежать, Люси всю трясет, когда она видит, как загнутые когти терзают бок Купера, вдруг оказавшегося таким ломким. Под ладонью знакомая рукоять ножа, ее тело уже знает, что надо делать. Она кидается в диком прыжке, метит в горло, нож хрустит по чешуе, но пробивает тонкую кожу на шее, натянувшуюся при рыке твари. Люси дергает нож изо всех сил, раскраивает горло до ключицы, и горячая кровь хлещет по рукам. Заклокотав, тварь медленно заваливается вперед, когти еще скребут по земле, цепляют бедные пучки травы. — Блядь, блядь, блядь, — бормочет Люси, когда сталкивает тварь в сторону. Страх придает ей сил. Тварь мертва, но Люси все еще колотит, ей хочется заорать, звать на помощь, но слова разбитыми стеклами застревают в горле. Больно. Псина вцепляется в когтистую лапу, помогает оттаскивать. Люси встряхивает Купера, впивается в кожаный плащ. От него пахнет знакомо — порохом и кровью. Крови не так много, как она боялась, в гулях вообще не так много крови, как в людях. Почти что и нет. Только рваная рана, прикрытая клочьями рубахи, глаза, уставившиеся в небо. Они кажутся слепыми, но смотрят на Люси. Моргают. Очень медленно. Она выдыхает — живой! — Неплохой удар, — кашляет Купер, жмурясь. Чувствует он боль? Не важно. Люси уже копается в подсумке, где хранятся драгоценные ампулы. Старается, чтобы ее руки не дрожали, чтобы ничего не пролилось. Ни капли. Любые раны можно залечить. Радиация не убила этого ублюдка, так почему какая-то озверевшая ящерица должна? Люси придерживает голову Купера, вливает в него янтарную жидкость. Он скажет, когда довольно? Стеклянный пузырек бьется о зубы. — Не молчи, — просит Люси. — Что мне сделать? Купер, блядь, пожалуйста… Я не хочу… я не хочу остаться одна! Две недели назад она мечтала его выпотрошить. А теперь цепляется за его горячую руку и проклинает себя. Она должна была быть быстрее. Почему он вообще оказался между ней и тварью? — Опять ты… ревешь, — бормочет он. — Только воду зря переводишь. Люси. Эй, милая. Я живой, видишь? Люси всхлипывает. Она силой вливает в него еще несколько ампул, чтобы наверняка. И сидит рядом, гладит его по рукам, пока Купер не отваживается встать. *** Поселение, в котором они останавливаются на ночевку, кажется приветливым. У них есть свой мэр и даже шериф, который с подозрением косится на Купера. Следит за каждым его шагом. Остальные, напротив, стараются лишний раз не пересекаться взглядами. Люси догадывается, почему Купер все это время избегал поселений: гуля туда не только не пустят, но и отгонят выстрелами. Правда, Люси и Псина выглядят до того невинными и приятными в общении, что их пропускают. Крыша над головой кажется чем-то чуждым после стольких дней пути. Возможно, когда-то это место было конюшней или сараем. Теперь в городке лошадей нет, а если и были, то их всех съели, когда выходить в Пустошь стало опасно из-за поселившегося рядом когтя смерти. Местные уже отправились по следам незваных гостей и нашли тело твари, которое притащили и вывесили на главной площади. Наверное, Люси должна чувствовать себя героиней, особенно когда женщина с полубезумным взглядом хватает ее за руки и бормочет что-то про то, что она отомстила за ее мальчиков. Люси не думала стать знаменитой, как те герои из фильмов, о которых знают в каждом маленьком городке. Люси просто сражалась за свою жизнь… и за Купера. Вечер она проводит за штопкой. Им даже дают немного воды, чтобы простирнуть вещи, а потом Люси принимается за починку любимого плаща Купера. Прореха на боку смотрится совсем жалко, но ей удается придумать заплатку из куска найденной в этом сарае кожи. Толстая игла ковыряет кожу. Свет лампады у нее перед носом дрожит. Псина лежит рядом, вывалив язык, и лениво помахивает хвостом. Купер умеет двигаться беззвучно, но пока что прихрамывает, поэтому Люси прекрасно слышит, когда он подходит к ней со спины. Она даже не оборачивается. — Они спрятали кур, думают, я их сожру, — бросает Купер, как будто жалуется. — У них есть цыплята! — оживившись, восклицает Люси. — Они очень славные. Мягкие и желтые. А еще я починила плащ, вот, погляди! Без вечного плаща, в одной рубахе, тоже одолженной, потому что ту даже штопать бессмысленно, Купер смотрится как-то непривычно. Люси пытается вспомнить, на какую роль это больше похоже. Телевизор был черно-белый, но все равно она понимает, что всегда представляла шерифа в насыщенно-синей рубахе. Как ее комбинезон. — Недурно, — кивает Купер, оглядев заплатку. — Америка будущего точно не пропадет с такой портной, а? — Портная может кого-нибудь и продырявить, — напоминает Люси. — Ты… как вообще? — До Нью-Вегаса несколько дней ходу, нам пообещали припасы… А еще парни болтают, что видели ночью какую-то огромную тень, и это мог быть твой отец. Хотя — сама знаешь. Могли выдумать байку какую. Он старается не давать ей ложную надежду, это понятно. — Я испугалась, — признается Люси. — Я… не хотела… В глазах дрожат слезы. Она сама не знает, что делает, но вдруг оказывается в объятиях Купера. Утыкается в плечо, пятная слезами его красивую новую рубаху. Почему-то это заставляет Люси только сильнее шмыгать носом. И то, как Купер настороженно, как будто несмело треплет ее по волосам. — Знаешь, когда моя дочь была маленькой, я много думал, какой она станет, когда вырастет, — негромко говорит Купер. — Я хотел воспитать ее честной и доброй. Она росла немного упрямой — ну, это в меня. Когда все это случилось… Когда я ползал в радиоактивной грязи и рвал людям глотки зубами ради выживания, я радовался, что Джейни где-то в безопасности, что она не в этом ужасном мире. Думал, что она не выжила бы тут. Но… наверное, я бы хотел, чтобы она выросла похожей на тебя. Искренней и сильной. — Я всегда хотела, чтобы отец был героем, — шепчет Люси в ответ. — Чтобы он был тем красивым и умным шерифом, который готов перебить плохих парней ради справедливости. Но он… он готов был пожертвовать всем миром, чтобы спасти меня. Это неправильно. — Мы делаем ужасные вещи, чтобы защитить тех, кто нам дорог. — Да, но… Я знаю, героев нет, их не существует, они только на экране. Но есть люди, — твердо говорит Люси, отстранившись, чтобы посмотреть Куперу в глаза. — Есть люди. А есть чудовища. Как мой отец. Ты… ты же охотник за головами, да? Охотник на плохих парней. Ты мне поможешь? — Мои пули к вашим услугам, мэм, — усмехается он. Люси уже не может вспомнить, из какой киноленты эта реплика. Это не так важно. Она знает слишком много крови, боли и отчаяния, чтобы верить в сияющего улыбкой шерифа. Казалось бы, на несколько смертей больше — и мир выглядит совсем другим. Это все ложь. Ее отец был лжецом, который уничтожил мир — дважды. И если слово «справедливость» еще хотя бы что-то значит, она обязана найти отца. Рассчитаться. Но пока Люси предпочитает спрятаться в объятиях Купера. Она больше не вернется домой, она уже знает это. Она может попытаться найти новый дом в этом безумном мире. Может быть, уже нашла.